<<
>>

ЛИТЕРАТУРА

Теперь, после того как мы познакомились с общим характером и направлением церковно-политической работы 60-х годов и ее письменными памятниками, мы должны обратиться к их литературно-художественным особенностям и памятникам андреевского искусства, которые позволят нам еще глубже войти в идейный мир этого времени.
Как ясно из предшествующего изложения, литературные интересы времени Андрея были сосредоточены на разработке тем, связанных с его церковно-политическими мероприятиями. Литература была замкнута в скорлупу церковных задач: прославления «чудес» палладиума русского северо-востока - Владимирской иконы богородицы, оформления церковно-служебными произведениями нового праздника Покрова, подготовкой материалов для канонизации нового местного «святого» - ростовского епископа Леонтия. Далее на очередь становится организация владимирского летописания, но и оно на этом начальном этапе находится в руках церковников, и история облекается в церковные тона, изображается как проявление «чудесной силы» тех же владимирских «святынь». Ho кипучая политическая жизнь 60-х годов XII столетия врывается и в этот замкнутый и мертвый мир, не только вводя злободневные идеи в само содержание новых церковных мифов, что мы видели выше, но налагая свой отпечаток на стиль и саму художественную фактуру этих сочинений. Направленные вместе с искусством на всестороннюю обработку сознания народных масс в духе воспитания слепой веры в силу и непогрешимость княжеской власти, стоящей под защитой небесных сил, в правоту ее политической работы, владимирские церковные витии рисовали идеализированный, лучезарный мираж полного единства интересов князя и наро да. Это было весьма важно для упрочения союза «князь, город и люди». Это неизбежно требовало всемерного приспособления литературных произведений к пониманию народа, отхода от сухих, мертвящих трафаретов и форм к простым образам, к живости и красочности народного языка.
Как и искусство времени Андрея, литературное творчество этой поры исходило из киевского наследия. Автор жития Леонтия POCTOBCKOJO «всецело следовал киевской агиографической традиции, текстуально приближаясь к анонимному сказанию о Борисе и Глебе и к Слову о законе и благодати киевского митрополита Илариона»1. Авторы «Сказания о чудесах», «Службы» и «Слова на Покров» знали произведения киевской гимнографии, посвященные памяти княгини Ольги и Владимира киевского, и учились на этих образцах. Ho они внесли и много нового, своего. Сильными, оригинальными чертами были аргументация русского значения культа богоматери и переработка его в преимущественно русский культ. Призванный ходом политической работы Андрея упрочить его позиции и дать массе владимирских «мизинных людей» уверенность в правоте его действий, этот культ неизбежно приобретал новый отпечаток. Связанные с ним произведения литературы и искусства должны были стать понятными непросвещенным людям, затрагивать их кровные интересы и волновать их чувства; владимирские писатели и художники сумели решить эту тонкую задачу, поставленную всей политикой Андрея и преданного ему духовенства. «Сказание о чудесах Владимирской иконы», по-видимому, было значительно обширнее, чем тот его текст, который уцелел в поздних рукописях и был издан В. О. Ключевским. К десяти основным рассказам «Сказания» в 1164 г. или непосредственно после этого года победы над болгарами было присоединено это «новое чудо». Возможно, что сохраненный в Типографской летописи рассказ о нападении болгар на Суздаль в 1107 г.2 был освещен как «чудо» богоматери уже во время Андрея. Он также мог послужить выгодным материалом для доказательства давнего «покровительства» богоматери северо-востоку и, может быть, был связан с «новым чудом» - победой над болгарами в 1164 г. Несомненно, что в первоначальный цикл рассказов включался и важнейший по значению рассказ о «чудесной» остановке коня, везшего икону, на месте будущего Боголюбовского замка. Упоминание об этом в Новгородской летописи носит характер заимствования из «Сказания», с которым был явно знаком летописец, называющий и главных вышгородских спутников Андрея - Микулу и Нестора3.
