<<

Спор о терминах

Василий ФИЛИППОВ В какой степени правомерно то сугубо расширительное значение термина «расизм», которое вводит Владимир Малахов? В какой степени это лингвистически обосновано? И не затруднит ли это окончательно взаимопонимание в нашем коммуникативном пространстве? Так же как теперь уже совершенно не понятно, что хочет человек сказать, когда он пишет о нации, народе, этносе.
Читаешь и не понимаешь, единомышленник это или оппонент. Сергей СОКОЛОВСКИЙ Для меня лично нет проблем, какие слова употребляет тот или иной автор, — это его дело. И с какими значениями... «Занято» ли слово, то есть имеет уже устоявшееся значение, а он туда вкладывает собственное, или нет, меня это ни в малой степени не волнует, потому что я считаю, что термин живет только в авторских терминосистемах. Никаких других не существует. Хочешь понять — читай автора. Если автор выстроил свою терминосисте- му некорректно, внутри нее существуют какие-то проблемы, то в рамках этого конкретного, локального текста или авторского дискурса можно предъявлять претензии. Какие-то там переносы между дискурсами в этом смысле не выстраиваются. И, в общем, таких претензий и нельзя предъявить. Мы зачастую путаем два вида терминосистем: одни технические, где однозначность просто обязательна, потому что там если не тот винтик или не по тому ГОСТу — самолет не полетит; другое дело — научный дискурс, где все обсуждаемо. И где если концепция красива, то можно простить за старые слова с новыми значениями. Но это не относится к этому конкретному случаю расизма. Если говорить о конкретном случае расизма, то, мне кажется, никаких однозначных трактовок нет, а расширительных много. Были дискуссии, обсуждать ли как случаи расизма взаимоотношения между разными европейскими обществами и так называемыми мигрантами? Случаи ли это расизма или новые технологии власти, которые можно концептуализировать как-то иначе? Но это же научные вопросы, вопросы для научного анализа.
Если окажутся какие- то прорывы и интересные идеи у тех людей, которые рассматривают это как особый вид расизма, мы будем только радоваться. Если мы увидим в альтернативных построениях эти взаимоотношения как новый вид власти, — я и это буду приветствовать. Алексей СЕМЕНОВ Дисциплинарные науки сильны тем, что строятся на понятийных аппаратах, которые всеми разделяются, то есть понимаются более-менее одинаково. Это именно то, вокруг чего мы бьемся: некие определенные конвенциональные восприятия понятий, определений и т. д. Если этого нет, то как вообще строить дискуссию? Каждый раз в каждой аудитории начинаем сначала уточнять понятия, на что уходит уйма времени, и вообще не добиваемся результата? Вот такой парадокс-вопрос — что делать? Сергей СОКОЛОВСКИЙ Мне все время кажется, эти опасности непонимания преувеличиваются. Во-первых, если человек не понимает, а хочет, желает понять, он всегда сможет в диалоге с автором уточнить все это. Ведь все предъявлено, что называется, либо в речи, либо в тексте. Если предъявлено более или менее ответственно, то можно разобраться, какие смыслы человек вкладывает. Оказалось непонятным — можно переспросить. Я не вижу здесь сложностей принципиального характера. Все время ведь происходят сбои в коммуникации, постоянно, потому что каждый человек несет свою идиому, свой язык, вообще говоря. Лингвисты просто не нашли еще, как бы не отваживаются прийти, опуститься в своем расчленении человечества, в своих классификациях до уровня человека, хотя и знают, что каждый человек несет собственный язык. Но как-то при этом мы все же общаемся. И вот этот феномен общения мне внушает оптимизм, что и в случае частных словарей, научных мы все-таки будем друг друга понимать. Если все время призывать держаться традиций — мы тогда остановим науку. Мы будем собирать самолеты с правильными винтиками, которые полетят, но в смысле мышления — мы его остановим, как только запретим людям вкладывать новые смыслы в старые понятия, допустим. Или мы пойдем по пути постоянного изобретения неологизмов.
Ведь я не против того чтобы использовался термин «раса» или термин «антропологический тип», хотя «антропологический тип», мне кажется, удачнее, уместнее и точнее. Я против реификации этих понятий, когда классификационные конструкты (очевидные) наделяются независимым бытием, на них навешиваются еще, так сказать, ярлыки особых психических или духовных качеств. А что это такое, «менталитет» или «национальный характер», как не обусловливание духовных или психических качеств некими физическими, потому что с нашими приморди- алистскими трактовками этничности это и есть расизм, то есть оба постулата здесь складываются в расистскую концепцию... Виктор ВОРОНКОВ Все-таки вопрос с терминами остается неясным. Я могу привести пример одного своего коллеги, который в начале 1990-х годов выступал в Германии с исключительно интересным докладом, связанным с трансформацией в России. Я был восхищен этим докладом, подошел к своему немецкому коллеге и спросил, как ему это понравилось. Он сказал: «Эго, вероятно, очень интересно, он говорил много необычных вещей, но я совершенно не понимаю, что с этим сделать и как это встраивать в то знание, которое разделяет наше сообщество. Это какой-то самородок, который говорит на своем языке, непонятно, как перевести на привычный нам язык. Понятия, которые он употребляет, рождены им самим». В общем, сложилось в нашем научном сообществе такое положение, что действительно существует ряд словарей, мы знаем, как переводить из одного в Другое. И важнейшая наша задача — это позиционировать наше знание, результаты нашего исследования, когда мы делаем сообщения. И мы не вообще употребляем термины, а говорим, что мы придерживаемся вот такой позиции, такой-то школы, такой-то парадигмы. И тогда все понимают, на каком языке мы начинаем говорить. Вот Лена Филиппова мне скажет что-нибудь про этнос, и я сразу понимаю, что она позитивист... И если я стану критиковать ее, то в том же позитивистском языке, а не исходя из того, что я феноменолог. Мне кажется, что обязательно нужно договариваться, терминами из какого словаря мы говорим.
Количество словарей ограниченно, и мы не должны каждый раз много читать конкретного автора или долго с ним разговаривать, чтобы понять, что он еще за новый термин изобрел. Пусть он только укажет словарь. Сергей СОКОЛОВСКИЙ Сомнения понятны. Я вспомнил сразу... может быть, я пе прав в диагнозе... вы не про Элиаса говорили? Не про Норберта Элиаса, нет? Крупный социолог, создавший собственный словарь. И что с этим делать? Либо ему доверять, и ученики, так сказать, понесут это знание, в котором, действительно, много интересного, в будущее; либо не принимать на тех основаниях, что его концептуализация закрыта массой неологизмов, новаций — не только терминологических, но и понятийных, и его смыслоразличсния оказываются для нас пустыми. А вот эта интенция, которую бы я назвал как логоцснтристскую или филологоцентристскую — попытаться выстроить новую всеобъемлющую концепцию, в которой было бы все ясно и понятно, то есть еще один метанарратив, который, так сказать, упорядочивает все наличное знание, исходит, конечно, из концепции кумулятивности знания, которое оспаривается многими сегодня. Когда я говорю «многими», я имею в виду Т. Куна, допустим, с его идеей смены парадигм, или П. Фейерабенда, или идею французской философии, которая продолжает бороться с метаиарративами, как Ж.-Ф. Лиотар, или с логоцентризмом, как Ж. Делез. Мне кажется, что нам не хватает вот чего. Нам пе хватает, условно говоря, психоаналитической истории науки; потому что наши собственные вожделения власти не позволяют увидеть, что быть понимаемым — это не значит распространить свою концепцию на всех остальных или, так сказать, встроиться в некое сообщество, которое говорит на одном языке. Я все время хочу подчеркнуть, что для того, чтобы быть понятым, нужно только желание и ответственность за собственные смыслы. И все. А почему-то существует некая боязнь по поводу того, что одни и те же слова наполняются разными смыслами, или придумываются новые слова для обозначения старых понятий. Ведь как только происходит это опознание, — ага, в этом старом слове совершенно иной смысл ?— это повод, для того чтобы заинтересоваться, может быть, гам как-то интересно связанные новые идеи.
Василий ФИЛИППОВ На мой взгляд, поиски общего языка в науке просто необходимы. Действительно, терминологический разнобой стал таким удручающим, что мы перестаем порой понимать друг друга. Сергей говорит, что, дескать, это — «интимное» дело каждого. У каждого — свой категориальный аппарат, и всяк просто должен корректно его описать. Бели бы всс пишущие об этничности так и поступали, я бы с этим согласился. Но ведь на ниве нашей науки подвизается огромное число «специалистов по национальному вопросу». Какая-нибудь госпожа Болтенкова, размышляя об этническом федерализме, в слово «нация» вкладывает в разных контекстах абсолютно различный смысл. И попять, что она при этом хочет сказать, просто невозможно. В результате совершенно несостоятельна любая научная критика подобного рода творений. Видимо, чтобы преодолеть категориальный разнобой, надо на каких-то этапах развития науки договариваться о смыслах, заключать своего рода конвенции. Елена ФИЛИППОВА На мой взгляд, некоторые явления, которые объективно существуют, описываются не теми понятиями, которые реально отражают суть этих явлений. И поэтому мне хотелось бы предложить обсудить такие понятия, которые очень широко фигурируют во всевозможных текстах — ив научной, и в околонаучной, и в общественной литературе. Это такие понятия, как «коренное население», причем не только в значении «коренные малочисленные народы», как это зафиксировано в конвенциях, но и, например, «коренное население Пермской области» или «нации и народности Ы-ской области», или «национальные и межнациональные отношения», «национальная напряженность» и т. д. Что такое национальная напряженность, я просто никак попять не могу. Невозможно понять — она то ли есть, то ли нет. Но вот следующие вещи: «национальные СМИ». Имеются в виду газеты, журналы, радиопередачи, условно говоря, татарские, башкирские, чувашские... Понятно, что понятие «национальные СМИ» должно бы означать средства массовой информации данного государства. Чем заменить этот термин, описывая реально существующие газеты, передачи и так далее? «СМИ на языках этнических групп»? Но они часто функционируют на русском языке, и тем не менее это татарские, немецкие и пр.
СМИ — по своей тематике, целевой аудитории и пр. «Газеты, издаваемые национальнокультурными обществами»? Нет, это тоже не всегда так. Термин «национальная школа» тоже мне очень нравится. Получается, что «национальная школа» — это не система образования, существующая в государстве, а... нерусская школа. Что делать с понятиями «родной язык», «национальный язык»? А какой еще бывает язык? Распространенное клише «русский и родные языки» подразумевает, видимо, что русский язык родным быть не может ни для кого и никогда. Почему я считаю, что это важно обсуждать? Потому что по долгу службы через мои руки проходит очень много текстов, в которых вся эта лексика идет сплошным потоком. Если так все и публиковать, да еще и под академическим грифом, — это означает затверживать в сознании совершенно неадекватный понятийный аппарат. В то же время, те проблемы, о которых люди пишут. имеет смысл обсуждать — то же развитие образования, обслуживающего потребности каких-то лиц, принадлежащих к меньшинствам, те же СМИ и так далее. Но на каком языке об этом говорить? Сергей СОКОЛОВСКИЙ Понятийный аппарат сам нуждается в деконструкции. В частности, рассматриваемый мною дискурс конституционного права неоднороден настолько, что возникает сомнение, что мы находимся в едином дискурсивном поле. Непонятна хронологизация этого поля, потому что непонятно, в каком времени мы находимся. Разные фрагменты его можно датировать разными историческими периодами. Рассуждая сейчас о неоднородности дискурса (я должен, наверное, употреблять множественное число — дискурсов), я хочу отметить, что сама эта неоднородность является одной из предпосылок, правда, не самых сильных, которая используется для создания различных режимов для разных категорий населения. Если посмотреть на весь корпус нашего права в этой области регулирования этнических отношений, то мы увидим, что там есть разные категории населения. Если мы еще сюда подключим и международное право, и российское право, зафиксированное не только в текстах конституций, но и в вытекающих из этих конституций законов как федерального уровня, так и местного, мы увидим, что разные категории населения наделяются разными объемами прав и обязанностей. И фактически (по крайней мере, в социологическом, а не правовом смысле) это означает, что созданы различные режимы гражданства для этих категорий. Игорь КУЗНЕЦОВ Я хотел бы в рамках дискуссии сделать небольшое сообщение, которое я назвал бы «“Тени классиков” и “читающие политики” о некоторых национальных вопросах: турки — хемшилы — армяне». В этой истории три действующих лица: ученые «специалисты по межнациональным вопросам»; власть, особенно местная; одна из групп так называемых «турок-месхетинцев». Сообразно «здравому смыслу», институализировавшемуся никак не позднее XIX века, нации и народности (последние отличаются от первых тем, что в отношении их просто не поднимается язык сказать «нации») БЫЛИ, если не ВСЕГДА, то уж во всяком случае, очень долго, и само существование таких подразделений Homo Sapiens, как «русские» и «турки-месхетинцы» — вполне реальный факт. Словом, разодетые в пестрые костюмы мужчины и женщины, которые пляшут во время фестивалей, специально для них устраиваемых, — результат «акта божественного творения». Все так, как будто бы средневековый монашеский спор номиналистов и реалистов каким-то образом уже закончился и притом в пользу последних! Идея врожденности наций, почерпнутая во французском ренессансе, через 150 лет, состарившись в виде «теории этноса», доковыляла до научно-исследовательских институтов системы АН СССР. Понадобилось еще лет десять, чтобы «старушку» признали политики и национальные идеологи. Но вот беда, именно когда интеллектуальные волнения вроде бы улеглись, к старту подоспела очередная «новенькая» (но, честно сказать, уже опять с изрядными морщинами) идея. Не случайно на последнем Конгрессе этнологов и антропологов России, что был в сентябре в Нальчике, на секции теории науки (sic!) только и говорилось что об эссенциалистах (те, кто вериг в незыблемость «этноса» и свои корни) и конструктивистах (те, кто в »том сомневается и, наоборот, считает, что национальное самосознание весьма подвижно и что нации и «этносы» вовсе не похожи на вековые дубы). Спор, в общем-то, начала семидесятых. «Турки-месхстинцы» начали переселяться в Краснодарский край, на территорию четырех районов, попарно граничащих друг с другом (Абинского и Крымского, Белореченского и Алшеронского), в основном из Узбекистана после ферганских событий 1989 г. Разные оценки численности их здесь от «мемориал ьской» до «официальной», выраженной в газетах, колеблются в пределах 13—20 тысяч человек274. Турки никогда не имели статуса беженцев. Попав в Россию еще до распада СССР, тем не менее в массе своей они не получили нового российского гражданства, как и полагающейся по законам Российской Федерации регистрации по месту жительства (прежде прописки). А в условиях Краснодарского края, на территории которого долгое время действовали законодательные акты, явно противоречащие российской Конституции, это означает, что они не имеют законных прав на недвижимость, которой пользуются; не принимаются на работу; не получают паспортов; их браки не регистрируются; им не выдают свидетельств о рождении и т. д. и т. п. Ничего, по сути, не изменила и «охота на ведьм», организованная в мае- июне 2000 г. федеральной властью против регионального законодательства, нарушающего Конституцию. Устранение противоречий более чем в 50 законодательных актах Краснодарского края закончилось законодательной же инициативой по внесению в Госдуму проекта Федерального закона «О миграции в Российской Федерации», предпринятой 6 декабря 2000 г. Краснодарским краем и Республикой Адыгея. Позволю себе предположить, что законодательные «ошибки», о которых упоминалось выше, тоже появились не случайно. Длительный период безраздельного господства науки в органах краевой власти и местного самоуправления, напряженной работы всех отделов и комиссий по национальным вопросам дал свой эффект. Были сотворены целые теории о демографическом балансе этнических групп в регионе и о культурной несовместимости «коренного» (читай «славянского») населения и мигрирующих «лиц кавказской национальности». Все логично: если «этносы» существуют, то, значит; их можно потрогать. Если они осязаемые, то, значит, при столкновении будет больно. — Наливаем в колбу два противоположных по химическому составу вещества и... взрыв! Или подсоединяем неправильно два проводка и... замыкание! Или позитивный образ: прививаем рожь пшеницей — ничего не получается! Лидеру «турецко-месхетинского» общества в станице Варениковской принадлежит чудный афоризм: «Мы, турки, помогли возродить казачество, а теперь казачество должно помочь нам вернуться на историческую родину». Казачество — основной оппонент турок. Казачество, как и другие «этносы», придуманные на партийных слетах — уйгуры, алтайцы, казахи, таты-иудаис- ты, — «турки-месхетинцы», несомненно, конструируемая общность. Их актив группируется вокруг нескольких общественных организаций — «Умид», «Хсна», Краевое отделение Международного общества месхетинских турок «Ватан», — из которых наиболее структурировано последнее. Идеологи «Ва- тана» и просто читающие люди настаивают на другом самоназвании — ahisha tiirklari («ахалцихские турки»). Они имеют в виду то, что районы Грузии, откуда их депортировали (Ахалцыхский, Аспинзский), в Османское время входили в границы Ахалцихского пашалыка Турции. Напротив, грузинская сторона приучила всех называть эту группу населения «месхетинцами», чтобы подчеркнуть, что эти же самые районы, служащие современным туркам исторической родиной, некогда были Месхетией — исторической провинцией Грузии, и что это никакие не турки, а отуреченные грузины. Но действительность еще запутаннее — среди тех, кого мы называем «тур- ками-месхетинцами», есть не только потомки депортированного Сталиным населения из Месхетии, независимо от того, кем были их предки, но также еще целый ряд других групп: кочевники-терекеме, которые по языку и культуре ближе азербайджанцам; лазы и аджарцы из Батуми, лишившиеся своего языка и перешедшие на турецкий; поша — аджарские цыгане; наконец хемшилы. У каждой из них своя история, свои требования. Например, если «грузинская Сибирь» — Месхетия действительно до сих пор пустует, то перспектива возвращения последних четырех групп, депортированных из окрестностей курортного Батуми с высочайшей плотностью населения и застройкой из пансионатов и многоэтажных домов, не больше, чем если бы убыхи и садзы, живущие сейчас в Турции, добивались своей репатриации в центр Сочи. Естественно, люди, которые ратуют за жесткие меры, не интересуются этими различиями. Для них представители всех этих групп в лучшем случае просто турки, в худшем — «чурки», «черные», «лица кавказской национальности». В августе 1997 г. в поселке Виноградном Крымского района за якобы имевшее место изнасилование на почве педофилии выселили две семьи «ту- рок-месхетинцев». Оказалось, что на самом деле это были тюркоязычные аджарцы и крымские татары. О хемшилах особый рассказ. В настоящее время подавляющее большинство исследователей считает их потомками мусульманизированной части ам- шенских армян, сохранившими родной армянский язык275. В XIX в. они населяли восточные районы Трапезундскош вилайета Турции (Лазистан). В 1878 г. по Сан-Стефанскому мирному договору самая восточная часть территории турецкого Лазистана вошла в состав Российской империи, образовав Батумский округ. В двенадцати из перешедших под новую юрисдикцию селах проживали хемшилы. 