Возможно, что и ряд мотивов, отразившихся в Никоновской летописи, в частности, уже цитированный рассказ о совете Андрея с боярами об организации митрополии, также включался в «Сказание». На это может указывать ряд общих словесных штампов в обоих памятниках (напр., формула «Князь Андрей глагола к боярам»)4. Может быть, рассказ о Федорце и его казни, помещенный в летописи, также предполагалось позже внести в ряд «чудес» «Сказания» - в рассказе особенно подчеркивается, что изгнание Федора было «чудом» богоматери; однако соображения такта и свежесть памяти о стараниях Федора прославить богоматерь и ее Владимирскую икону не позволили сделать этого. После смерти Андрея духовенство продолжало создавать новые «чудеса» иконы, приписывая ее помощи удачу важных политических дел. Их усердно записывали и в летопись; таково «чудо новое» «помощи» Владимирской иконы горожанам Владимира во время между- княжия, а затем «явление» иконы во время похода Всеволода III на Мстислава и ростовцев. Возможно, что они вписывались в особый сборник «чудес» также и при Всеволоде: они находятся в их общем составе в позднейшей «Повести на сретение Владимирской иконы» в «Степенной книге»5. Таким образом, есть основание думать, что «Сказание о чудесах» было и более пространным и более насыщенным злободневными темами владимирской жизни. Предполагают, что уже при Андрее оно составляло особый сборник записей о «чудесах» Владимирской иконы, сделанный преданными Андрею людьми6. Ho основной цикл «чудес», составляющих «Сказание», сложился, очевидно, в тех же пределах до 1165 г., когда оканчивается и строительство во Владимире и Боголюбове (об этом далее). Что касается до самого текста «Сказания» в том виде, как он издан В. О. Ключевским по позднему списку середины XVII в., то мы полностью разделяем и его вывод, что это «памятник се- веро-русской литературы XII века», и его аргументацию этого заключения. Это «древнейшая серия чудотворений образа [иконы], которые в этом изложении сохранили свой наивный первобытный вид»; самый язык и орфография текста убедили Ключевского в том, что писец XVII в., переписывая более древний оригинал, пощадил и часть этих особенностей.
«Эти особенности, простота изложения и, наконец, отношение автора к действующим лицам рассказа, о которых он выражается так, как будто они известны всем, для кого он составлял свою повесть, - все это дает некоторые основания догадываться, что рассказчик был очень близок к рассказываемым событиям». Таким образом, мы имеем право говорить и о литературных особенностях «Сказания» как особенностях XII в.7 Мы уже отмечали, что культ богоматери во Владимире, обращенный ходом политической борьбы в средство сплочения вокруг Андрея поддерживавших его «мизинных людей», должен был стать доступным их пониманию и утерять черты отвлеченности. Это особенно ярко выразилось в самой художественной фактуре текста «Сказания». Язык его десяти рассказов очень выразителен и ясен, насыщен точными бытовыми терминами того времени, например, в описаниях одежды и убора. Самые рассказы о «чудесах» просты по построению и кратки, в них нет никаких нарочитых литературных украшений и искусственных приемов, столь характерных для торжественного и витиеватого литературного стиля церковных писателей того времени, каковы, например, Кирилл Туровский или Клим Смолятич. Эти рассказы кажутся бесхитростными записями современника, почти не переработанными для какого-либо официального употребления, резко отличаясь в этом смысле от сложного построения рассказа о болгарской победе, насквозь надуманного, тенденциозно направленного и обоснованного приведенной тут же летописной цитатой. [Придерживаясь] разговорного течения мысли, эти «сказания» уподобляются народным «сказам», создавая впечатление реальности «чудес», умело и тонко вплетенных в ткань бытовой обстановки, связанных с знакомыми местами города и известными людьми. Вот, например, удивительные по лаконизму и почти летописной деловитости рассказы о четвертом и шестом «чудесах». «По неколицех же временех пришедшу празднику госпожину дни. Князь же Андрей на каноне стояше во церкви, пения лики сотворяя, а сердцем боляше: бе бо княгиня его боляше детиною болезнию - два дни напрасно боляши.
Яко по каноне бысть, омывше водою икону пресвятыя Богородица, посла ко княгине. Она ж вкуси воды тоя и роди дитя здраво и сама бы[сть] здрава том часе молитвам святыя Богородицы». Или «Чудо шестое. Боляшет некая жена в Муроме сердечною болезнию. И слышавши о иконе святей Богородицы бываемая чудеса и посла в Володимерь куснь [кузнь, т. е. драгоценности] к святей Богородицы в клирос и воды взяти от святыя Богородицы иконы. И яко принесоша воду, вкусивши и бысть здрава, и нача не чюти сердечныя болезни»8. Если эти два рассказа слишком кратки и скупы на жизненные подробности, то замечательным образцом живого, реалистического короткого рассказа является второе «чудо» - о Микулиной попадье: «Князю же сущу на Рогожских полехвыражения рассмотренных церковно-литературных произведений позволяет предполагать, что они вышли из-под пера одного автора или группы авторов, тесно связанных между собой общностью мыслей и взглядов или же объединявшим их труд руководством. Что касается «Сказания о чудесах», то можно предположить, что его непосредственными авторами были лица, о которых ясно говорит само «Сказание». Это прежде всего вышгородский поп Микула и дьякон, а затем поп Нестор. Ho к Владимирской иконе особенно близко стоял поп Успенского собора Лазарь, который упоминается в ряде рассказов о ее «чудесах»18. Живость и непосредственность рассказов, их деловитый, но изобразительный язык показывают, что эти участники литературной работы Андрея близко соприкасались с простым людом, могли без труда отойти от церковной условности речи и свободно говорить на простом и ярком языке народа. Ho за ними столь же ясно обозначается фигура самого князя Андрея, который так же близко стоит к чудесным историям «Сказания». Некоторые черты рассмотренных литературных памятников, связанных с богородничным культом, позволяют допускать и его прямое в них авторское участие. Это предположение первый и единственный раз было высказано И. Е. Забелиным19. В позднем (XVI в. ) списке «Пролога», принадлежавшем Забелину, был помещен текст «чуда» о болгарской победе и установлении праздника Спаса I августа.
Здесь было сказано, что этот праздник «уставлен бысть худым и грешным рабом Божиим Андреем князем, сыном Георгиевым, внука Мономахова именем Володимера царя и князя всея Руси». А в заключительных строках молитвы к Спасу и богоматери говорилось: «тако и мне грешному и недостойному рабу твоему Андрею приложита неизреченныа милости своея свыше посы- лающе»20. Пышная формула титула в первом отрывке ясно говорит за время «Степенной книги» и Никоновской летописи, когда было принято развернутое определение генеалогии при каждом упоминании князя. Ho нет ничего удивительного, если в молитве и первоначально упоминалось имя князя и было его личное обращение. В списке «Сказания о чудесах», изданном В. О. Ключевским, в рассказе о болгарской победе есть подобная, но безымянная фраза: «и мне, грешному, дай, Господи, прежде конца покаание, зане согреших паче Содома и Гомора, про- гневах твое человеколюбие...»21. И здесь и там характерен уничиженный тон обращения князя. В других рассказах «Сказания» Андрей представлен с чертами требовательного к себе, боящегося греха человека. Так, когда тонул в Вазузе проводник Андрея, князь якобы обратился с молитвой о его спасении «яко повинен есмь смерти его, госпоже»; когда «златые врата» придавили людей, князь также «признал» в этом свой грех: «аз бо грешный повинен бых смерти их»22. Если в рассказах о «чудесах» эти штрихи характера Андрея можно счесть литературным трафаретом для изображения облика «боголюбивого» князя, то в вышеприведенных, как бы «авторских», ремарках, сделанных от имени самого Андрея, не могла ли отразиться действительная черта его глубоко противоречивого морального облика? В «Службе на Покров» восьмая песня носит особенно местный и личный характер. Здесь говорится об особой защите людей, прославивших праздник Покрова в Русской земле, о погублении зачинающих рати и разорении союзов неправедных князей, о «вознесении рога князю нашему». Здесь же есть и явно авторская фраза - личное отступление: «Многими отяготихся грехи и недоумею по достоянию написати твоего, Богородице, Покрова похвалы»23. Автору явно непривычен