25-26 ноября 1944 г., по решению Государственного комитета обороны, они вместе с греками, курдами, турками были высланы из Аджарии в Кыргызстан и Казахстан как «неблагонадежное население». В 1982-1984 гг. 22 хемшильские семьи переехали из Кыргызстана в Апше- ронский район и примерно в это же время вместе с первыми семьями турок, курдов и др. — в станицу Пшехскую Белореченского района Краснодарского края. После узбекско-киргизского конфликта в 1990 г. из Ошской и других областей Кыргызстана сюда бежало еще несколько десятков их семей (по данным Александра Осипова, было около 200 семей276). Как и сотни лет назад хемшилы не знают, кем им быть. Многие соотносят себя с турками, другие в равной мере считают себя турками и хемшилами. Все это закреплено и в официальных документах: у очень многих хемшилов в советских внутренних паспортах в графе «национальность» стоит запись «турок» или «турок-хемшил». Наконец, и хемшилов и месхетинских турок объединяют ксенофобские настроения их соседей. Во всех основных требованиях «ватановцев» хемшилы фигурируют как одно из их подразделений. Но попав в Краснодарский край, хемшилы обнаружили, что их «родной язык» является родным и для их новых соседей-армян. Хемшилы и амшен- ские армяне живут на соседних улицах и в одних и тех же кварталах. Активисты амшсноармянских общин несколько раз уже предпринимали попытки устроить нечто типа дискуссии или круглого стола с расширенным представительством хемшилов. Основная идея подобных акций — «просветить» хемшилов в том, что их предки были амшенскими армянами и что благом для них сегодня будет постепенный отказ от ислама и «возвращение» в Армянскую церковь. И дело вроде бы сдвинулось с точки. Отдельные лидеры хемшилов поняли, что добиться своих прав, идя в одном строю вместе с турками, уже невозможно. Надо выбирать. Если сбудется когда-нибудь вторая часть афоризма о взаимопомощи турок и казаков в вопросах их самосознания, то на «историческую родину», в Месхетию, турки могут поехать и без хемшилов. А значит, при помощи опять-таки ученых и политиков нет-нет да и возникнет еще один новый «этнос». Правда, с его научной классификацией перед учеными встанут обычные проблемы, например, такая: считать ли хемшилов, как армян, палеоэтносом (так сказано в последней энциклопедии народов России) или же, как турок — сравнительно молодым народом (с XV в.)? Юрий ДЖИБЛАДЗЕ Меня интересует вопрос о том, как какие-то элементы языка из инструментов описательных становятся предписательными, нельзя рассматривать как исключительно академический. Скажем, на уровне политики «регулирования миграции» или деятельности правоохранительных органов, исходя из поня тия, например, «азербайджанская преступная группировка» или «азербайджанская этническая преступность», делается вывод, что нужно создавать специальный отдел, который занимается «этническими» преступными группировками. Потом делается вывод, что на самом деле прописка н паспортная система нужны потому, что люди этой этнической группы склонны к преступному или нелегальному образу жизни — не регистрируются, например, и нужно их проверять. Тогда и возникает дискриминационная практика. Возникают такие механизмы, как face control или racial profiling. Людей останавливают на улице, заведомо предполагая, исходя из принятого языка, из постоянно повторяемых экспертных или официальных слов, что «азербайджанцы» предрасположены к какому-то противоправному поведению. Это гипотеза, я не утверждаю, что буквально так, по прямой цепочке, все и происходит в жизни. Но исходя из этой гипотезы, мы и собирали нашу конференцию с целью (это была одна из целей) посмотреть, как академический язык в разных сферах — социологии, антропологии, этнологии, конфликтологии и так далее, — транслируясь в политическую, общественную и так далее практику, приводит не только к расистскому дискурсу, но и к дискриминации. Виктор ВОРОНКОВ Мне не хотелось бы, чтобы мы дискутировали понятие «расизм». Мы должны, может быть, договориться о том, что это достаточно широкое понятие, которое претерпело эволюцию в течение XX века, и сегодняшнее понимание расизма намного шире, чем то, которым мы привыкли пользоваться. Мы опираемся па некоторую новую традицию, которая особенно подробно изложена в работах Т. ван Дайка и Стюарта Холса или Майлза, например, формулировки расизма которого приводит ряд словарей. Я вспоминаю пресс-конференцию после первой, годичной давности конференции неправительственных организаций. Самый бешеный отпор со стороны одного из участников, кажется корреспондента «Коммерсанта», вызвало утверждение, что наша страна является расистской, наше государство является расистским. Естественно, если иметь в виду привычное значение понятия «расизм» — «человеконенавистническая идеология» и т. п., то сложно доказать его применимость к российскому контексту. Я бы сказал, что только отдельные радикалы готовы признать, что они «расисты». Мы имеем дело с тем, что принято обозначать как «современный расизм» или «культурный расизм». На уровне лексики и риторики он имеет мало общего с «традиционным расизмом», однако, как показали в своих докладах Владимир Малахов, Сергей Соколовский и другие, имеет много общих допущений и ментальных клише. У людей, полагающих себя «нормальными», это всегда вызывает отпор. Но наши естественные наблюдения и результаты целого ряда исследований показывают, что расистское мышление в России доминирует. Мы вынуждены признать, что современный расизм в нашем обществе не проблематизирован, он (вос)производится в процессе социализации: через разговоры в семье, детские книги, через школьные учебники, масс-медиа, про- фессиональныс экономические и политические дискурсы и т. д. Эти дискурсы развиваются людьми большинства, институтами большинства, они укрепляют сознание и практики превосходства одних групп над другими. И поскольку мы живем в этом дискурсе, то нам трудно посмотреть на проблему со стороны, у нас нет (или почти нет) другого языка. Мы должны отстраниться и посмотреть на все из другой перспективы. И мы используем опыт исследований, проводимых в других странах, выводы, которые были сделаны на другом эмпирическом материале, но, конечно, в фокусе внимания российский контекст развития дискуссии об «эгнических»/«расовых» различиях. Мы поставили перед собой задачу, как Мюнхгаузен, вытащить себя за волосы из болота, пытаясь каким-то образом отстраниться и посмотреть со стороны на нас самих и на других представителей «элит», которые развивают основные политические концепты, вырабатывают важные для множества людей решения и способы контроля за выполнением этих решений. Когда мы говорим о расизме снизу, мы должны помнить, что этот расизм подготовлен элитами, он определяется, дефинируется на макроуровне, в языке власти большинства, и потом воспроизводится, реализуется на микроуровне в непосредственной коммуникации. Владимир МАЛАХОВ Мне кажется, надо проводить четкое различие между конструктами социальными и конструктами теоретическими. Когда мы говорим, что нечто есть конструкт, надо понимать, в каком смысле это конструкт, где он существует — в общественных отношениях или в теоретических построениях. Хотя Виктор и предложил «запретить» обсуждать содержание таких понятий, как «расизм», дабы избежать спора о словах, все-таки трудно этому запрету полностью последовать. Этот спор по поводу реальности «расы» напомнил мне спор о реальности «этничности». «Этничность» (понятие «этничность») нельзя отменить. Мне кажется, что одним из высших пунктом нашего обсуждения была реплика Виктора, где он нам предлагал отказаться от термина «этничность». Это так же хлестко и эффектно, как призыв В. Тишко- ва забыть о нации. Если захотеть провести какую-то пиаровскую акцию этого мероприятия, то лучшего не придумать: пусть в газетах напечатают, что собрались в Питере какие-то экстремисты и сказали, что нужно забыть об эт- ничпости. По-моему, очень хороший ход. Хотя я, конечно, вульгаризирую: предложение Виктора касается лишь языка науки, языка общества это не касается. Подобные «запреты» — это наши собственные конвенции. Надо подумать, какая стратегия здесь была бы оптимальной. Так вот, мое предложение в этой связи — найти компромисс между двумя крайностями. Достаточно очевидно, что па уровне фенотипа различия есть. Называть их расовыми или не называть, но они есть. Они фиксируются нашим взглядом, независимо от наших идеологических предпочтений. Я думаю, отрицать их бессмысленно. И дело заключается не в отрицании или утверждении различий, а в их интерпретации. Расизм начинается там, где эти различия определенным образом интерпретируются. Виктор ШНИРЕЛЬМАН Вот раздаются голоса: «этнос» — это плохой термин, в нем все дело, давайте перестанем использовать этот термин, и все будет хорошо. Я хочу привести один небольшой пример. В первой половине XX века на Западе очень активно использовался термин «раса». Мы уже здесь упоминали научный расизм, который был тогда очень популярным, очень сильным течением. Двадцать лет Эшли Монтэгю боролся против термина «раса» и писал буквально следующее: давайте вместо «расы» введем термин «этническая группа», это — термин нейтральный, не нагруженный какой-то ценностной информацией; давайте его введем, и все будет нормально. Что мы видим сейчас, когда все вокруг пользуются этнической терминологией? Решило ли это проблему? Так в терминах ли дело? Может быть, стоит говорить не столько о терминах, сколько о концепциях в целом, о картине мира, которая создается государственной машиной и транслируется на общество через школу и СМИ? Я сейчас рискую быть обвиненным в том, что я недостаточный конструктивист. И тем не менее я приведу сейчас один любопытный пример, который, кстати, касается и дискурса повседневности. Было время, когда рядом с моей квартирой была коммунальная квартира. Там жили две семьи: одна мордовская, а другая карачаевская. В мордовской семье очень любили свинину. В квартире была единая кухня. Так что эти люди все время там жарили свинину. Карачаевцы, как вы понимаете, мусульмане. Можете себе представить напряженную обстановку, которая там складывалась. Значит, культурный фактор влияет или не влияет? Значит, можем ли мы отказываться так уж радикально от роли культурного фактора? Владимир МАЛАХОВ Это как раз к вопросу о феномене, который называется культурализация социального. Действительно, ссли мы хотим продвинуться в своей деконст- руктивистской практике дальше, то вслед за «этносом» должны последовать «культура» (культура, понятая в эссенциалистском смысле) и «культурцент- ризм» как вариант или как политкорректный заместитель этноцентризма. Что я имею в виду? Отношения, в которые вступают люди, противоречия, которые между ними возникают, конфликты, которые могут между ними разгораться, — это часто отношения, противоречия и конфликты самого разного рода. Бытовые, экономические, правовые и т. д. У них может быть, а может и не быть составляющей, которую мы называем этнической, но сейчас очень стало модно их «культурализировать» — перетолковывать их в терминах культуры. Здесь таится очень серьезная опасность. И аналитическая работа социологов могла бы состоять в том, чтобы эту опасность отслеживать. Параллельно с этой опасностью существует другая, тоже вскользь здесь упоминавшаяся. Это «морализация» социальных феноменов, перетолкование социальных проблем в проблемы моральные. Виктор ВОРОНКОВ Недавно на конференции в Казани разговор без конца варьировал вокруг границы «татары — русские», мол, такая культура — fie такая культура. Будучи знаком со многими людьми, которые называют себя «татарами», либо которых другие называют «татарами», я не находил ничего такого особенного, что бы их отличало от тех, кого считают «русскими». Дело в том, что в российских городах повседневные практики одинаковы, к каким бы «этническим» группам мы ни относили конкретных людей. Эти практики обычно различаются по другим признакам — по уровню образования, по принадлежности к определенному милье. И я тогда вспомнил, каким образом Соссюр когда-то описывал трансформацию возникновения романских языков. В Римской империи латынь существовала как язык империи. Потом империя распалась, связи между отдельными частями империи были разрушены, язык на разных территориях различным образом трансформировался. Так что сегодня можно сказать, что латынь продолжает существовать в различных ипостасях: во Франции как французский язык, в Испании как испанский, в Румынии как румынский и так далее. С культурой примерно то же самое. Культура вообще одна, но на разных территориях она проявляется в разных формах с какими- то особенностями. И действительно, жители Казани живут, может быть, не совсем так, как жители Петербурга или Баку, или Чикаго; но в принципе их культура является частью общей человеческой культуры при всех ее локальных особенностях. Поэтому мы должны не наклеивать этикетку «татарская культура», акцентируя внимание на поиске границ и различий, а обсуждать особенности культуры жителей такого-то города или такой-то местности. Понятие «культура», по моему разумению, достаточно вредное. Я бы подчеркивал, что мы все принадлежим к одной культуре, и говорил бы о субкультурах. Здесь кроется принципиальное различие. Когда мы говорим «субкультура», то это отношение «интра» — внутри чего-то общего, различия внутри одного, акцент делается на общем, а не на особенном. А когда мы говорим «культура», то это «интер» — это акцент на различиях, выстраивание границ между различными общностями. Понятие «культура» в этом смысле постепенно замещает справедливо выброшенное из употребления понятие «раса» и начинает выполнять его функции. Какой вывод я хотел бы предложить из того, что сказал? Первая задача создания нового дискурса — это демифологизация, деконструкция границ. Наш язык должен не воспроизводить их постоянно, а разрушать. И меньше обобщать и меньше типологизировать, а рассматривать, когда мы что-то анализируем, конкретных людей, конкретные случаи, конкретное поведение, конкретные процессы. Юрий ДЖИБЛАДЗЕ Мы, конечно, понимаем, что не в словах дело. Если мы удалим из дискурса «этничность», «культуру» и еще что-то подобное, то всегда найдется кто-то, кого будут дискриминировать каким-то другим признакам. Холокост — достаточно яркий пример. Уничтожали ведь не только евреев или цыган, кото рых можно описать как бы по этническому или религиозному признаку. Уничтожали и инвалидов, и геев, и умственно отсталых, и людей не с тем размером головы... На самом деле таджиков в России бьют не потому, что у них в паспортах написано «таджик», а потому, что те, кто их бьет, считает их чужими. Всегда найдется какой-нибудь субститут. Мы должны из этого выводить более общие размышления о дискриминационном дискурсе и соответственно практиках. Андрей ТУЗИКОВ На мой взгляд, то, что сегодня проявляется в таких жарких дебатах и на академическом уровне, и на политическом, и на обыденном в форме национально-этнического, это не что иное, как проблема, связанная с фундаментальным социологическим законом, а именно разделением любого социума на «мы» и «они». Насколько это вообще в принципе преодолимо? Можно ли представить себе развитие общества вне постоянного конструирования бинарных оппозиций в стиле «мы» и «они»? Владимир МАЛАХОВ Эти группы — «мы» и «они» — постоянно формируются в разных условиях, под влиянием разных обстоятельств. Это расслоение будет проходить всегда, но весь вопрос в том, чтобы не утратить способности его релятивизиро- вать, ставить под вопрос естественность этого деления. Не бывает одной ситуации, которая раз и навсегда установила границы «мы-группы», отличив эту группу от всех возможных «они-групп». Эта граница может проходить по этническому или, скажем, по половому признаку. Вы знаете, как влиятельны сегодня гендерные дискурсы. У нас феминизм еще вялотекущий, а на Западе это очень активное движение, там можно встретить немало людей, воинствующих феминисток, для которых человечество состоит из «нас» («женщин») и «их» — «мужчин». У нас почему-то считается, что в каждом индивиде есть некий глубинный слой, и слой этот — этничность. И он все определяет. Вот родился я русским — и все, я только и буду делать, что искать «мы-солидарность» в русских, а во всех нерусских видеть априорно угрозу моей русскости. Родился я нерусским в России, значит, я в русских буду видеть колонизаторов или что-то в этом роде. Андрей ТУЗИКОВ Я как раз и думаю, что этничность — это и есть проявление этого глубинного процесса, отражающего постоянную фрагментацию общества на «мы» и «они». Владимир МАЛАХОВ Я совсем не уверен, что это глубинный процесс. Я думаю, надо отследить условия производства этничности и выяснить, почему так сложилось, что этничность у нас стала играть именно такую роль. Мне кажется, что ответ на этот вопрос — как случилось, что этничность превратилась в институт, един ственный эффективно работающий институт в постсоветских условиях — все- таки существует. Как случилось, что это единственный ресурс коллективной мобилизации? В самом деле, за что можно было уцепиться с развалом той системы легитимности, которая распалась в 1991 году? Мне кажется, это более или менее описано. Исследователи нашли адекватное объяснение, но его надо еще доводить до общества, а значит — до масс-медиа. Здесь деконст- руктивная практика, на мой взгляд, в высшей степени продуктивна. То есть не надо торопиться упрекать тех, кто критикует, в том, что у них нет «позитива». Давайте сначала покажем