литературный труд, он, может быть, и не духовное лицо. В следующей, девятой песне снова присутствует просьба спасти град, умножить населяющих его людей и дать князю здоровье и победу на поганых. Молитва о победе князя в четвертой песне звучит так: «Ук репи, владычице, славящего тя князя на противныя врагы, яко Давида на Гольяда, да ти веселящеся воспеваем: Радуйся, покрове снятый и заступнице роду нашему...»24. В последних словах можно видеть указание не на «род людской», но на «род княжеский», род Мономаха, который положил начало широкой пропаганде культа богородицы на севере и северо-востоке (соборы в Смоленске и Суздале, посвященные Успению богородицы). Далее примечательно, что те же личные моменты мы встречаем и в двух других произведениях, связанных с Покровом, - в «Проложном сказании» и «Похвальном слове». В «Проложном сказании» после краткого рассказа о «видении» во Влахернском храме говорится от имени какого-то лица: «Ce убо егда слыша, помышлях: како страшное и милосердное видение, паче наше надеяние и заступление бысть без праздника?». Затем это лицо вспоминает молитву богородицы о всех, славящих ее память, и заключает: «Тем словеси надеяся, въсхо- тех да не без праздника останется] святый покров твой, преблагая; но яко же ты хощеши украсити честный праздник твоего покрова, всемилостивая, украси...»23 Точно так же и в «Похвальном слове» есть кусок текста, который напоминает скорее какой-то официальный церковный документ, аргументирующий причины введения нового праздника Покрова, - почему «подобает и нам достойная таковому празднику торжествовати»: во-первых, он «обновляет» память о «чудном видении» во Влахернах; во-вторых, к защите богородицы всегда обращаются при всех угрожающих союзах врагов, - это важно, как «дыхание животу»; в-третьих, покров богородицы защищает «от стрел, летяших во тьме разделениа нашего»26. Спрашивается: кто же мог от своего имени столь властно заявлять в «Проложном сказании» о своем личном решении установить новый богородичный праздник? Кто мог так обстоятельно и твердо обосновывать и мотивировать необходимость этого смелого церковного акта в «Похвальном слове»? Наконец, чья личная уничиженная строфа восьмой песни «Службы» могла быть сохранена в церковно-служебном тексте? Конечно, это не один из вышгородских клириков, участников составления «Сказания о чудесах». Это и не владыка Федор, шаткое положе ние которого едва ли позволяло осложнять его личными приписками столь важные церковно-политические сочинения. Думаем, что мы имеем основание предполагать в этом властном лице и участнике литературной работы 60-х годов самого князя Андрея. Можно также с большим доверием отнестись и к позднему забелинскому списку рассказа о болгарской победе, где сохранилось и прямое указание на причастность к этому литературному труду «худого и грешного раба божьего Андрея». Можно не сомневаться, что он был человеком, широко образованным для своего времени. Его младший брат Михалка «с греки и латины говорил их языком яко русским»; Андрею приходилось иметь дело с послами и гостями из греческого и романского мира и соседних нерусских стран. Он был инициатором и участником переписки с Кириллом Туровским, затрагивавшей тонкие вопросы церковной догматики и права. Наконец, он писал свои послания патриарху Луке Хризовергу. Это позволяло Андрею и непосредственно руководить работой соборного духовенства - Микулы, Нестора, Лазаря, объединяя их труд идейной целеустремленностью и усиливая звучание политических мотивов в этих церковных произведениях. Сопоставление рассмотренных церковно-литературных памятников позволяет уточнить время их составления. Очевидно, что прежде всего стали записывать «чудеса» Владимирской иконы, которые были организованы духовенством уже в 1155 г. Возможно, что первые записи были сделаны еще в Вышгороде, где икона была прославлена, как «чудотворная», еще находясь в храме вышгородского женского монастыря. Последнее, десятое «чудо» - о падении золотых врат, если оно относится к владимирским Золотым воротам, оконченным в 1164 г., датируется этим годом; если же в рассказе шла речь о «златых вратах», то есть писанных золотом дверях Успенского собора, оконченного в 1161 г., то окончание записи основного цикла рассказов падет на 1161 г. К нему в 1164 г. было присоединено одиннадцатое «чудо новое» - рассказ о победе над болгарами, а в дальнейшем, может быть, были попытки продлить этот цикл внесением повести о Федорце и о других случаях «помощи» иконы владимирцам. «Сказание о чудесах» уже содержит наме ки на наличие культа Покрова и на знакомство с его литературой. В рассказе о болгарской победе в уста князя вложена фраза: «аз раб твой, госпоже, имею тя степу покров»27. Наиболее же прочной датой создания покровской «Службы» является 1165 г. - дата постройки над рекой Нерлью первой на Руси церкви Покрова. Таким образом, и церковно-литературные памятники Владимира создаются в первой половине 60-х годов, на которую падает и напряженное строительство Андрея. Промежуточное положение между церковно-литературными произведениями и летописанием занимает «Житие Леонтия», которое сочетало повествовательные элементы с точными летописными цитатами и справками. «Житие», более чем «Сказание» и памятники Покровского культа, имело не только внутреннее церковное, но и внешнеполитическое значение, поэтому требовалась особенно точная документация истории «первого мученика» на русском северо-востоке. Если создание рассмотренной нами церковной литературы во Владимире являлось неотложным и единовременным делом Андрея и его сотрудников и было проведено в тех же стремительных темпах, что и обстройка столицы и княжеской резиденции в Боголюбове, то другой литературный труд носил длительный и систематический характер. Это - организация постоянного владимирского летописания, которое должно было запечатлеть для потомков труды и дни Андрея и важнейшие события в жизни его Владимирской земли28. На смену отрывочным записям ростовского летописца времени Юрия теперь должна была стать систематическая летописная работа. Однако она не сразу прониклась интересами княжеской политики Андрея и его борьбы. Только в рассказах летописи о воинских подвигах Андрея на юге до его вокняжения на севере мы чувствуем руку светского человека, понимающего толк в военном деле и, видимо, близко стоящего к князю. В дальнейшем летописание переходит в руки церковников. С 1158 г. оно велось при владимирском Успенском соборе; его непосредственным исполнителем был, возможно, «игумен святой богородицы» Феодул. Центром его внимания была жизнь епископского собора, «чудеса» его святыни - Владимирской иконы богоматери. Самый ход исторических событий рисовался им как проявление силы и помощи этой «покровительницы» Владимира. Церковник, далекий от княжеского двора, он был, чужд его интересам, и даже события в княжеской семье мало привлекали его. Поэтому и о деятельности Андрея мы можем судить с большей полнотой лишь по ее пристрастным отражениям в новгородском и южном летописании. Видимо, Андрей, занятый своей острой церковно-политической работой, не мог на первых порах уделить достаточно внимания труду своего историографа и подчинить его своим планам и замыслам. Летописание получило тот же церковный характер, что и собственно церковные произведения 60-х годов. Только к концу княжения Андрея (после 1169 г. ) началась работа над созданием Владимирского летописного свода, который должен был сочетать историю Владимира с историей остальной Руси. Это важное предприятие, по-видимому, уже было взято под надзор князя, так как свод отразил со значительной полнотой и силой политическую линию Андрея. Привлекая ростовские записи времени Юрия до 1157 г., сводчик все свое внимание сосредоточил на молодом городе Владимире. Основная мысль свода - перенос политического центра Руси во Владимир: он воспринимает не только права Ростова на севере, но и Киева на юге. После разгрома Киева войсками Андрея его жизнь освещается как отражение владимирской, а киевские усобицы - как результат неподчинения южных князей воле Андрея. Отсюда - беглое изложение южных событий и малое внимание к сюжетам ростовских записей. Летописец стремится доказать приоритет Владимира над Ростовом и Суздалем и особое «покровительство неба» новой столице. Исходя из этих историко-литературных и политических интересов, был избран и источник сведений по истории русского юга. Киевские летописные труды, которые