негатив. Как говорил тургеневский герой: надо сначала место расчистить. Игорь САВИН Я хотел попросить Владимира Малахова прокомментировать ситуацию, которая сложилась в моем родном Казахстане. В течение ряда последних лет на высшем уровне руководства страны и среди консультантов вокруг Назарбаева стало немодно употреблять слова «национальность» и «этнос». Сейчас все это заменено на «многокультурность», «мультикультурность», «межкультур- ность». В декабре прошлого 2000 года Назарбаев выступил с речью, где были такие вещи: — У нас нет этнической идентичности, мы гордимся тем, что у нас люди ощущают себя прежде всего казахстанцами, мы работаем на гражданскую идентичность, — то есть весь набор того, о чем мы как бы должны мечтать, исходя из ваших... да и из моих тоже представлений и чаяний... Как бы все есть, что нужно? Все присутствует, все как положено. При этом ни на йоту не изменилась ни кадровая политика, ни языковая, ни дискурс на низовом уровне. Такие же пещерные представления сохраняются и работают. Как быть? Что сделать здесь? Владимир МАЛАХОВ Дело в том, что дискурс мультикультурализма очень даже эффективно может быть использован как вариант этнонационализма. Об этом уже не раз писали. Я очень благодарен, кстати, Юрию Джибладзе за то, что они на своих сайтах — www. tolerance, ngo. ru и www. demokratia. ru — помещали мои статьи из «Русского журнала» и других изданий, которые потом вошли в мою книгу277. В одной из этих статей я как раз останавливался на функционирования мультикультуралистского дискурса в качестве заместителя этноцентристского. Поэтому я думаю, что в данном случае речь идет просто о риторическом обновлении старых мыслительных практик. Сегодняшние этноцентристы просто увидели, что говорить об этносах или межэтнических, межнациональных отношениях не совсем политически корректно, и нашли новую форму политкорректности, назвав ее «мультикультурализмом». Хотя то, что они понимают под «культурами», это по существу то же самое, что они раньше понимали, скажем, под «этносами». Игорь САВИН Я понимаю это. Но что делать теперь? Владимир МАЛАХОВ Что касается стратегии поведения. Ну что... надо их разоблачать. (Оживление в зале.) Что касается теоретического плана — как теоретики мы должны показать, что, несмотря на новые слова, происходит «вливание нового вина в старые мехи», что термин «культура», ими используемый, это просто эрзац «этноса» или эрзац биологической или квазиисторической константы. «Культура» здесь видится в качестве некой самозамкнутой, самодостаточной данности, вступающей в отношения конкуренции или диалога с другими подобными данностями. Отсюда популярнейшая мифологема, кстати, — «диалог культур». Что под ним имеют в виду? Параллельное существование, сосуществование двух миров. Игорь САВИН Мне как человеку, пытающемуся не только писать что-то на эту тему, но и пропагандировать эти идеи в массах через свою организацию, хотелось бы, чтобы каждый выступающий оставлял полсекунды, чтобы привести механизмы грядущего, альтернативных вариантов, контрдискурса, что ли. Не только предлагать деконструкции... все это понятно, но, может быть, поискать и перспективные поля деятельности, наметить союзников... Понятно, как это делается у наших оппонентов. А как делается по-другому? Известны ли вам положительные примеры в академическом дискурсе, в экспертной сфере? Где еще могут быть источники альтернативных подходов, как вы думаете? В каких сферах общественной деятельности? Оксана КАРПЕНКО Существует альтернативный дискурс, который я назвала «правозащитный», не знаю, насколько это адекватно. Этот дискурс представляет собой разговор о правах человека, из перспективы конкретного человека, сталкивающегося с какой-то ситуацией; описание этой ситуации, как она развивается. Можно говорить о «ксенофобии», рассматривая конкретную ситуацию. Виктор ШНИРЕЛЬМАН Когда эти вещи — ксенофобия, расизм, нетерпимость — возникают и живут на бытовом уровне, это еще не так страшно, как тогда, когда эти вещи поддерживаются государством, государственной политикой. Потому что геноцид и этнические чистки — это следствия поддержки со стороны государства. На бытовом уровне может быть ксенофобия, могут быть какие-то стычки, но они никогда не достигают таких катастрофических размеров. По-моему, это очень важный момент, который в этом дискурсе важно подчеркнуть. Артур ЦУЦИЕВ Это все правилыю... Правильно, что институциональная дискриминация гораздо более опасна. Но тем не менее есть дискриминация спонтанная, есть те формы, те практики дискриминационные, которые скрыты в обыденной жизни и которые исподволь определяют и политику государства отчасти. Скажем, представлять этого обывателя, человека с улицы, чистым реципиентом каких-то образчиков официальных мнений, это значит фокусировать проблему ответственности только на политиках, идеологах, ученых, правозащитниках и т. д. Я уже говорил Саше, что у меня тревогу вызывает это дистанцирование правозащитных стратегий от неформальной дискриминации, которая практикуется, например, в отношении «русскоязычного» населения, — в частности, в северокавказских республиках. К чему это приводит? Это приводит к игнорированию целого пласта проблем и фактически к серьезным ошибкам, в том числе, лидеров правозащитного движения. Говорится, например, о том, что нарастающая эмиграция русских еще до чеченской войны была вызвана безработицей. То есть здесь абсолютное непонимание тех реалий, которые складывались, формировались еще задолго до открытого конфликта. Там не было никаких законодательных актов, которые бы ущемляли права, никаких нормативных актов, принимаемых на локальном уровне. Не было официальной дискриминации. Но тем не менее складывалась определенная структура отношений, которая заставляла одних подниматься с места, думать о том, что эта республика обречена и т. д. И эта практика была совершенно не зафиксирована правозашитниками. Вот в чем проблема. Каким образом можно описывать эту реальность, каким языком возможно это сделать, если мы удалим определенные этнические категории? Если эти категории используются самим населением, описывают эту реальность? Как можно описать фобию, если мы не понимаем фобию? Если мы не становимся на позицию человека, который там живет? И описать фобию по крайней мере как стартовую площадку исследования — с тех позиций, с каких ее описывает сам участник событий. Виктор ВОРОНКОВ Для конструктивиста вся эта проблема вполне понятна. Существует два языка. Первый язык — это язык тех людей, которых исследователь пытается понять. Он идет к этим людям и пытается понять и объяснить, как они конструируют собственный мир, каким языком они его описывают, то есть социолог описывает конструкты первого порядка. Потом исследователь возвращается в социологическое пространство и создает в процессе аналитической работы конструкты второго порядка (то есть собственные конструкты) уже на другом, социологическом языке для своего социологического сообщества. Должен ли быть этот язык его таким же, как язык, которым описывают собственный мир информанты? Разумеется, нет. Если мы исследуем, к примеру, магические практики, то наши информан- ты-целители их описывают в своих представлениях, на своем языке. Но мы же потом не уверяем, что то-то и то-то объясняется сглазом или порчей. У нас есть свой язык, который мы совершенствуем и пользуемся им потому, что хотим точно описать те процессы, те феномены, которые исследуем. Хотя он может быть и тиражирован, и распространен, как это часто бывает, и в среде так называемых обывателей. Какие-то ученые придумали, к примеру, понятие «этнос», так теперь про это знают даже люди совсем не образованные. В этом смысле я ставлю вопрос: должны ли мы свой язык тиражировать за пределами профессионального сообщества? Я думаю, что это не наша задача, хотя, наверное, и полезно бы. Я полагаю, например, что если люди поймут, что мир конструируем, тогда многие проблемы просто исчезнут как таковые, перестанут быть проблемами. Обыватель есть продукт определенной социализации. И представления, и язык, и дискурсы сформированы конкретными условиями. А кто сформировал условия социализации? Элита, власть и, не в последнюю очередь, ученые. И от нас во многом зависит воспроизводство условий социализации и их изменение. Мы должны помнить, что и мы делаем историю, а не только история делает нас. Но вот кто делает историю? Каждый человек создан историей и, с другой стороны, он может делать историю, но не всем дано. Идеи могут возникать у очень многих людей, а вот возможность их формулировать для массового пользования и тиражировать есть очень у немногих, у тех, кто имеет право называть, у властвующей элиты. И мы в эту элиту входим как бы по своему профессиональному статусу — как эксперты, которым дано право называть. Когда я говорю, что мы должны отказаться от понятия «этничность», то я не имею в виду то, что мы должны отказаться от понимания этничности, когда мы описываем конструкты первого порядка. (Кстати, я утверждаю, — благодаря тем исследованиям, которые мы давно проводим, — что повседневные ситуации, когда нечто люди объясняют «этничностыо», крайне редки, хотя нам и кажется, что это бывает очень часто.) Да, люди считают естественным описывать мир в этнических понятиях, потому что мы, ученые, для них этот мир сконструировали когда-то, через учебники тиражировали, только об этом и говорили. И элита с большим удовольствием делит мир по этническим группам, для того чтобы лучше управлять. Но все это не значит, что мы сами должны продолжать все объяснять точно тем же языком (как, например, при изучении целителей мы бы пользовались магическим языком). Ситуация с «культурными различиями», с «культурными границами», с этническими границами, с расизмом зашла так далеко — виноваты мы, ученые, в этом или не виноваты, — что нужно очень сильное лекарство. И если вспомнить Владимира Ильича, то он когда-то говорил, что мы так долго угнетали меньшинства, что надо бы дать им преимущества перед «нами», «титульной нацией». В принципе это ошибочный механизм исправления исторической несправедливости. Но в данном случае я бы особенно рекомендовал подобные радикальные средства, которые, может быть, надолго принимать не надо, но которые полезны для разрушения тех привычных расистских установок, которые существуют в головах не только российских обывателей, но и исследователей. Артур ЦУЦИЕВ А вы можете назвать пример конструктивистского описания ситуации в Северо-Кавказских республиках? Примеры описания конструктов первого порядка? Не примордиалистских — например, в терминах несопоставимых «культуры стыда и культуры вины», «традиционного сознания» и прочего, — а конструктивистские описания? Их нет. Вот в чем проблема. Виктор ВОРОНКОВ Как вы справедливо отметили, их нет. Ученые очень много исследуют и потом описывают тем же языком, на котором говорят их информанты. Есть немало описаний, как видят этот мир представители различных милье в разных местностях Северного Кавказа. Но я что-то не видел исследований, которые бы попытались объяснить эти конструкты первого порядка другим языком. Огромное количество исследований Северного Кавказа в основном еще больше усиливают мифы и еще больше укрепляют границы. Когда это в виде текстов возвращается к жителям Северного Кавказа, то те получают подтверждение того, что они думают правильно, во всяком случае, в «правильных» категориях. А если они где-то в деталях и ошибаются, то их «ученые поправят». Игорь КУЗНЕЦОВ Хотя мы здесь несколько раз ставили в кавычки понятие этнического дискурса, мне кажется, что не до конца ощущаем его закавыченность. Большинство из присутствующих (а я принадлежу к этому же большинству), мы как бы каемся здесь в грехе эссенциализма, или «каем» других, которые за пределами этой аудитории. Но, по-моему, раскаяние будет неполным, если еще в одном не покаяться. В том, что мы часто стараемся превратить концепты, которые здесь звучат, в нечто универсальное, универсалистски понимаемое. У моей ремарки есть оптимистическое начало. Оно вот в чем. Если даже посмотреть на географию распространения всех этих классификаций, то получается что использует «этнический» дискурс меньшинство. Мы уже называли Соединенные Штаты как страну, где больше распространен расовый дискурс, чем этнический. А ведь не так же на самом деле. Если говорить о взаимоотношениях в правовом поле: государство, федеральные власти и резервации, — то там будет больше национального дискурса, а этнического почти нет. Если говорить о взаимоотношениях федеральной власти и мигрантов, там больше этнического дискурса, но национальный тоже присутствует. И все это описывает единая схема, которую неуклюже называют расовой, или расистским дискурсом. Появились в последней переписи «филиппино» и так далее — но это же не расы, это компромиссы между одним дискурсом, вторым и третьим. Это США — культура, близкая нам, и близкая нам академическая традиция. А если говорить о Китае? Китаец, когда пишет, не звуки читает, а считывает рисунок. Там своя номенклатура «этнического». «Идзу» — это не просто народ «и», а «дзу» — наверное, ассоциируется с каким-нибудь цветком персика, допустим. И то, что мы, антропологи, не можем китайцев вписать в свои классификации — тоже показатель того, что не работает там ни один, ни второй, пи третий, ни десятый дискурсы. Оцените дистанцию между разными так называемыми письменными диалектами «минь» или «хака» какими- нибудь. Они же разные, а дистанция такая, как между французским и английским в Европе. А мы их считаем диалектами одного национального языка китайцев. И так далее. А Индия? Об Индии особенно хотелось бы сказать. Почему? Потому что прозвучало у коллеги Абашина такое, что этнический дискурс плохой, расистский тоже плохой, а альтернатива — господство интересов и классовый дискурс. Так вот Индия как раз и показывает такой случай. Там испокон веков существует этно-кастово-классово-сословный дискурс. Там непонятно — народ это или каста, но от этого не легче. В мире на самом деле очень мало этнического дискурса. Он представляет меньшинство, поэтому с ним будет легко бороться. Василий ФИЛИППОВ Раскрою маленький секрет: весь пафос выступления Александра Осипова был направлен против моей экспертизы этнической политики в столичном мегаполисе. Именно мои тексты он столь обильно цитировал. Последнее время я об этом так часто и так много писал, что толком не помню, откуда взяты эти «избранные места» — если не ошибаюсь, из бюллетеня этнологического мониторинга. Так вот, во первых строках там действительно сказано, что объективной информации об этническом составе населения Москвы и об этносоциальной стратификации горожан нет, что управляющий субъект практически ничего не знает об объекте управления. Готов трижды подписаться под этим тезисом. Действительно, правительство Москвы руководствуется в своей практической деятельности данными переписи 1989 года. Сами понимаете, насколько они не соответствуют нынешним этническим, этнодемографическим реалиям Москвы. Это факт. Саша упрекает меня в том, что, несмотря на отсутствие объективной информации, я тем не менее делаю выводы о наличии в Москве устойчивых этнокриминальных группировок. Действительно, полных, объективных, исчерпывающих, статистически достоверных данных о деятельности этнокриминальных группировок в Москве нет. И это очень опасно, на мой взгляд. Данных нет, а группировки — есть! Загляните на официальный сервер правительства Москвы: масса информации о «криминальной специализации» отдельных этнодиаспорных групп. Притчей во языцех стало засилье азербайджанских перекупщиков на оптовых рынках столицы, перекупщиков, которые не гнушаются ничем, для того чтобы «держать цены» и не допускать к прилавкам местных товаропроизводителей. Наши коллеги из Азербайджана сами называют очень внушительные цифры, характеризующие отток капитала из Москвы, — до 3 млрд долларов ежегодно. А будоражащие сознание обывателей слухи о таджиках- наркоторговцах, о чеченцах-террористах и прочее! Слухи эти муссируются «желтой прессой», ситуация мифологизируется, у москвичей формируются всякого рода фобии. В результате очки набирают политические структуры с явным «коричневым» оттенком. Из соображений политкорректности делать вид, что этнокриминальных группировок не существует, это по примеру страуса засовывать голову в песок, что, на мой взгляд, крайне неосмотрительно. Мы рано или поздно столкнемся с очень опасными последствиями такой «страусиной» стратегии. Неудовольствие Александра вызвало упоминание в моих статьях об этнических анклавах на территории мегаполиса. Да, мы точно знаем сейчас, что в Москве некоторые микрорайоны заселяются представителями определенных этнодиаспорных групп. Соответственно знаем, какие криминальные авторитеты «держат» ту или иную территорию. Приветствовать такого рода локализацию этничности в городе неразумно: это резко повышает вероятность возникновения острых этноконфликтных ситуаций. Я думаю, если работать в правозащитной парадигме, которую отстаивает Саша, то здесь понятно желание быть святее папы римского. Мы, дескать, настолько демократы, что исключаем всякую возможность упоминания о криминале в этническом контексте. Позиция изящная и почти не уязвимая для критики, но она не операциональна, вот в чем дело. Управленческая практика должна строиться на неких реалиях. А для этого надо знать, что происходит на самом деле, и называть вещи своими именами. К сожалению, Саша не процитировал конец моей статьи. Александр ОСИПОВ Могу процитировать. Василий ФИЛИППОВ В резюмирующей части я пишу как раз о том, что власть предержащие обязаны, прежде всего, организовать исследование этнических процессов в городе в режиме мониторинга. Надо финансировать исследовательские проекты, которые позволят создать достоверную, эмпирически доказуемую картину «московской этничности». Я боюсь злоупотребить вашим вниманием, но отвечу и на упрек в том, что я своей экспертизой сознательно конструирую конфликтную парадигму. В Сашином выступлении прозвучало имплицитное обвинение в том, что такого рода экспертиза оплачивается правительством Москвы и на нее имеется, так скажем, товарный спрос. Поверьте, это совсем не так. Александр ОСИПОВ У меня встречные три вопроса возникли: как милиция привлекает мигрантов в Москву? Что такое этнические мигранты? И что такое нелегальные мигранты? Сергей СОКОЛОВСКИЙ Мне представляется, что и в докладе Александра Осипова, и в тезисах к докладу довольно четко подмечены недостатки сегодняшних конфликтологических исследований, к которым многие из нас, сидящих здесь в зале, причастны. Здесь представители нескольких центров, которые в разное время занимались исследованиями так называемых «этнических конфликтов» и оперировали тем языком, который мы сейчас пытаемся «расследовать» как следы собственных «преступлений»... (Оживление в зале.) Поэтому и возникло напряжение, а не только потому, что цитировалось конкретное исследование. Я думаю, что я на себя могу взять часть этого бремени и сказать, что и я занимался вещами такого рода. Наконец-то наши академические рассуждения о языке «пересеклись» с нашими конкретными делами. Но сказав, что я разделяю практически все позиции, которые Александр сформулировал в этом докладе, я хочу все-таки поставить вопрос, а как нам сформировать такой антисубстантивистский язык вне этих конфликтологических и этнических категорий в тех ситуациях, когда действительно происходит борьба за ресурсы между группами, которые мобилизуют себя по социальным сетям, имеющим выраженный или очевидный этнический состав. Они привлекают своих, чтобы контролировать этот ресурс, и эти «свои», оказываются такими же и в этническом отношении. Тем более что институты, которые поддерживают такую интерпретацию в нашем обществе, довольно глубоко укоренены. Сами агенты этого действия интерпретируют и часто осознают весь план действий и его структуру именно в этих терминах. Исследователи, видя такое осознание ситуации и мобилизацию по линиям социальных «разрывов», внешним образом совпадающих с этническими границами, также впадают в соблазн интерпретировать конфликт в этнических терминах. Я не знаю, каким образом деконструировать этот язык. Может быть, у вас или еще у кого-то будет ответ на этот вопрос. Виктор ВОРОНКОВ Во-первых, я бы не делал выводов, не изучая конкретно взгляды и представления о мире тех людей, которых мы так или иначе называем. Представление, что правительство Москвы, торговцы на рынке или преступные группировки состоят из людей этнических (homo ethnicus), соответствует традиционным подходам к исследованию этнических проблем. Мы не обсуждали с членами правительства Москвы, действительно ли они поступали при принятии профессиональных решений как «этнические люди», исходя из своей этнической идентичности, а не профессиональной, политической, возрастной, гендерной и т. п. А какие основания существуют для называния «этническими» каких-то криминальных групп? Меня удивляет такой подход, что мы, мол, этих людей не исследовали, но при этом, пользуясь властью называть, легко им присваиваем те или иные названия, что, между прочим, часто влечет серьезные социальные последствия. Я могу сделать из такого бездумного называния вывод, что, например, люди, которые собираются в криминальные группы, ведут себя «по-этнически». На пример, «азербайджанская преступная группировка» формируется по принципу «азербайджанское™», и ее члены руководствуются в своих действиях, в первую очередь, специфическими «азербайджанскими» правилами. Однако исследования показывают, что эти люди ведут себя как преступники, как принадлежащие к преступному сообществу, а «азербайджанцами» называют их уже те, кому дана власть называть. То же самое касается всяческих определений. Андрей Тузиков говорил, что во власти в Татарстане «девяносто процентов татар». Я не знаю, собирается ли власть по принципу «татарскости», сильно в этом сомневаюсь, и не уверен, во всяком случае, что мы сможем достигнуть консенсуса по поводу того, что, собственно, означает «быть татарином». Наши исследования показывают, что там, где мы людей определяем как «татар» или «азербайджанцев», действуют совершенно другие механизмы солидарности. И они, чаще всего, никак не связаны с этничностыо. Я не исключаю, что в некоторых ситуациях, в «трудные для нации времена», или при коронации, действительно возникает некоторая потребность ощущать себя принадлежащими к воображаемому сообществу. Но в повседневной жизни и у криминальных сообществ, и у мигрантов ничего особенно этнического не возникает в процессе поиска ресурсов, в проявлении солидарности. К сожалению, в России слишком мало таких исследований, где слово предоставляется исследуемому, а пе схеме социолога. Для лучшего понимания я хотел бы привести пример из исследования, которое делал Олег Паченков. Он описал в своей статье, как те, кого мы называем азербайджанцами, и местные (петербургские) жители, кого мы называем русскими, торгуются перед входом на рынок. В обыденном понимании «азербайджанцы» покупают зелень у «русских» и потом перепродают с прибылью. Когда мы начинаем исследовать ситуацию в другом языке, мы можем говорить, что это «приезжие», «мигранты», покупают у «местных» жителей. Мы здесь уже не прибегаем к этническим определениям. Но есть и третье определение ситуации, которое возникает после внимательного изучения происходящего, согласно которому правильнее всего говорить о том, что «розничные продавцы» покупают у «оптовых». Так что поспешные определения («азербайджанцы», «русские», «мигранты», «местные») нисколько не проясняют анализируемую ситуацию. Я утверждаю, что в большинстве случаев невозможно a priori, не вникнув тщательно в ситуацию (и не при помощи вопросов, которые любят задавать позитивисты, а лишь путем участвующего наблюдения), определить ситуацию и объяснить, почему это происходит. Задача социолога — только объяснить, по каким правилам себя люди ведут, а эти правила почти никогда не бывают «этническими». Надо сказать, что мы все время забываем, что каждый человек одновременно принадлежит к большому числу самых различных социальных сообществ. И только в редких случаях возникает ощущение принадлежности к этническому сообществу, намного реже, чем мы себе привыкли представлять. И поэтому, наверное, следовало бы снять наши этнические очки и попытаться анализировать социальные ситуации с других позиций, исследуя поведение человека в связи с его различными идентичностями. Надо идти от изучения поведения отдельных людей, а не неких статистических групп. Да, исследователи все еще предпочитают конструировать статистические группы, приписывать им определенные (скажем, «этнические») смыслы, потом всех людей расписывать по этим группам, а уже потом каждому человеку приписывать «типичные групповые черты» и искать объяснение поведения в принадлежности к этой статистической группе. Андрей ТУЗИКОВ ' Я озвучивал данные о расслоении во властных структурах. Но я здесь далек от какого-то примордиалистского подхода. Я согласен на сто процентов, что те процессы, которые происходят, скажем, в Татарстане, есть только этническая интерпретация каких-то иных социальных, более сложных, чем мы привыкли считать, процессов. Но в таком случае, на мой взгляд, точно такой же подход надо распространить и на то, что мы называем, предположим, ан- тикавказской дискриминацией. В этих случаях, мне кажется, мы тоже следуем упрощенной интерпретации довольно сложных социальных процессов в этнических терминах. Давайте их тогда изучать, прежде чем прибегать к правозащитным акциям. Иначе получается, что мы уже знаем, как бороться с этнической интерпретацией социальных проблем применительно к одним категориям наших уважаемых россиян, и в то же время готовы бесконечно углубляться в смысл, лежащий по ту сторону этнических ярлыков, используемых применительно к другим категориям россиян. Мне кажется, здесь равенство и полный баланс должны быть безусловно соблюдены. Василий ФИЛИППОВ Виктор сказал, что азербайджанцы на рынках ведут себя не как азербайджанцы, а как преступники. Да, безусловно, — это так! Конечно же, из того факта, что азербайджанская криминальная группировка «контролирует» оптовые рынки Москвы, вовсе не следует, что все азербайджанцы — преступники. Но ассоциируются эти группировки по этническому принципу. С этим-то нельзя не согласиться. Эмпирический материал это являет со всей очевидностью. Вы призываете не называть их азербайджанцами, уходить от этнических определений. Зачем это делать? Для того, чтобы соблюсти пресловутую политкорректность? Но управленческую практику это не обогатит. Для того чтобы понять, как бороться со злом, надо понимать все факторы, которые детерминируют это зло. Нужно понять, что побуждает криминал группироваться в соответствии с этничностью, какого рода угрозы связаны с этнизацией криминала и что можно противопоставить этому процессу. И это мне кажется очень существенным. Это необходимо еще и для того, чтобы противостоять фобиям обывателей, чтобы защитить от милицейского произвола тех, кто имел несчастье быть причисленным к «лицам кавказской национальности», это необходимо для того, чтобы оптимизировать миграционную политику и т. д. Виктор ВОРОНКОВ Мне казалось, что я достаточно хорошо объяснил, что люди объединяются по принципу доверия, и в этих сетях доверия редко играет роль национальность, этническая принадлежность. Люди объединяются для достижения конкретных целей потому, например, что они вместе сидели в одной тюрьме, или они в одном городе выросли, или, скажем, говорят на одном языке. Но какие основания считать их «азербайджанцами» или «не азербайджанцами», если они объединялись вовсе не по этническому принципу? В преступную группу объединялись не азербайджанцы, а люди, склонные к криминальной деятельности. Может быть, рынки и контролируются «мафией». Но почему мы должны считать, что это делают «азербайджанцы» или «русские»? Это просто такая система контроля сложилась, что важную роль стали играть преступные элементы. Елена ФИЛИППОВА Я согласилась бы с вашим тезисом о том, что розничные торговцы покупают у оптовых торговцев, если бы те, кого вы называете оптовыми торговцами, совершали эту торговую операцию по доброй воле. Но я сошлюсь на два исследования. Одно выполнено Арифом Юнусовым и посвящено азербайджанцам в России, авторы второго исследования — Игорь Клямкин и Лев Тимофеев, оно называется «Теневая Россия». Мы собирали информацию для этого исследования. В трех областях России мы провели серию глубинных интервью. Мы не задавали специальных вопросов на эту тему, но наши собеседники — сельские производители — неизменно выходили на нее сами в разговоре. И они рассказывали нам о том, что ни один сельхозпроизводитель не может самостоятельно продать свою продукцию. Как только он подошел к дверям рынка, его уже встречают и делают предложение, от которого невозможно отказаться. Если не хочешь отдавать товар по дешевке или платить «крыше», есть два варианта: либо создавать свою «розничную сеть» (у тебя есть, условно говоря, 20 постоянных покупателей, и ты носишь молоко к ним домой, минуя рынок); либо вообще перестать заниматься товарным хозяйством. Вот такая ситуация. А в исследовании Арифа Юнусова подробно расписывается, какие именно рынки, кафе, игорные дома и прочее в Москве контролируют азербайджанские группировки. Без согласия этих группировок ни один человек из Азербайджана приехать в Россию и начать здесь торговать на рынке как розничный торговец не может, он сразу попадает под патронат. Автор исследования —? сам азербайджанец, и я не вижу причины, по которой ему нужно было бы дезинформировать читателя, возводя напраслину на своих соотечественников. Реплика: Метод он использовал антропологический, включенное наблюдение. Олег ПАМЕНКОВ Что касается замечаний по поводу оптовых и розничных торговцев. Я хочу внести поправку, поскольку мы коснулись темы моего исследования. И речь там шла о том, что оптовыми продавцами выступают «русские», они приво зят оптом продавать. Василий Филиппов сказал, что на рынках существует жесткая структура, иерархизированная, контролируемая, что никто не может просто прийти и начать торговать. Это совершенно справедливо. Это говорит только о том, что на рынке существуют правила, которые вне зависимости от того, «азербайджанец» ты, «таджик», «цыган» или «русский», ты должен соблюдать. И как вы думаете, если бы «русская мафия» контролировала рынок и туда бы пришел русский производитель, его бы пустили торговать только на том основании, что он сам «русский»? Я в этом сильно сомневаюсь. Владимир МАЛАХОВ В споре Василий Филиппов — Виктор Воронков возможен компромисс. Давайте попробуем вместе с Виктором обойтись без гипотезы этпичности. Давайте дискутировать, обсуждать, анализировать наш предмет, пытаясь без этой категории обойтись — до тех пор, пока нам это удастся. Вот в тот момент, где мы обнаружим, что это пе у нас не получается, мы к ней вернемся. Мы подумаем, как ввести се в оборот. Вот это и нужно обсуждать, мне кажется. Виктор ВОРОНКОВ Я хотел бы коротко отреагировать на те реплики, которые были обращены ко мне. В частности, напомню известные строки Евтушенко: «Ученый, сверстник Галилея, был Галилея не глупее, он знал, что вертится Земля, но у него была семья...» В этом смысле ученые очень разные, но мы исходим из того, что социолог априорно честен в соответствии с этическим кодексом. И эти ученые что-то исследуют, исходя из разных парадигм, так что исследования одного и того же процесса могут принести очень разные результаты. Вот мы с Василием — честные ученые, но описываем одну и ту же ситуацию по-разному. И я могу сказать, что мы оба правы, потому что в социологии, в общественных науках нормален парадигмальный плюрализм. Василий мне только объяснит, в какой парадигме он работает; и я тогда буду анализировать его высказывания, ориентируясь на его систему представлений. С другой стороны, я буду убеждать научное сообщество, что мой подход более адекватно описывает ситуацию и лучше объясняет те правила, по которым живет исследуемая среда. Конечно, кто-то должен инициировать серьезные изменения в научных представлениях, но не надо ожидать, что через год-два все изменится. Дискуссия, которую мы сегодня, наконец-то, начинаем, не нова, она на Западе ведется около 20 лет. Кто-то тоже инициировал. Мы видим, как постепенно меняется общественное мнение в наиболее продвинутых авангардных социальных группах Европы. Действительно, хорошо бы у нас уже было развитое гражданское общество, и демократические процедуры бы эффективно работали. Тогда бы мы могли предполагать, что будут автоматически действовать механизмы, которые помогают реализовать интересы меньшинств. Скажем, меньшинства уче ных или всех ученых как меньшинства. Действовал бы нормальный механизм — через голосование или делегирование депутатам или формирование общественного движения. Можно апеллировать к наднациональным организациям, поскольку в сегодняшнем мире они уже немало значат. В этом смысле я с Алексеем не согласен, будто нет таких механизмов, причем в Эстонии они, наверное, значительно лучше действуют, чем в России. И что касается упреков социологам в том, что они не делают прогнозов, то это не их дело. Социологическая наука только объясняет, почему что-то происходит, но не предсказывает. Василий ФИЛИППОВ Сейчас брошу камень в правозащитников и успокоюсь... (Оживление в зале.) Коллеги, мне все время инкриминируют тот факт, что, вводя в экспертный дискурс этнонимы, я провоцирую «расизм». Не стану спорить, так это или не так. Но напомню слова классика: «Врачу — исцелися сам». Предлагаю всем присутствующим «зайти на сайт» правозащитного центра «Мемориал». И вы увидите там в изобилии сообщения такого рода: тогда-то, там-то чеченец Махмуд... был избит работниками милиции в таком-то отделении. Тогда-то, на таком-то рынке 43 рабочих-таджика были избиты, построены на снегу и обобраны работниками милиции... Как вы думаете, это не порождает ксенофобию, не разжигает межнациональную рознь? Коллеги, правила игры должны быть едины для всех. Уж если изымать из публицистического дискурса этнонимы, так изымать! Но нужно знать, в каких случаях надо изымать и во имя чего изымать. Не подумайте, что я — сторонник непременной этнической определенности всех криминальных или конфликтных ситуаций в СМИ, ничего подобного. Но в научном или экспертном дискурсах это просто необходимо. Если, скажем, этническая солидарность становится системообразующим фактором при организации криминальных группировок, то изучать их деятельность и предлагать алгоритмы их нейтрализации вне этнического контекста было бы наивно. Так же, кстати, как в правозащитной парадигме писать об этнической дискриминации, избегая употребления этнонимов. Если человека бьют за то, что он чеченец, то об этом так и надо писать. Но для этого надо быть уверенным в том, что бьют его не за то, например, что он оскорбил женщину. Оксана КАРПЕНКО Можно очень короткую реплику? Я исследовала правозащитный дискурс и могу сказать, что «правозащитники» зачастую используют этнические категории как цитаты из речи тех людей, которые совершают дискриминирующие действия. Допустим, автор высказывания хочет сообщить, что у представителей правоохранительных органов существует специальное отношение к «таджикам» или «кавказцам». Как он может обозначить те или иные действия как дискриминацию по этническому признаку? Цитирование — один из путей. Предполагается, что человека остановили как «таджика» или как «кавказца», то есть милиционеры воспользовались своей способностью читать по лицу. Обозначая этнической/расовой категорией человека, ставшего объектом внимания представителя правоохранительных органов, автор высказывания обвиняет представителя власти в этнической неприязни/расизме. Михаил МАКАРОВ Я представляю здесь в меньшинстве, но пока что не дискриминируемом, науку филологическую, которая сейчас, как известно, переживает кризис. Все жалуются, что филологическая культура в обществе падает. На одном из заседаний головного совета по филологии в связи с этим было предложено привлечь общественное внимание путем переименованием ее в логофилию. Ну, и заодно где-то там в криминальных новостях рассказывать о тяжких нарушениях лингвистических норм власть предержащими. Ну а если серьезно, то тема дискурса или дискурса (слава богу, здесь мы толерантны абсолютно) возникла довольно давно в лингвистике. И мы ею занимаемся уже где-то с конца 1970-х годов, и знакомы очень хорошо по работам и лично с Тойном Ван Дейком, и с Рут Водак, и с другими школами, особенно с традицией критического дискурс-анализа. Поэтому совершенно логическим образом у нас в городе Твери сложилась исследовательская группа, которая занимается критическим дискурс-анализом. В частности, мои аспиранты занимаются военным дискурсом, связанным с Чечней, с ситуацией на Северном Кавказе и с дискурсом уже прошедших предвыборных парламентских и президентских кампаний. Несколько слов о том, что было опубликовано. Опубликованы были книги, в том числе, может быть, известные, может быть, не известные вам. В Волгограде была интересная книжка «Семиотика политического дискурса», в Минске вышло уже два тома «Методологии анализа политического дискурса». То есть с лингвистической стороны делается достаточно много шагов навстречу. И мне кажется, междисциплинарный подход, который очень ярко проявил себя на недавней школе-семинаре «Социальная власть языка» в Воронеже, здесь как нельзя более оказывается кстати. Потому что поскольку речь идет о конструкционистском подходе к политическим, этническим и другим