могли попасть во Владимир вместе с книгами, захваченными в 1169 г. в библиотеках Киева, не могли быть использованы, так как они давали враждебное освещение деятельности Юрия и Андрея. Поэтому владимирский летописец привлек летопись Переяслав- ля-Южного, вотчины Мономашичей, где сидели братья Юрия и Андрея. Эта летопись сочувствовала их делам и, кроме того, давала в своем изложении не узко местную, но более широкую картину переяславско-киевских событий. Владимирский сводчик с большим талантом ввел в ткань южнорусского повествования и сохранившиеся рассказы о подвигах Андрея на юге, сообщенные его близким человеком и овеявшие имя Боголюб- ского громкой воинской славой. Ho эти светские воинские сюжеты лишь резче оттеняют общий церковный стиль мысли и работы владимирского летописца. Он постоянно пускается в поучительные рассуждения, уснащает повествование церковными цитатами. Этот «церковный» стиль владимирского летописания был, однако, как нам кажется, не столько личной особенностью сводчика - духовного лица, сколько выражением особой концепции свода: он не только доказывал превосходство Владимира над Киевом и Ростовом, от которых этот город должен был перенять общерусское и областное политическое главенство, но и «божественную природу» единоличной власти Андрея. Этот лейтмотив свода позволял изобразить противодействие политике Боголюбско- го как «неповиновение богу», а все дела самого Андрея - как «проявление божественного промысла». «Летописатель владимиро-суздальский всецело принадлежит миру и злобе дня, а учение церкви в руках его есть орудие против врагов родного города и «господина-князя» и на защиту их правоты во что бы то ни стало» (И. Хрущов). Поэтому естественно, что и личность самого князя, и его реальные дела летописец, окружает сиянием «чудес» и молитвенными отступлениями. Свод, как предполагают, не был закончен до 1174 г., и его завершение падает на 1177 г. - уже на время Всеволода III. Созданная в эти годы «Повесть» о смерти Андрея была включена во Владимирский свод в сокращенном виде. Зато особенно подробное освещение получили события времени междукняжия, в которых с не меньшей силой, чем в церковно-литературных произведениях 60-х годов, была выдвинута политическая роль владимирских «мизинных людей» - горожан. Полагают, что подобно «Повести» об убийстве Андрея этот рассказ о «борьбе старых и новых городов» был особым сказанием и был вклю чен в этом виде в летопись29. Возможно, что он, как мы говорили, входил и в серию рассказов о «чудесах» Владимирской иконы, так как в начале его ясно говорится: «Мы же да подивимся чуду новому и великому и преславиому Матере Божья, како заступи град свой от великих бед и гражаны свои укрепляет». К. Н. Бестужев-Рюмин справедливо отметил особенности этого рассказа, выделяющие его среди династических и церковных известий, - в нем -«являются деятелями целые массы», его характер позволяет приписать его составление не церковнику, но горожанину - патриоту Владимира. М. Д. Приселков полагал, что обе повести (о смерти Андрея и о борьбе городов) принадлежат тому же автору, который составил и внес в летопись рассказы о военных подвигах Андрея на юге30. Уже по завершении свода (1177 г.) в него были включены сведения о деле епископа Леона и «ереси» и казни епископа Федора. По предположению М. Д. При- селкова, эти интерполяции были сделаны по настоянию киевского митрополита31. В заключение коснемся вопроса о времени внесения в летопись «Поучения» Владимира Мономаха и связанных с иим письма к Олегу и молитвенного заключения. Как известно, этот комплекс литературных произведений сохранился лишь в северо- восточном, Лаврентьевском списке летописи, где он помещен под 1096 г., вслед за обстоятельным рассказом об усобице Олега, захватившей Ростово-Суздальский край. А. А. Шахматов полагал, что эта группа писаний Мономаха попала в летопись еще в 1118 г., при составлении третьей редакции «Повести временных лет». Составитель данной редакции был, согласно этой гипотезе, киево-печерским монахом, близким к сыну Мономаха Мстиславу Владимировичу; его перу усваивается внесение в «Повесть» и рассказа об усобице Олега на севере32. Наличие всех этих фрагментов вместе только в