дискурсам, существующим в обществе или в обществах, то лингвистическая методика как инструмент анализа оказывается востребованной не в последнюю очередь. Несколько замечаний по поводу онтологизации или концептуализации понятия «коммуникация». Поскольку дискурс не может существовать отдельно от коммуникации, обычно где-то со времен Аристотеля и позже развивается семиотическая традиция, которая вылилась в информационно-кодовую модель коммуникации, предполагающую то, что есть производящий тексты человек, каналы, по которым тексты распространяются, и человек, получающий эти тексты; есть процессы кодирования, декодирования и так далее. Модель не самая современная и, в общем-то, недоказанная. Она, скорее всего, имеет статус научной метафоры. Другая метафора, которая, по крайней мере, имеет не меньше оснований для своей правомочности и применения, это метафора интеракционной модели коммуникации, где важнейшим моментом является уже не производство текста как таковое, а интерпретативные усилия людей, которые пытаются из демонстрируемых смыслов вывести нечто им понятное или необходимое, или и то и другое. В этом смысле уже человек воспринимающий оказывается в более важной, с точки зрения успеха коммуникации, позиции. Плюс ко всему мы еще сидим в такой, можно сказать, долговой яме европоцентристской научной традиции, когда коммуникация трактуется как нечто активное, то есть как посылаемый текстом от одного человека к другому импульс. Если же спросить какого-нибудь индейца из племени Black Feet, живущего где-нибудь на границе Канады и штата Монтана, о том, что такое Не is a good communicator, — когда говорят о человеке «он хороший коммуникатор», он, в первую очередь, будет иметь в виду, что человек умеет молчать и слушать. Так что точка отсчета здесь тоже оказывается культурно относительной, и нельзя забывать о том, что успех коммуникации во многом зависит от умения слушать. Другая проблема, которая здесь возникает, это проблема разделения, о чем мы сейчас здесь говорили, проблема разделения дискурса официального и дискурса повседневного. Ситуация, на мой взгляд, парадоксальная, потому что четкой границы никогда провести не удастся. Самая большая опасность в том, что любой официальный или академический дискурс рано или поздно переходит в бытовой, повседневный. Это блестяще доказывает в своих трудах Серж Московичи — в теории социальных представлений, говоря о том, как с помощью метафорических переносов, анкоринга, объективизации, так или иначе научные идеи переходят в повседневное бытовое знание, претерпевая значительные или незначительные изменения. Не следует, мне кажется, отказываться и от социально-когнитивных законов, которые могут помочь объяснить многое из происходящего. Если мы говорим о том, что после 11 сентября оказываются очень востребованными идеи Хантингтона, то это нормально с точки зрения социально-когнитивной теории. Произошло нечто, не имеющее прецедента и не имеющее заранее заготовленной интерпретации. Начинается поиск причины. Поиск причины идет по пути наименьшего когнитивного сопротивления, самого удобного, которое всегда предлагается по водоразделу «мы — они». Где провести его? Проводят по цивилизационным группам, по типам цивилизаций. Таким образом получается, что конфликт, о котором мы уже говорили, задается дискурсивно и подкрепляется методом поиска причин, объясняющих такое конфликтное поведение, т. е. идет и как бы «экспертным» путем, и бытовым путем по наиболее близким к стереотипам суждениям. Таким образом, и «экспертный» и бытовой дискурс тиражируются, подкрепляются и подпитывают одновременно стереотипы, существующие в обществе. В чем состоит наша задача? Задача нейтрализации или разрушения этнических стереотипов на самом деле оказывается практически невыполнимой в том виде, в котором она сейчас может быть сформулирована. Главная за дача сейчас — это осознание, в первую очередь в академическом сообществе, то есть нам подобными, путей формирования и подпитывания тех самых стереотипов. Я хочу сказать об «азербайджанской мафии», по поводу теории и термина «этнос» я говорить не буду. Не будем мы все-таки сравнивать этнос с племенем, потому что в русском языке есть слово «племя» и есть слово «этнос», в современном состоянии. Здесь, на мой взгляд, имеет место чисто лингвистический казус. Во-первых, возьмем, например, слово «мафия». Слово имеет совершенно четкие социокультурные «итальянские» ассоциации и, как и всякое другое слово языка, имеет некие семантические пресуппозиции, то есть то, что подразумевается, ассоциативное значение, и психологические и внутриязыковые, и в том числе интертекстуальные ассоциации, связывающие с другими, в том числе, прецедентными текстами. Если мы говорим о колумбийском — то скорее всего, это будет «картель». Если говорим о китайских, то скорее вспомним «триады». Когда русскую преступность начинают называть мафией, это уже определенная предикация, потому что тому явлению, которое встречается за рубежом, начинают приписывать черты уже существовавшего ранее, и поэтому тут уже имеется некоторое уподобление и не просто именование как минимум. В официальном дискурсе появляется аббревиатура ОПГ (организованная преступная группа). И вот когда в, скажем так, реномированных передачах типа «Криминальной хроники» и так далее говорят о «солнцевской ОПГ», об «азербайджанской ОПГ» и так далее... ну, во-первых, все- таки жителям Солнцева это не так обидно, как жителям Азербайджана почему-то... Почему? Потому что принцип номинации и дескрипции — другой, территориальный, а здесь происходит перенесение, переосмысление его в этнических терминах. И самое главное, здесь — лингвистическая подмена дескриптора предикатом. То есть, если мы используем его как дескриптивное слово, объясняющее некое понятие в качестве «азербайджанской ОПГ», то, переходя в повседневный дискурс, это определение переосмысливается в терминах этнических и становится предикатом. И тогда уже совершенно другая связь этих двух понятий, и абсолютно другие коннотации и другая окраска всего дискурса. Реплика из зала: Понятий или явлений? А явления не будут существовать отдельно от понятий. Если мы будем проводить концептуализацию отдельно явлений, отдельно понятий, то мы вернемся в общем-то на рельсы принципа отражения, но не принципа конструктивизма или конструкционизма. Таким образом, можно сказать, что в каждом этническом дискурсе создаются локальные онтологии. И здесь очень интересно посмотреть на аргумента- тивную структуру, которая заключается в том или ином дискурсе, потому что она латентно или совершенно эксплицитно, явно присутствует, поскольку каждый дискурс так или иначе отстаивает свою версию социальной действитель ности и содержит некие аргументы против потенциально конкурирующей версии социальной действительности. Вот это основные моменты, которые мы можем здесь отметить. Почему? Потому что если мы задаем некую рамку, дискурсивно обозначив ее, то далее уже сознание наше устроено так, что мы начинаем подбирать как бы «объективные» доводы в пользу именно своей социальной версии действительности, существующей в данном дискурсе. То есть если мы задаем рамку того, что существует азербайджанская ОПГ, дальше мы будем уже как бы «объективные» материалы подбирать, для того чтобы эту версию социальной действительности сделать абсолютно бесспорной. В общем-то, такие явления широко известны в социально-когнитивной теории, они используются для объяснения многих фактов и в дискурсивной психологии, и в анализе дискурса, который мы иногда осуществляем. Мне кажется, что основная задача, которая перед нами стоит, — задача в основном образовательная. Потому что уничтожение, нейтрализация, разрушение стереотипов возможны только посредством большой просветительской и образовательной деятельности, подкрепленной взаимным стремлением государства и административных органов, чтобы... ну, хотя бы не то что совпадало, а чтобы поближе было то, что мы исповедуем и проповедуем. Василий ФИЛИППОВ Скажите, пожалуйста, вы уверены, что в нашей обыденной милицейской практике за «территориальной» маркировкой преступных группировок не скрываются этнокриминальные сообщества? Я знаю несколько конкретных примеров, когда на милицейском жаргоне маркируют территориально именно этнические группировки. И оперативники хорошо знают, какого рода этнические реалии стоят за географическими или административными названиями местечка или городского района. Михаил МАКАРОВ Хорошо бы вам тоже примеры привести. Какие примеры, как маркируют? Василий ФИЛИППОВ Вы знаете, я бы не хотел это делать «под протокол»: материалы дискуссии будут опубликованы. Я с удовольствием приведу такого рода примеры в кулуарах. Михаил МАКАРОВ Хорошо. Я думаю, что ничего случайного в этих наименованиях в общем- то нет. Ничего случайного нет. И если какие-то группировки принято в общественно тиражируемом дискурсе называть по территориальному признаку, а в других дискурсах или другие группировки начинают именоваться по этническому признаку, то за этим стоит определенное свойство общественного сознания, если не интенция. То есть мы можем сказать, что это возможно намеренно, возможно не намеренно они так называются, но так или иначе, определенные свойства сознания, которые тиражируются, и соответствующие установки имеют место быть. Алексей СЕМЕНОВ Уточняющий вопрос. А вы не считаете, что за этим стоят принципы формирования данной группировки хотя бы? Например, мы можем говорить о якудза как японской мафии, организованной преступной группировки, куда неяпонцу вход запрещен. Здесь это именно совпадение явления и понятия. Елена ФИЛИППОВА Я не знаю, обращали ли вы внимание как филолог на такую вещь, что для обыденного русскоязычного дискурса характерно тесно увязывать этническое с территориальным. Поэтому русские мигранты из Грузии проходят в русских деревнях под названием «грузины», русские эмигранты из Казахстана называются «казахами». Их никто не признает «русскими». Поэтому, может быть, аппликация этих этнонимов не столь этническая, сколь территориальная? И я совершенно не исключаю, что, когда говорят об азербайджанской, скажем, группировке (условно говоря), подразумевается, что это сообщество, организованное выходцами из Азербайджана, среди которых могут быть и русские, и любые другие, проживавшие там. Особенно учитывая, что, как вы только что признали, прилагательное «азербайджанский» может иметь как этнический, так и территориальный смысл. Михаил МАКАРОВ Вопрос понятен. Во-первых, не только в русской лингвокультуре — когда эмигранты поехали на Запад, там абсолютно все они были «русскими», — это довольно универсальное явление. Тут другой момент. Мы как бы подменяем здесь предмет имени, ведь речь идет не столько о принципе номинации, сколько о том, что подмена происходит по пути перевода дескриптора из роли определения в предикат при переходе из официального дискурса в повседневный. Вот это как раз будет самым могучим с точки зрения социальной когниции фактором, который формирует или подкрепляет существующие стереотипы. То есть сам принцип именования здесь уже отходит на второй план. Возможны всякие версии объяснения, но тем не менее этот переход дескриптора в позицию предиката -— это самое основное. А что касается предыдущего вопроса, да и предшествующей дискуссии, я вспоминаю блестящую, на мой взгляд, шутку Владимира Высоцкого, который рассказывал в виде анекдота такую ситуацию, как он говорил, быль, когда на съемках одного фильма режиссером был узбек, и там снималась цыганская фольклорная группа. И он все время им говорил: «Товарищи цыгане, встаньте сюда, товарищи цыгане, встаньте сюда». А они ему сказали: «Сейчас, товарищ узбек...» В то время это воспринималось очень весело, потому что для некоторых категорий этническая номинация становилась стереотипно общепринятой, для других она совершенно не нормативна, то есть она сразу резала ухо. Поэтому здесь тоже, наверное, надо иметь в виду такой эффект, потому что «русской» мафия становится тогда, когда она выезжает за пределы России. Но это же тоже стереотипизация, то есть это же не соответствует, скажем так, «объективной» действительности. Артур ЦУЦИЕВ Вы все время акцентируете момент перехода, проникновения употребляемых терминов («азербайджанская ОПГ», например) из официального дискурса в соответствующую обыденную терминологию, зависимость, произ- водность лексики обывателя от этого официального дискурса. Почему вы исключаете, что некоторая интерпретативная стратегия уже наличествует у обывателя, который достаточно автономен в своих толкованиях, номинациях и так далее; что официальная терминология сама в определенной мере зависима от обыденной и что обыватель — тоже конструктор, что он ввязан в определенную автономную практику? Пытаться описывать эти автономные практики, интерпретативные стратегии, удаляя из них соответствующую терминологию — «этнический», «азербайджанский» — это значит просто обрекать себя на то, что подобная практика не будет описана исчерпывающим образом. Михаил МАКАРОВ В общем-то, я не собирался специально так подробно заниматься именно этим примером. Дело в том, что у нас сегодня одна из проблем — это соотношение как раз академического или официального дискурса и бытового. И то, что они взаимосвязаны, и переход происходит, и, безусловно, переход может быть и обратным... Да, то есть какие-то интерпретативные схемы, которые могут идти снизу, могут доходить и до академического и официального дискурса. То есть стратегии-то могут быть и снизу, и сверху. Просто факт остается фактом, что такие подмены при переходе с одного уровня на другой имеют место. И они когнитивно обусловлены. То есть мы не можем здесь отрицать, что какие-то явления и, скажем, более или менее серьезные и сложные понятия, концептуализации которых мы тут уделяем время, доходят до бытового сознания в совершенно другой форме и ложатся на готовые стратегии и интерпретации, присущие, скажем, повседневному, бытовому сознанию. Игорь САВИН По поводу соотношения этничности и группообразования — это азербайджанцы или это криминальные структуры. На примере Казахстана мне ситуация знакома, когда я пытался рассмотреть роль так называемых жузов. Жузы — такие локальные подразделения казахов. Еще лет пять назад был популярен тезис о том, что сейчас возрождаются жузы, повышается их роль, все строится по жузовому признаку и т. п. Ну вот, замените слово «жузы» на «азербайджанцы» или «разные этнические группы». Для чего, по большому счету, раскручивается вся эта риторика жузов? Они нужны там, где нельзя прозрачным образом осуществлять некие социальные взаимодействия. Они нужны для того, чтобы спрятаться и иметь какие-то альянсы, чтобы на людей можно было воздействовать, не применяя официальные механизмы, которые можно проконтролировать. С этой, абстрактно-логической, точки зрения совершенно не важно, «жузы» это или «азербайджанцы». Но с другой стороны, коль скоро именно этот дискурс является господствующим, и называемые считают, что они именно жузы, или они именно азербайджанцы, или другие так считают, что вот это азербайджанцы, стало быть, мы не можем уже это игнорировать. Есть две точки зрения. С одной стороны, мы должны иметь дело с реальностью. Реальность такова, что люди видят мир и самих себя в мире определенным образом. Мы не отменим это, сказав: «Вы же не азербайджанцы или вы не уйгуры, потому что вы были сконструированы...» Другая перспектива — деконструкция. Тотальное отрицание одной из этих перспектив в пользу другой — это, видимо, издержки отсутствия частых дискуссий на эту тему. Даже люди, претендующие на профессиональное знание, как мы видим, не могут выработать консенсус. Татьяна ЛОКШИНА Мы с коллегами занимаемся мониторингом средств массовой информации на предмет отслеживания этнической и религиозной нетолерантности. «Коммерсантъ» в этом плане газета не очень примечательная, они не очень грешат. При всем при том в одной статье, где описывалась война между двумя мафиозными группировками, вроде как азербайджанскими, слова «преступник» и «мафиози» заменялось тотально словом «азербайджанец». И в такие-то моменты и возникает сильное ответное раздражение правозащитников. В таком, примерно, духе: «Какая разница, по какому признаку они объединяются? Может быть, они объединяются по признаку жизни в одном городе или пития пива в одном дворе. Все это не важно. Преступник — он и есть преступник, все остальное не имеет никакого значения». Да, действительно, в правозащитном дискурсе, я уверена, мы готовы отказаться от этнических характеристик. Это отчасти является нашим «ответом Чемберлену». Если слово «преступник» не будет заменяться, скажем, в данном случае словом «азербайджанец», то вряд ли мы будем непрерывно говорить о таких феноменах, как, скажем, кавказофобия. Это будет не столь важно. Оксана КАРПЕНКО Мой любимый вопрос года три назад был: чем «русский» отличается от «рабочего»? Вопрос кажется некорректным, как можно сравнивать «класс» и «этничность». Ясно, что «русские» и «рабочие» находятся в разных системах координат. Но что эти системы координат конституируют? Чем процедуры и смысл классового деления отличаются от процедур и смысла этнического? Ясно, что и там и там присутствуют «мы» и «они», но разные «мы» («рабочие» и «русские») и разные «они» («капиталисты» и «п-ские»). Этническая категоризация отличается от профессиональной, классовой, какой хотите. И мы должны исследовать специфику использования языка для разговоров об этническом, а отказаться от «мы» — они» для человека означало бы перестать мыслить себя социальным существом и пользоваться языком. На самом деле я не очень хочу сейчас это дискутировать, а у меня созрел такой приблизительный ответ на вопрос, как бороться с расистским дискурсом. И ответ, который я пока нахожу приемлемым для себя, — говорить об опыте конкретных людей и, лучше всего, говорить их языком. Расовые или этнические категории в таких рассказах будут возникать. Задача социолога, желающего понять природу этнического, — исследовать контекст, в котором они используются, для описания каких феноменов, ситуаций и т. д. Это коротко. Если немного развернуть, то получится следующее. Несколько раз в ходе семинара прозвучало, что в своей повседневной жизни люди редко мыслят в этнических категориях. С другой стороны, мы соглашаемся с противоположным допущением, что людям более свойственно говорить на этническом языке и нам необходимо создать некий «нерасистский»/ «неэтнический» язык, понятный «обывателю». Противоречие? И да и нет. И повторяю свою мысль, что, да, люди говорят в этнических категориях, и осознают себя «русскими», «армянами» и т. д., но происходит это в определенных ситуациях и контекстах (с кем-то это вовсе не происходит). Мы сталкивались с этой ситуацией в своих исследованиях. Когда мы берем биографические интервью, имея цель поговорить про этничность, но не задавая прямых вопросов, которые могли бы заставить человека рассказывать ее определенным образом, то «этничность» может и не возникнуть. Но нам-то надо про этничность. И мы за какое-нибудь слово зацепимся, например: «А бабушка у меня была татаркой» — и начинаем раскручивать: «в чем это проявлялось?» — и перемещаем его в эту сторону; потом он опять забывает, мы снова напоминаем... И то же самое у Олега Паченкова было в исследовании «азербайджанцев» — торговцев на рынках. Люди, как вспоминают, что вооб- ще-то надо про свою «азербайджанскость», так начинают говорить стандартными фразами, стереотипные вещи, которые скучно слушать. Рассказывая о своей жизни, они используют совсем другие (не этнические) категории. Они могут говорить про «родственников и соседей из Гянджи», «соседей по рынку» и т. д. Эти категории имеют для них практическое значение. Эти категории обозначают реальные группы, в которых люди живут, и реальные отношения, в которые люди вступают. Попробуйте вступить в «этнические» отношения. Не правда ли в отношения купли-продажи вступить гораздо легче? Этнические категории описывают, как мы знаем от Бенедикта Андерсона, «воображаемые сообщества», люди в таких сообществах не живут, они их «воображают». Конечно, это воображение влияет на то, каким образом они действуют в своей жизни, но это вопрос фонового знания, некоторого нерефлективного допущения, что другие понимают различные стандартные ситуации сходным с тобой образом и действуют в соответствии с известными тебе правилами. С другой стороны, да, существуют ситуации, про это мы сегодня тоже говорили, в которых использование этнических категорий актуально для описания повседневности. Одна из таких ситуаций связана с принятием гипотезы институциональной дискриминации по национальным/этническим признакам. Чаще всего такие разговоры в основании имеют тезис, что государство вырабатывает какие-то правила, предполагающие или оправдывающие дискриминацию людей, которые не говорят на «п-ском» языке, имеют не тех родителей, не там и не теми родились и т. д. Возможно, люди, живущие в Эстонии, называют себя «русскими», «эстонцами», еще кем-то, потому что государство их так назвало и ведет себя с ними по-разному в зависимости от кого, к какой категории приписало: одним автоматически дает гражданство, другим — после экзаменов и т. п. Такая ситуация институциональной или государственной дискриминации — один из контекстов использования «этнических» категорий, именно в этом контексте становятся возможны «этнические» конфликты, т. е. возможно описание конфликтов по поводу распределения ресурсов (материальных, символических, правовых и т. д.) в «этнических» терминах. Мы должны исследовать эту ситуацию. Недавно, когда я была в Тарту, мне сказали в семье, которая как бы относится к «русским в Эстонии», что в последнее время граница между «русскими» и «эстонцами» стала стираться: «Эстонцы поняли, что проблемы у нас общие. И те и другие теряют работу, страдают от повышения коммунальных платежей...» В сознании людей этнические границы стираются. Государство может продолжать навязывать этот дискурс, но люди убеждаются, что действия государственных чиновников определяются не «этническим», а «политическими», «экономическими», «личными» интересами. Так вот, мне кажется, что надо исследовать опыт конкретных людей, а это связано с тем, что надо разделить публичность и приватность. Люди живут своей частной жизнью. И конечно, общие правила, которые существуют, несомненно, влияют на то, каким образом они себя там ведут. Но их повседневность должна быть как бы извлечена из постоянно преследующего ее государственного контекста. Люди должны перестать мыслить себя неразрывно связанными с государством. Необходимо как бы разгосударствить представление людей о своей жизни. То есть повседневность должна быть отделена от государства, жизнь конкретного человека должна быть отделена от государства, должна осмысливаться как отдельная от государства. И эта приватизация должна произойти как в языке, так и в практике. Правозащитный дискурс предлагает одну из возможностей разгосударствить представления о жизни. С другой стороны, следует всячески поддерживать стремление людей мыслить жизнь практическими категориями. Как социологи, мы должны стараться увидеть жизнь глазами людей, которые ее живут. И сделать это можно только теми методами, про которые мы тут неоднократно говорили — антропологическими, качественными, потому что просто невозможно иначе. Иначе мы будем всегда обращаться к публичным категориям, к которым каждый из нас обязан быть приписанным, но ведь для одного человека принадлежность к какой-то категории оказывается значимой, для другого — нет. Надо говорить о жизни, о том, что имеет значение для конкретного человека. И опять же в своих исследованиях мы часто не замечаем эти дискурсы повседневности, мы постоянно их сравниваем, соотносим с «этническими». Может быть, именно в этом причина того, что нам все время кажется, что все-таки обыватель говорит на этническом языке. Может быть, это мы ему навязываем этот дискурс своими формулировками и сравнениями. Недавно вышла такая книжка, называется «Культура и равенство»278, написал ее Брайан Бэри. Описывая историю появления книги, автор говорит, что она представляет собой развернутый ответ на утверждение другого ученого, что альтернативы мультикультуралистскому дискурсу нет. Брайан Бэри пишет, что альтернатива есть, но излагается она на другом языке. Это другая перспектива рассмотрения реальности. Бэри считает концепцию «мультикуль- турализма» несостоятельной, но не вступает в прямую полемику с «мульти- культуралистами», так как такой разговор предполагает использование категориального аппарата, системы аргументов и т. д. «мультикультурализма». Проблема в том, что дискуссия о «мультикультурализме» только укрепляет этот дискурс. И поэтому он писал другие книжки, но в конце концов после прямой атаки на него он сказал: «О’кеу, я напишу, что я думаю про “культуру”». Это к вопросу о границах дискурсов и о власти номинаций. О стратегиях противодействия расизму и дискриминации Виктор ШНИРЕЛЬМАН Мне понравился основной пафос доклада Владимира Малахова, но мне кажется, что на вопрос-то, поставленный в докладе, вы не ответили. Вы много и правильно говорили об этноцентризме, но остается вопрос, почему, собственно, сейчас вспыхнул этот этноцентризм. Вы сделали упор на наш регион, но на самом деле (вы же прекрасно знаете западную литературу) речь идет об очень широком явлении, едва ли не глобальном. Проблема, может быть, в том, что классический либерализм сейчас переживает кризис, потому что при нем меньшинства, которые входят в общество, как бы интегрируются им уже с некой родовой травмой. Они неминуемо при классическом либерализме и при свойственной ему избирательной системе дискриминируются. Отсюда и идея аффирмативных действий (позитивной дискриминации), о которой вы не упомянули, и идея мультикультурализма, о которой вы сказали вскользь. Это можно по-разному анализировать, это можно критиковать, но отмахиваться от этого нельзя. Скажем, я лично наблюдал следующую ситуацию на Аляске, где мне посчастливилось изучать индейцев-тлингитов. Там я обнаружил интересную проблему с рыболовными квотами, которые на Аляске выдаются каждому гражданину США, то есть каждый имеет право выловить столько-то рыб. Эти права имеет американец, который приезжает туда на каиикулы, просто для удовольствия выловить лосося или парочку и привезти домой — и все. И те же права имеет тлингит, у которого среднегодовой доход (это было лет двадцать назад) составлял где-то 7 тысяч долларов. Если вы знаете цены, вы можете представить, что это много ниже черты бедности, поэтому тлингиты боролись, и сейчас продолжают, за предоставление им определенных хозяйственных привилегий. Вот где, на мой взгляд, загадка этой вспышки этничности. Потому что в обстановке дискриминации меньшинства ищут, на какой основе им объединиться. Они начинают объединяться на основе таких вот примордиалистских представлений о культуре. Кстати говоря, и в западной литературе это хорошо описано, как раз меньшинства борются за свои права, апеллируя к приморди- алистским, эссенциалистским концепциям. С этой точки зрения встает вопрос, как эти концепции обсуждать, в какой среде? Я повторяю, мы с вами единомышленники, я тоже много критикую примор- диализм, эссенциализм и все такое прочее, но вот этот момент учитывать надо. И об этом западные антропологи уже писали. Есть статьи о том, с каким гневом и недовольством малочисленные группы, коренные народы относятся к конструктивистской парадигме. Тут возникает очень болезненный вопрос. И не один такой вопрос возникает на самом деле в этом нашем дискурсе. Я очень рад, слушая ваш доклад и слушая вступительные слова, что эта дискуссия, которая на Западе уже лет двадцать существует, наконец-то и до нас докатилась. Потому что, слушая все, что здесь сегодня уже говорилось, я вспоминаю, где и когда я уже об этом читал, начиная с Мартина Баркера, который в 1981 году впервые написал о новом расизме. Так что говорить об этом надо, но я, пожалуй, соглашусь с теми, кто считает, что когда мы об этом говорим, всегда возникает вопрос — как именно, в какой форме об этом надо говорить? Ведь за этим стоят судьбы людей, за этим стоят судьбы тех же меньшинств. Говорить с иронией? В узком кругу мы это еще можем себе позволить, но если выступать с этим публично, в письменном виде, наверное, надо быть предельно осторожным, особенно когда вы упоминаете тех же наших (я не буду повторять имена) этнологов, которые считаются у нас ведущими и заседают во всех комиссиях. Вполне можно с ними полемизировать, но вряд ли стоит просто так от них отмахиваться. Такой подход мне не кажется конструктивным, потому что тут можно только вызвать обратную негативную реакцию. А нам-то нужен диалог. Нам-то нужно, чтобы мы как-то начали понимать друг друга. Сегодня мы здесь собрались и, собственно, к кому мы апеллируем? К науке или к журналистам, или к правовым структурам, государственным чиновникам, политикам? Ведь это совершенно разные аудитории, и совершенно по- разному нужно здесь строить аргументацию и вести полемику. Я думаю, хорошо, что мы стали обсуждать поставленные здесь вопросы, но я здесь выступал бы против эйфории. Не надо думать, что мы очень скоро, так вот выступая и обсуждая поставленные здесь проблемы, сможем эту стену преодолеть. На самом деле предстоит очень тяжелая и очень долгая борьба. Сколько лет пона добилось Францу Боасу и его ученикам для того, чтобы преодолеть то, что называется на Западе научным расизмом? Полвека. И преодолели они это, я думаю, не потому, что очень уж удачно вели аргументацию, а только благодаря внешней причине: была Вторая мировая война, был Холокост, — и вот это позволило публике вдуматься в то, о чем они говорили, и принять новый подход. А если бы этого не было, я думаю, может быть, этот процесс еще длился бы и длился. И здесь, может быть, стоит говорить все-таки о том, как это надо делать, на кого, в первую очередь, стараться влиять. Может быть, исходя из опыта Боаса и его школы, поначалу попробовать преодолеть то, что мы называем научным расизмом? Надо учитывать и то, что на Западе речь шла об эволюционном развитии, была некая постепенность. Все вопросы открыто обсуждались, ничего не запрещалось. У нас, как всегда, переход на эту парадигму происходит в ходе революционного сдвига, революционного переворота. А революция всегда вызывает определенный радикализм. Вот, собственно, отсюда и такой накал страстей, и такая повышенная эмоциональность. Но это тоже усложняет нашу ситуацию, потому что это означает, что ученые или общество в целом не плавно переходят от одной парадигмы к другой, а должна происходить какая-то большая ломка. А ломка, как вы знаете, происходит всегда очень и очень сложно и иногда с непредвиденными последствиями. Так что, собственно говоря, пафос моего выступления вполне понятен: я призываю к большей осторожности, призываю лучше обдумывать нашу позицию, наши формулировки и наши выступления. Владимир МАЛАХОВ Конечно же, я знаю о проблеме «утвердительного действия», то есть позитивной дискриминации. Это действительно в высшей степени парадоксальная вещь. Если принять традиционный либеральный подход к праву, то есть к праву как праву индивида, тогда окажется, что те лица, которые дискриминированы именно в силу их принадлежности к коллективу, часто бывают просто не в состоянии отстаивать свои права. Некто дискриминирован не как индивид, а как член этнического коллектива — как индеец например. Или не как индивид, а как женщина-негритянка. И соответственно ее принадлежность к группе является для нее самой в социальном поведении, социальном взаимодействии, в которое она включена, своего рода сущностной характеристикой. Поэтому если мы им объясним, что с теоретической точки зрения группы, в объективное существование которых они верят, всего лишь конструкты, то это никоим образом не поможет им отстаивать их ущемленные права. Итак, для того чтобы преодолеть дискриминацию, необходимо дискриминацию вводить. Если мы будем догматически настаивать на правоте классического либерального подхода, то получится, что мы закрепим те отношения господства, которые на данный момент сложились. Власть и ресурсы уже захвачены «белыми мужчинами англосаксонского происхождения». И члены исключенных групп практически не имеют шансов отвоевать то, что потеряли. Поэтому в либеральных демократиях и вводится практика позитивной дискриминации. Устанавливаются квоты: представители таких- то групп, которые на протяжении многих поколений не получали доступа, скажем, к образованию, образование будут получать. Мы резервируем для «чернокожих» 40% мест на данном факультете или на данной кафедре. Мы резервируем за «женщинами» такие-то места в структурах представительной власти и т. д. Но такая практика — палка о двух концах. Дискриминация, которая вводилась временно, чтобы выправить перекос, потом становится уже по инерции способом, извините за выражение, качания прав, когда люди, которые давно уже не подвергаются дискриминации, продолжают требовать для себя (своей группы) особых прав. В результате к власти или в некий престижный медицинский институт приходят люди, отобранные не по принципу профессионализма, а по принципу этнической принадлежности. Я занимаю это место не как индивид, который имеет необходимые навыки для исполнения этой работы, а потому, что я представитель какой-то дискриминированной группы. Так что проблема действительно очень непростая. Это проблема определения или, может быть, переопределения права. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что ее так просто не решить. Хотя, забегая вперед, скажу, что мне все-таки при всем том, что я знаю об этой дискуссии и об аргументах, выдвинутых так называемыми коммунитаристами (например, Уиллом Ким- ликой или Чарльзом Тейлором), мне все-таки ближе либеральный подход. С одной, правда, оговоркой: там, где речь идет о «коренных народах», воспроизводство которых связано с окружающей средой и само существование которых зависит непосредственно от среды обитания (эскимосы, чукчи, эвенки). Здесь пересмотр либеральной концепции права возможен. Возможны аккуратные, юридически продуманные оговорки о правах этих коллективных субъектов, так сказать. Теперь более сложный и масштабный вопрос: на каком языке защищать права, на каком языке ставить вопрос о нарушениях прав, если либерализм так подмочил свою репутацию? Да и вообще, если кризис либерализма действительно уже достаточно очевиден и если запрос на конструирование новых различий (причем как раз там, где предпосылок для этого, казалось бы, уже нет) столь велик? Ведь хорошо известно, что за групповые права часто выступают люди, права которых не ущемлены. И сами группы, от лица которых они говорят, на самом деле дискриминации не переживают. Не переживают как группа, хотя отдельные ее представители, разумеется, могут страдать от дискриминации. Тем не менее люди, которых принято называть «этнопредпринимателями», продолжают этот дискурс воспроизводить: им выгодно «торговать» своей этнической принадлежностью. Так вот, возвращаясь к проблеме адекватного способа выражения проблем прав человека. Мне кажется, что язык «межнациональных отношений», язык «межэтнического взаимодействия» нам ничего не даст для того, чтобы вопросы о нарушении прав ставить. Мне кажется, термин «дискриминация» здесь гораздо более адекватен. Надо говорить не об отношениях между эт ническими и национальными группами, а о дискриминации — дискриминации лиц по какому-либо признаку (в частности, по этническому, по расовому, по конфессиональному). Заметьте, большинство международных правовых документов говорят о правах лиц, принадлежащих к религиозным, языковым, этническим или иным меньшинствам. А не о правах меньшинств как таковых. И мне кажется, что при всех оговорках о сложности вопроса примат права человека над правом «этноса» — это то, на чем необходимо настаивать. Алексей СЕМЕНОВ Да, меня волнует соотношение дискриминации и конфликта, потому что это имеет огромное практическое значение. Я, в общем-то, правозащитник, поэтому человек больше практический, чем академический. Действительно, в тех ситуациях, когда реально мы говорим о дискриминации, подменять это понятие понятием конфликта и, таким образом, искусственно выделять какие-то конфликтующие стороны, это значит... ну, как минимум не способствовать решению проблемы, каковой дискриминация и является. Но бывает и наоборот. Бывает, что речь идет о действительно существующем конфликте, конфликте, в котором сильна этническая составляющая, а ее начинают решать с точки зрения, скажем, прав человека. И тогда возникают совсем другие сюжеты. Последний пример — Македония. Я не хочу пытаться давать какие-то серьезные развернутые определения. Для себя лично, для своей практической работы я бы свел дело к неким операциональным показателям. Например, что такое дискриминация? Это означает неравное обращение, прежде всего. Мы видим субъект неравного обращения — некую группу людей, а на другой стороне — официальную структуру или некое большинство, «титульную нацию», скажем, которая является по отношению к данному субъекту дискриминирующей стороной. Если субъект протестует, борется за свои права, то это не есть этнический конфликт, это есть борьба против дискриминации. Грубо говоря, выражение «не слушай, сынку, матери — она баба, они ничего не знает» — это есть дискриминационное отношение, но не конфликт. Но если речь идет о конфликте, то конфликт должен базироваться на каком- то предмете спора, т. е. на объекте конфликта. Этот объект может быть самый разный — территория, например, или религиозные обряды и свобода их отправления, ресурсы и так далее. То есть если дерутся соседи из-за территории, из-за того, кому из них принадлежит данный участок огорода, — это конфликтная ситуация. В операциональном определении это — конфликт между сторонами, которые можно обозначить, и можно определить некий предмет этого конфликта. И тогда включаются совсем другие механизмы. Не механизмы бескомпромиссной защиты прав человека, не механизмы безоговорочного запрещения дискриминации, а механизмы именно решения конфликта с помощью компромиссов, взаимных уступок и так далее. Это уже совсем другой сюжет, и другие механизмы должны быть задействованы. Александр ОСИПОВ Я думаю, что проблемы, связанные с соотношением научного и политического или правозащитного языка, обострятся в нашей стране, когда люди будут говорить о более сложных, чем сегодня, вещах. Например, так или иначе уже начат разговор о положении тех, кого в России называют «нетитульным населением в составе республик Российской Федерации». В той ситуации правовой инструментарий уже не будет работать и правозащитного подхода там провести не удастся. Всегда очень велик соблазн воспринимать и описывать структурные различия в категориях «межэтнических» и прочих «межгруппо- вых» отношений. Хотелось бы, чтобы занимаясь обсуждением этих проблем, эксперты и правозащитники по крайней мере не вредили и дальше не приучали людей осмысливать окружающее в этнических терминах. К вопросу о соотношении понятий «конфликт» и «дискриминация». Если мы обращаемся к дискриминации, то должны учитывать то, что есть социологические подходы и есть юридические. Юридические можем поделить на международные и те, которые выработаны в рамках национальных законодательств. Все они существенно отличаются друг от друга. Антирасистское движение, когда оно возникло в 1950—60-е годы, строилось на представлении о том, что этничность и расовая принадлежность людей не имеют и не должны иметь отношения к общественным отношениям в очень многих областях: в образовании, в праве на выбор места жительства, на трудоустройство и так далее. Если определенные лица в таких ситуациях проводят различия между людьми по этим признакам (как правило, исходя из предубеждений), то имеет место дискриминация. Когда все внешние дискриминационные ограничения по этническому или расовому признаку были устранены, пафос антирасистской деятельности стал прямо противоположным. Стали говорить о том, что социальное неравенство (которое вызвано самыми разными причинами) надо переосмыслить в этнических и расовых терминах — именно как отношение между «этническими» и «расовыми» группами. И смысл этого переосмысления в том, что «этничность» или «раса» становятся релевантными опять для неограниченного круга общественных отношений. Против чего боролись, к тому, получается, и пришли. Такое понимание «дискриминации» по своей сути вполне совместимо с теми, по сути, расистскими подходами, о которых я говорил. Нужно четко представлять, какой смысл мы готовы вложить в слово «дискриминация». Этим понятием и многие ученые, и законодатели в некоторых странах обозначают процессы структурного характера, за которыми не обязательно стоят определенные деяния определенных людей, деяния, которые можно выявить, предотвратить или пресечь. Я сторонник достаточно узкого понимания дискриминации как определенных деяний — не спонтанного процесса, а действия или бездействия, имеющего интеллектуальный и волевой компоненты. Международные инструменты следуют именно такому пониманию. Для структурного неравенства можно придумать другие обозначения. С конфликтом сложнее, поскольку нет юридического измерения. На уровне международных организаций были попытки какие-то придумать подходы к миротворчеству и к предотвращению конфликтов, но больших успехов в этой обла- ста пока нет. В социологической, антропологической, политологической литературе есть множество теорий конфликта, есть обыденный язык, понятия которого тоже не всегда одинаково нагружены. В любой конкретной ситуации возможны самые разные сочетания возможностей. Где-то проще говорить о конфликте, где-то нет и, наоборот, надо возражать против использования этого слова. Андрей ТУЗИКОВ Я принадлежу как раз к тому самому большинству, которое может быть определено как дискриминируемое меньшинство. То есть мы арифметически не меньшинство в Татарстане, но оказались на положении меньшинства. Почему, интересно, нельзя ситуацию с этим самым большинством, которое в меньшинстве, интерпретировать в правовых терминах? По-моему, такие понятия, как дискриминация, имеют достаточно надежные правовые корреляты. Скажем, один пример. Руководство Республики Татарстан не устает повторять, что для него при отборе на государственные должности самое главное не пятая статья бывшего советского паспорта, а способности и образование человека. Удивительное дело, статистика говорит о том, что свыше 90 % руководящих позиций на всех уровнях, подчеркиваю, не только на уровне республиканской власти, но и на уровнях городской власти или районной, занимают представители одной этнической группы. Это что, означает, что все татары в два-три раза умнее и способнее всех русских? Так же можно задать вопрос: а как интерпретировать, в каких терминах интерпретировать ситуацию, допустим, с положением русского языка, когда волевым порядком сокращается количество часов на изучение русского языка и резко расширяется количество часов на изучение татарского языка? Хотелось бы просто прояснить, почему неприменимы такие понятия, как «этническая дискриминация» к этой ситуации? В то же время, когда речь, допустим, идет о таких же фактах применительно к титульным этносам (мне термин «этнос» не очень нравится, это «племя», это шаг назад), почему же там применимы правовые подходы? Я не совсем это понял, если честно. Елена ФИЛИППОВА Дополнение к этому же вопросу. В частности, была предпринята попытка на правовом уровне обратить внимание на ситуацию с преподаванием языков в Татарстане. И конкретный человек, отец третьеклассника, обратился в суд, в своем иске выразив несогласие с тем, что его сын изучает родной русский язык три часа в неделю, а татарский — шесть. Суд его иск отклонил. Александр ОСИПОВ Можно (в смысле — не запрещается) называть «дискриминацией» любые социальные диспропорции между статистическими группами людей, выделяемыми по этническому признаку. В мире многие люди так и поступают. Для этого нам придется проделать две взаимосвязанные операции. Во-первых, придется волевым и волюнтаристским путем приписывать самым разным общественным отношениям и процессам (в том числе спонтанным) «этнический» смысл, во-вторых, переосмысливать многие социальные отношения как отношения «межэтнические» в смысле межгрупповых. Я считаю такие операции некорректными и отношусь к ним весьма неодобрительно. При этом не хочу сказать, что социальные диспропорции, имеющие расовое, этническое, культурное и тому подобное измерение, — это вещь, которая не должна занимать людей, озабоченных социальными вопросами. Не обязательно называть это с ходу дискриминацией. Слово «дискриминация» по-разному прочитывается и международными документами, и национальными законами. В мире есть разные судебные практики. Это надо учитывать. Если мы будем использовать слово «дискриминация» как газетное клише и называть «дискриминацией» все, что нам не нравится, — вперед мы не продвинемся. Надо смотреть, какие есть возможности, предоставляемые, во-первых, национальными законами и национальной судебной системой, во-вторых, международными инструментами. На худой конец, и в-третьих, какие-то корректные доказуемые объяснительные модели, которые можно вынести на публичное обсуждение. Я не в восторге от того, что происходит в Татарстане и в других подобных местах. Если мы говорим про дискриминацию и используем международные инструменты, то необходимо выделить какое-то деяние, которое, юридически выражаясь, можно вменить определенному человеку или юридическому лицу. И каким-то образом это деяние предотвратить или пресечь. Что мы можем вменить в данном случае Шаймиеву? Что статистика не в пользу русских? Приблизительно понятно, что он скажет в ответ. Мы только можем строить гипотезы. Можем предположить, что Шаймиев и его команда тайно проводят политику вытеснения русских с руководящих должностей. Доказать это мы не можем, даже если это так. Можем, напротив, предположить, что люди, которые идентифицируются как татары, в силу разных объективных причин в среднем обладают большим объемом социального капитала, чем прочие. И дело не в какой-то этнической субстанции или в чьих-то происках, а, в частности, в большем объеме социальных, в том числе родственных связей в данном местном сообществе, в системе коммуникативных и поведенческих кодов, обеспечивающих большую вертикальную мобильность тех, кто им соответствует. Грубо говоря, начальник-татарин подбирает себе в заместители не татарина, а человека, которому он доверяет и считает «своим». Статистические шансы оказываются при этом выше у лица, в котором мы видим татарина. Есть множество моделей и примеров такой стратификации, которую при большом желании можно измерять и в этнических, и в расовых категориях. Что с этим можно сделать? На Западе есть масса литературы, в которой убедительно показано, что прекращение открытой законодательной дискриминации и поощрение социальной мобильности меньшинств зачастую не дает ожидаемого результата. Мобильность определяется не какими-то волевыми решениями лица или института, а устоявшимися, зачастую латентными, рутинными, не всегда субъективно переживаемыми в этнических категориях и отрефлексированными практиками исключения. Что можно этому противопоставить? Заклеймить в газете, обозвать дискриминацией и ввести этнические квоты? Кроме этого, реально мало что можно сделать. Ввести квоты — это, может быть, выход, можно его обсуждать и можно найти массу доводов «за» и «против». У меня лично по ряду причин это решение восторга не вызывает. В республиках в составе России (не во всех, но в части) фиксируются диспропорции в «представленности» титульных национальностей в структурах власти и в престижных областях занятости. Обычно причину сводят к местному национализму и суверенизации. Если возьмем некоторые районы не «национальных», а «простых» субъектов Федерации, где в населении большая доля меньшинств, то тоже найдем там этнические диспропорции, только в пользу уже людей, которых идентифицируют как «русских». Взять восточные районы Ставропольского края — Нефтекумский и Курской, там примерно пятьдесят на пятьдесят русского населения и, как там выражаются, «нерусских национальностей». В руководстве и внутренних дел, и администрации, и вообще всех структур, которые распределяют ресурсы, этнических меньшинств почти нет. Что касается использования языков и дискриминации по признаку языка — с этим дела обстоят гораздо сложнее, чем с дискриминацией по этническому признаку. Во-первых, вообще в международных документах языковые вопросы слабо разработаны, во-вторых, есть серьезные объективные причины, связанные с тем, что язык — это средство коммуникации, а не отвлеченный признак вроде цвета кожи. Можно применять общую правовую конструкцию для описания дискриминации. Дискриминация есть проведение различий (то есть разное отношение в одинаковой ситуации), неблагоприятное для одной из сторон, между которыми проводится различие, и носящее произвольный и необоснованный характер. Конструкция вроде бы логичная, но на практике ее не всегда просто использовать. Надо доказать, что имело место различение, то есть разное отношение в одинаковой ситуации, надо доказать, что оно имело неблагоприятные последствия для одной из сторон, и надо доказать, что это различение носило произвольный характер, то есть что средства не соответствовали поставленным целям или что не были оправданы сами цели. Очень не просто определить, какие требования, касающиеся владения определенным языком или его использования, можно рассматривать как обоснованные и правомерные, а какие — как произвольные и неоправданные, а потому дискриминационные. Если мы будем в разных ситуациях спрашивать профессиональных юристов о том, как они относятся к расширению, в том числе административным путем, социальных функций тех языков, которые были языками меньшинств, то будем получать самые разные ответы. Борис ЦИЛЕВИЧ Тут многое из того, что я хотел сказать, уже было высказано, я не буду повторяться, но я думаю, что действительно подход, основанный на дискриминации, именно этот понятийный аппарат, действительно принципиально отличается и от конфликтологического, и от ряда других, которые здесь назы вались. Я допускаю, что есть определенная социологическая интерпретация понятия недискриминации, но сама по себе концепция чисто юридическая. Саша Осипов сказал, что тут есть представители академического мира и неправительственных организаций, но есть еще и третья группа, которую я представляю, слава Богу, кажется, в единственном лице, — это политики. Я депутат Латвийского парламента и член Парламентской Ассамблеи Совета Европы. В частности, принимал определенное участие, голосовал за принятие 14-го Протокола к Европейской Конвенции прав человека. И надо сказать, что на самом деле концепция недискриминации в юридическом плане не стоит на месте, она развивается. С одной стороны, конечно, в чисто лобовом понимании, в том виде, как она была принята, — это равное отношение (equal treatment), но на самом деле сегодня по целому ряду показателей можно видеть, что интерпретация на практике много шире. Можно вспомнить хотя бы некоторые документы о правах меньшинств. Концепция прав меньшинств, которая во времена Лиги Наций и еще раньше была доминирующей, по сути дела, рассматривала права меньшинств как некие специальные привилегии, которые государство даровало какой-то группе, особенно дорогой по каким-то причинам, как правило, ее более сильному или достаточно сильному в военном отношении соседу. И эта концепция совершенно себя дискредитировала, поскольку в частности Гитлер, ее использовали определенным образом. И после Второй мировой войны, когда возникла универсальная система защиты прав человека, о правах меньшинств поначалу не говорили вообще. По сути, принцип недискриминации рассматривался как «естественная замена» принципа прав меньшинств. Но сегодня ситуация меняется, и сегодня права меньшинств — неотъемлемая часть универсальных прав человека. И целью являются не равное отношение, a full and effective equality — полное и эффективное равенство. И для того чтобы добиться полного и эффективного равенства, в целом ряде случаев необходимо различное отношение. Как это ни парадоксально, наиболее продвинутый документ в отношении запрета дискриминации принят на уровне Европейского Союза — это знаменитая Race Equality Directive, и многие проблемы там решены. И ситуация, когда имеют место чисто статистические диспропорции, системная дискриминация, вполне подпадает под определение расовой директивы и вполне может рассматриваться как дискриминация. Существенно, что burden of proof — обязанность доказывать обоснованность решения или ограничения — лежит не на том человеке, который жалуется, что его дискриминируют, а на том, кто это делает, то есть принимающий решение обязан доказать, что его решение не было дискриминационным, а не наоборот. У нас есть кое-какой практический опыт в Латвии. Практика показывает, что даже выигрыш в общем-то, казалось бы, не очень важных дел, на уровне международных институций очень важен. В частности, мы выиграли дело по языковой дискриминации кандидатов в депутаты местных самоуправлений. Летом этого года Комитет по правам человека ООН принял решение. Не совсем такое, как мы хотели: нарушение было признано по процедуре, но Комитет ООН не сказал ничего о самой норме закона, которая предусматривала языковые требования к кандидатам в депутаты. Тем не менее это имело колоссальное значение для дальнейшего развития событий. Все международные организации, начиная с ОБСЕ, вдруг заметили: — Ах, как такая дискриминационная норма могла оказаться в законодательстве Латвии, — началось колоссальное давление, заодно и на Эстонию. В Эстонии эту норму отменили неделю назад, в Латвии она пока сохраняется. Но как-то вдруг у всех открылись глаза. Вдруг начались дебаты в обществе Латвии, в парламенте, в прессе... То есть на самом деле эти судебные прецеденты, юридические прецеденты имеют исключительно большое значение. Конечно, это очень тяжелая работа, очень сложная работа, очень грязная работа. Но тем не менее я думаю, что вот этот путь создания юридических прецедентов представляется одним из наиболее эффективных, и он действительно как бы снимает все разногласия методологического характера, потому что все-таки право — оно право и есть, и судебное решение — оно и есть судебное решение. Конечно, всегда сохраняется опасность, что судебное решение будет не в пользу заявителя, и тогда это очень серьезно подрывает позиции тех, кто пытается бороться против дискриминации. Но это только доказывает, что такая работа должна вестись очень грамотно и очень тщательно, для того чтобы эти дела не проигрывать. Елена ФИЛИППОВА О коллективных правах. По моим наблюдениям, именно в тот момент, когда дискуссия доходит до проблемы коллективных прав, начинаются разброд и шатания и некоторая непоследовательность. Очень часто люди именно на этом рубеже ломаются: они вроде бы высказывают одну точку зрения, солидаризируются с какой-то одной традицией, а когда доходят до коллективных прав — начинаются экивоки, мол, вообще-то индивидуальные права важнее, но иногда все-таки без коллективных не обойтись. И вот, в частности, то, что прозвучало здесь, вроде бы опять выводит на мысль о том, что все народы равны, но некоторые все-таки более равны, чем другие. Может быть, должны быть какие-то иные механизмы? Игорь САВИН В докладе Александра Осипова прозвучала мысль, что у автора и у группы коллег существуют большие сомнения в необходимости и полезности на пространстве России, СНГ антирасистского дискурса так, как он выглядит на Западе. Я хотел бы уточнить, почему? Александр ОСИПОВ Эту тему мы подробно обсуждали в своем кругу перед Всемирной конференцией против расизма в Дурбане, поэтому мне легко ответить. Антирасистский дискурс, который уже лет тридцать или сорок развивается на Западе, очень ярко и наглядно воплотился в резолюции Форума неправительственных организаций, который был частью Всемирной конференции в Дурбане. В этой резолюции можно выделить три основные идеи, которые показались группе российских организаций, участвовавших в мероприятии, абсолютно неприемлемыми. Эти три идеи — три идеологических кита, на которые опирается дурбанский документ, — порождены западным антира- систским дискурсом. Первая идея — идея классовой борьбы. Социальное неравенство переосмысливается в терминах межрасовых и межэтнических отношений. Расизм и дискриминация видятся как этническое или расовое измерение социального неравенства. Утверждается, что мир делится на группы (этнические или расовые) угнетателей и группы угнетенных. Возможны терминологические варианты: доминирующие, привилегированные и пр., с одной стороны, и де- привированные, эксплуатируемые и т. п. —-с другой. Задача борьбы с расизмом заключается в том, чтобы обеспечить перераспределение благ соответственно от угнетающих к угнетенным. Эта риторика довольно сложна, я опускаю детали и передаю суть. Вторая идея — это идея, как я ее называю, «борьбы с покойниками». Поскольку современное неравенство есть продукт неких исторических процессов, значит, надо отыграть назад и пересмотреть итоги «несправедливой» или «неправильной» истории. И третье — идея групповых прав. В каком смысле? Я в литературе нашел, по крайней мере, пять разных прочтений понятия «коллективные (или групповые) права». В данном случае имеется в виду приписывание коллективу, условному или статистическому множеству, свойств социального субъекта и субъекта права. Самое известное и наиболее часто поминаемое «право» из этого ряда — так называемое право народов на самоопределение. То, что эти идеи возникли, мне кажется вполне закономерным. То, что они могут быть импортированы в Россию и получат отклик, восторга не вызывает. Особенно смущает то, что они придут не на пустое место, а будут развиваться на базе похожих традиций, которые в нашей стране уже выработаны. Идут сложные процессы, воспроизводящие и углубляющие социальное неравенство. У этого неравенства можно обнаружить этническое измерение. Эти процессы можно переосмысливать, а можно и не переосмысливать в этнических категориях. Провоцировать это переосмысление, в общем, не хотелось бы. Олег ПАЧЕНКОВ Я бы хотел о двух вещах сказать. Первый вопрос — о разделении на политиков и обывателей. Я бы не стал проводить такого жесткого разделения, думая, что это две совершенно разные вещи. Потому что политику делают живые люди, и, как показывают некоторые исследования, эти живые люди, делая политику, ориентируются не только на определенные идеологии, но и на свои собственные человеческие установки и мировоззрения. В каждом конкретном случае они, конечно, имеют в виду какую-то политическую линию или идеологию, которая существует и которой они должны следовать как представители власти, но тем не менее они также ориентируются на свои собственные представления. Это делают и представители правоохранительных органов, и всех других ветвей власти, которые работают, в частности, с вопросами этничности. И решения принимаются в том числе на основании того, как этот человек в качестве обывателя видит ситуацию. И в этой связи возникает и второй вопрос о том, что мы должны все-таки влиять на изменение мировоззрения, а не только на изменение каких-то идеологий. На изменение мировоззрения всех людей в принципе. И здесь уместен вопрос, который Александр Осипов уже поднимал в своем докладе, вопрос о том, что (будем условно называть) «обыватель» хочет знать, хочет, чтобы в очень простой форме ему изложили, что происходит, что он должен делать. Ему нужны какие-то простые, популярные вещи и та парадигма, которую мы критикуем, с точки зрения конструктивизма, условно — примордиалистская или эссенциа- листская, она дает обывателю то, чего он хочет. Она ему в очень простой популярной форме излагает, как «на самом деле обстоят дела». Его это объяснение устраивает, и он всем доволен. Если мы будем продолжать говорить между собой на правильном конструктивистском языке в научном мире... Мы уже сталкиваемся с этой проблемой, что обыкновенный человек этого языка не понимает. Это прекрасно, что мы выработали другой язык, эти конструкты второго порядка строятся в конструктивистской парадигме, мы между собой говорим, друг друга понимаем и знаем, что это правильный язык. Но мы, к сожалению, должны тиражировать не свой язык, как мне кажется, мы должны тиражировать свои представления. И для того, чтобы их тиражировать, мы должны выработать другой язык — язык, понятный обыкновенному человеку. Потому что до сих пор (мы сталкиваемся с этим неоднократно), у нас нет языка, который бы поняли те, с кем мы говорим. И тогда это разговор бессмысленный. Борис ЦИЛЕВИЧ Хорошо, что я делаю этот комментарий как раз после Олега. Понимаете, я все-таки немножко из другого культурного пространства — балтийского. Оно имеет много общего с российским, но и сильно отличается. Отличие, в частности, в постановке вопроса об ответственности. В силу целого ряда причин у нас этого вопроса нет, по крайней мере, тема не проблематизируется. Второе существенное различие, что вопросы дискурса никоим образом не обсуждаются. Этноцентристская парадигма существует, она ничуть не слабее выражена, чем в России, но это принимается как данность. В силу ряда причин таких обсуждений, как сегодня, у нас просто не бывает. Вот в чем я не согласен с Олегом. В маленькой стране это проявляется более явно. Я не думаю, что все здесь присутствующие, несмотря на весь свой высокий научный авторитет, звания и регалии, живут в башне из слоновой кости. Мы послушали очень интересное выступление Владимира Малахова. Насколько я понимаю, его книга, которую мы имели удовольствие видеть, — это сборник публикаций в общем-то не только и не столько в академических журналах. Эти статьи написаны для широкой публики, и я думаю, что каждый из вас так или иначе работает и живет в этом контексте. При всем желании вы не можете ограничиться разговорами между собой на этом научном птичьем языке, уж простите. Все равно вы вынуждены обсуждать те же самые проблемы и с обывателями, и с политиками, и со многими другими людьми. И с этой точки зрения это уже реальный вклад в жизнь общества. Так или иначе, перед вами встает выбор: или вы принимаете доминирующую парадигму, или вы все-таки придерживаетесь какого-то своего подхода. Маленький пример из моего опыта. В январе 1990 года я опубликовал большую статью в газете Народного фронта, в которой использовал термин «латвиец». Редактор русского издания покривился, но в общем оставил его. А при переводе на латышский были очень долгие разговоры... о том, как это перевести. В итоге это слово (адекватный перевод) было оставлено, но при этом редактор сделал примечание — объяснил, что это термин, введенный автором для обозначения жителя Латвии независимо от этнического происхождения. Вообще с латышским языком очень интересно, но я сейчас углубляться не буду. И с тех пор я достаточно последовательно пытаюсь этот термин «латвиец» употреблять, и в общем-то в русской прессе он более или менее вошел в оборот, хотя является не самым популярным, но вполне легитимным, а латышский аналог не прижился. И до сих пор в латышском языке нет более или менее общепринятого обозначения для понятия «латвиец». Насколько я понимаю, в Эстонии несколько сложнее, там предпринимаются достаточно последовательные попытки закрепления термина «эстоноземе- лец», но без особого успеха. Внутри нашей парламентской фракции действуют определенные соглашения. Те люди, которым регулярно приходится участвовать в дискуссиях, общаться с журналистами, выступать в парламенте на какие-то этнические темы, попытались между собой договориться о каких-то «конвенциях». Мы пошли несколько по другому пути — мы договорились о ряде терминов, которые мы использовать принципиально не будем никогда. Это термин «менталитет», это термины «национальный характер», «рост национального самосознания», «некоренное население» и некоторые другие. Оказывается, что это тот самый стандартный набор штампов, который с перестроечных времен очень органично встраивается в рамки господствующей этноцентристской парадигмы. На самом деле никакой необходимости в нем нет, потому что все эти термины, точнее, понятия, которые за ними стоят, намного более адекватно и просто описываются более современными или, скажем так, европейскими терминами. И, в общем-то, надо сказать, что никакого непонимания с обывателем не возникает. С коллегами в парламенте бывает, что возникает, но это связано, конечно, не столько с терминологической разницей, сколько с разницей этих парадигм. То, что я предлагаю, — это, конечно, ни в коей мере не универсальное решение. Есть ощущение, что мы все равно ничего не можем, потому что мы, академики, как бы не имеем влияния на повседневную жизнь. Оно вызывает у меня внутренний протест. Алексей СЕМЕНОВ Конструкты, либо добровольно принимаемые, либо навязываемые кому-то, в конце концов становятся реальной силой, идеей, которая овладевает массами. Они конвенциональны, то есть мир мыслит сейчас вот этими категориями. Бо лее того, это категория «реал-политик». Их навязывают бомбежками, например в Косово. Их развели, эти конструкты — сербский конструкт от албанского конструкта, — развели буквально силой. Что мы можем этому противопоставить? Последовательную либеральную идею прав человека? Видимо, ничего другого нам не остается. Но что такое — защита прав меньшинств с точки зрения прав человека? Естественно, это не групповые права. Эту категориальную систему, по крайней мере, мы имеем возможность отстаивать и высказывать. Субъектом является не группа, а человек. Но человек всегда к чему-то принадлежит. Это множественная идентичность, как теперь принято говорить, условная, реальная, воспринимаемая, но множественная идентичность, в том числе и отнесение себя к какой-то категории, к какому-то конструкту. Может быть, добровольное отнесение. Между прочим, концепция защиты меньшинств в международном праве имеет в виду именно это — добровольное отнесение себя к какой-то группе, поскольку мы хотим исповедовать общую культуру, говорить на одном языке и так далее. Это добровольное отнесение. В таком смысле это открытая система, если не говорить о конструкте, принципиально открытая система, но от этого система не перестает быть системой, то есть некой реальностью, которая для людей имеет очень важное значение. За это убивают, за это жертвуют жизнью. Это существенно важные элементы самосознания человека. Итак, добровольное отнесение себя. Или, может быть, и не добровольное. Наш опыт включенного наблюдения как раз в этом и состоит. Нас жизнь включила в такую систему, и мы можем наблюдать ее изнутри. Очень интересное ощущение. В этом смысле латвийский и эстонский опыт в каком-то смысле очень чистый, потому что там нет дискриминации, скажем, русских как таковых. Нет дискриминации какой-то отдельной этнической группы, там даже в языке это выражено. По-эстонски это называется «muulane». Буквальный перевод на русский — «инородец» или «иной». Инородец — чужой, «alien» по-английски, это все, кто «не мы». «Немцы», так сказать, в старорусском значении. В этом смысле дискриминация или исключение из господствующего конструкта построены на категории «не мы», не принадлежащие к нам. Мне кажется, в этом суть. Что я имею в виду? Самое главное — это категория исключения. Когда мы начинаем говорить с точки зрения правозащитного дискурса, то многие вещи становятся достаточно простыми. Есть исключение, формальное, по какому- то признаку — по цвету кожи, по не тому языку, по не тому происхождению... Но если существуют исключения, значит, мы можем говорить о дискриминационной практике. Совершенно не важно, зафиксирована ли дискриминационная практика где-то официально, является государственной политикой или это практика бытовая. Результат для человека практически всегда один и тот же: он исключен, он находится в ситуации дискриминируемого, угнетаемого меньшинства. И здесь возникают категории меньшинства и большинства, которые тоже очень важны. Люди по какому-то признаку объединяются или относят себя к некой системе, которая не является системой большинства. Значит, это уже меньшинство. А меньшинство, в демократическом смысле, всегда находится в угнетенном положении или в неравном положении, просто потому что оно меньшинство. Автоматически. Значит, возникает возможность дискриминационных практик, по крайней мере вероятность их. И от общества зависит, насколько эти практики реализуются или не реализуются (от членов общества, от большинства, меньшинства научного сообщества, правозащитного сообщества, официальных структур и так далее). Проблема заключается в том, чтобы эти дискриминационные практики или эту вероятность ущемления меньшинства минимизировать (по крайней мере). Если не полностью исключить, то минимизировать. Для этого нужно использовать какие-то механизмы. Виктор ШНИРЕЛЬМАН Я напомню недавний факт, может быть, не очень хорошо известный нашей аудитории, — скандал с Леви-Строссом и Жоржем Дюмезилем, учеными, которых мы здесь очень почитаем, и теории их знаем как будто бы. И тем не менее теории и того и другого активно использовались Национальным фронтом Ле Пена и очень активно используются новыми правыми во Франции — Ален де Бенуа любит на них ссылаться. У них даже неплохие как будто отношения: Бенуа дружил с Леви-Строссом. Дюмезиль близко общался с людьми из лепеновской организации. Но когда возник этот скандал, Дюмезиль пытался объясниться и отмежеваться. Кстати, это — один из вариантов поведения специалиста. Тут возникает вопрос, что делать ученому в такой ситуации. Какие возможны конкретные действия. Отмежеваться — это раз. Великий английский археолог Гордон Чайлд в 1925 году написал книгу о происхождении арийцев. В 1933 году, когда немецкие нацисты пришли к власти, он понял, к чему это все клонится. Что он сделал? Во-первых, он перестал заниматься этими сюжетами, он изменил свои научные интересы, ушел в другую область науки. Во-вторых, он в своих университетских лекциях начал обсуждать вопросы биологического расизма и роль науки в этом дискурсе, и как наука должна поступать. Вот еще один вариант. Третий вариант — деконструкция. То есть мы должны показывать, что популярные понятия и концепции, которые считаются как бы имманентно присущими человеку, вечными, на самом деле имеют свою историю. Что такое деконструкция? Надо показать, как они возникли, в каком контексте, кто их изобрел или ввел, как они использовались в разных контекстах. И наконец, последний момент — этический кодекс. Скажем, в Американской антропологической ассоциации уже давно принят (они долго это обсуждали, это — целая история) кодекс чести американского антрополога. И пусть какой-нибудь американский антрополог только попробует поиграть в расистские игры, что-нибудь скажет с таким душком. Его тут же выведут за пределы ассоциации. У нас ситуация обратная. Я помню, в Рязани на Первом конгрессе российских антропологов был принят аналогичный кодекс. После этого наш известный ученый написал книгу с расистским душком и ухитрился три раза ее опубликовать. Все и сейчас с ним раскланиваются, здороваются, у него больше аспирантов, чем у кого-либо из других ученых... Его расистские взгляды ему нисколько не повредили. Вот это — наша ситуация. И последний пример. Все-таки ответственны ли ученые за свои конструкции? Приведу пример так называемой школы ревизионистов, которая отрицает Холокост, например Дэвид Ирвинг в Англии. За диффамацию его привлекли к суду. Был длинный процесс, в конечном итоге в начале 2000 года он проиграл, — это тоже возможный подход к проблеме. У меня предложение начать выпускать, скажем, журнал, где было бы возможно обсуждение расистского дискурса, разных форм ксенофобии, этноцентризма. Я обращаюсь к трем организациям, которые созвали эту конференцию. Нельзя ли вам инициировать нечто подобное? В Англии есть журнал «Patterns of prejudice», есть другие журналы, где как раз такого рода вещи и публикуются. Журнал — это уже много, вокруг него собирается уже группа единомышленников. Александр ОСИПОВ Можно с разных сторон взглянуть на отношения между гражданским обществом и научным сообществом. Гражданское общество может, если угодно, сделать этому воображаемому академическому сообществу заказ на изучение того, что оно, научное сообщество, собой представляет, какие социальные роли играет и каким языком пользуется. Гражданское общество может подталкивать научное сообщество к более активному обсуждению его, научного сообщества, корпоративных этических норм. И оно, гражданское общество, может сказать научному сообществу: то, что вы делаете, не совсем нам нравится, и ваш язык, когда он проникает в обыденное сознание, создает проблемы. Если все эти вопросы и проблемы будут проговариваться, в том числе проблема некритического использования конфликтного языка, проблема приписывания этнических смыслов — может быть, это сделает ситуацию более приемлемой для нас. По крайней мере, когда будут громко озвучены альтернативные точки зрения, будет легче, чем сейчас, когда мы имеем, по сути, только один взгляд на самые больные для нас проблемы. Например, на проблему турок в Краснодарском крае. Сегодня почти все, кто обращается к этой ситуации, даже те, кто не сочувствуют властям и сочувствуют туркам, говорят почти одно и то же: приехали мигранты, нарушился баланс, возник конфликт, администрация вынуждена принимать меры, а поскольку первопричина конфликта —- приезд мигрантов, то, следовательно, надо от них как-то избавляться. Кроме того, надо напоминать людям, что многие ситуации имеют правовую сторону. Есть закон, есть международные обязательства страны, и им необходимо следовать. Я вижу возможное минимальное позитивное изменение в том, чтобы развивалась корректная публичная дискуссия на те темы, которые мы здесь затрагиваем.
<< |
Источник: В. Воронков, О. Карпенко, А. Осипов. Расизм в языке социальных наук / СПб.: Алетейя. — 224 с.. 2002

Еще по теме Спор о терминах:

  1. 45. Особенности рассмотрения внешнеэкономических споров, одной из сторон которых является государство
  2. § 5. Обязательства по подаче транспортных средств и предъявлению грузов к перевозке
  3. Ф. Т. Михайлов ПОЧТИ ПОЛВЕКА ДЛИЛСЯ СПОР...
  4. Основные направления психологической подготовки в спорте
  5. Задание 4. Изучение агрессивности личности в спорте
  6. Задание 1. Изучение доминирующего типа мотивации у спортсмена2
  7. Задание 1. Измерение взаимоотношений в спортивных группах и командах1
  8. Тема 4. Изучение влияния соревнований на личность спортсмено
  9. § 3. Споры в коммерческой практике (коммерческие споры)
  10. § 4. Разрешение коммерческих споров арбитражными и третейскими судами
  11. § 5. Урегулирование коммерческих споров с привлечением посредников (медиаторов)
  12. Спор о терминах
  13. Паламитские споры
  14. Свобода. Собственность. Мораль. Послесловиек спорам об НТВ
  15. 3. Интеллигентские социолекты (спортивный и эстрадно-музыкальный жаргоны)
  16. МЫ ЗАНИМАЕМСЯ ГЕОГРАФИЕЙ ТРАНСПОРТА
  17. Выхлопы автотранспорта
  18. Морской транспорт
  19. Трубопроводный транспорт