северо-вос- точном списке Лаврентия позволяет поставить вопрос: не могли ли они быть внесены в том же XII столетии, но уже в ходе развития владимирского летописания? По остроумной гипотезе Н. В. Шлякова, Мономах передал свое поучение в 1118 г. своему сыну Андрею Доброму, когда последний пошел княжить во Владимир-Волынский. От него рукопись перешла к его сыну Владимиру Андреевичу, союзнику Андрея Боголюбского по разгрому Киева в 1169 г.33. Владимир Андреевич умер в 1170 г. В его погребении принял большое участие печерский игумен Поликарп, который, как мы знаем, был немаловажной фигурой в грозных событиях 1169 г.: его «запрещение» митрополитом в связи с практикой постов было, в представлении летописца, одним из мотивов разгрома Киева. He мог ли через Поликарпа попасть на север список «Поучения» Мономаха и вместе - его других писаний? Как «Поучение» Мономаха, так и, в особенности, его письмо к Олегу имели первостепенный документальный интерес для северных, владимирских князей. В послании к Олегу 1096 г. шла речь о владетельных правах младших Мономашичей на Ростово-Суздальскую землю. Там говорилось, что старший сын Мономаха Мстислав, пришедший на выручку захваченной Олегом Суздалыцины, потом сидел в Суздале «с малым братом своимь [т. е. Юрием], хлеб едучи дедень», - обычная формула вотчинных прав, указывавшая на Всеволода как первого отчича этой земли. История же первой усобицы на северо-востоке, которую освещала «грамотица» Мономаха, естественно, должна была привлечь особый интерес как владимирских летописателей, так и их читателей. Она имела глубоко поучительный смысл, особенно для времени Андрея, вступившего в борьбу с феодальными распрями. В. Л. Комарович полагал, что включение письма Мономаха в текст летописи произошло «скорее всего в одном из северо-восточных летописных сводов конца XII или начала XIII в.»34. Вероятная история списка «Поучения», намеченная выше, позволяет думать, что впервые «Поучение» и письмо к Олегу вошли в летопись именно при составлении владимирского свода 1177 г. Появление этих новых очень важных документов произошло, по-видимому, тогда, когда свод был уже доведен до поздних событий; поэтому «Поучение» и письмо к Олегу столь «случайно» легли в текст 1096 г., хотя и были очень ценным дополнением к летописному и, вероятно, местному рассказу об усобице Олега. Эта интерполяция произошла, как думаем, еще при жизни самого Андрея. Об этом, нам кажется, позволяет догадываться также и следующая в Лаврентьевской летопи си за письмом Мономаха к Олегу примечательная вставка молитвенного содержания. Исследователи, изучавшие «Поучение» Мономаха, до сих пор колеблются в отнесении этой молитвенной вставки к авторству последнего35. Она во всяком случае не связана органически ни с его «Поучением», ни, тем более, с его письмом к Олегу. Один из историков назвал этот молитвенный текст «неизвестно откуда взятым обращением к богородице»36. Это - покаянная молитва. Ее автор обращается к своей совести с призывом к покаянию: «Всклонися, душе моя, и дела своя помысли, яже здея, пред очи своя принеси, и капля испусти слез своих, и повежь яве деянья и вся мысли Христу, и очистися». Затем автор обращается с мольбой о заступничестве и спасении души к Христу, богоматери и Андрею Критскому, покаянный канон которого был особенно популярен на Руси. Ho наиболее характерно пространное обращение к богородице о заступничестве за «ее город»: «Град твой сохрани, Девице, Мати чистая, иже о тебе верно царствует, да тобою крепимся и тобе ся надеем, побежаем вся брани, испрометаем противныя... спаси ны, в скорбех по- гружающася присно, и сблюди от всяко [го] плененья вражья твой град. Богородице! Пощади, Боже, наследья твоего... Спаси мя, погыбшаго, к Сыну ти [твоему] вопиюща...» Эти строки исключительно близко напоминают текст «Службы на Покров» и его политическую заостренность. Еще более интересно, что и в молитвенном обращении к богу и богородице автор называет ее просто «покровом» {«падеже и покрове мой, не презри мене, благая...»). Если все тексты этой молитвы, как доказано Шляко- вым, восходят к молитвам из «Триоди постной» и частью к акафисту и канону богородице37, то последний фрагмент находит аналогию лишь в «Службе Покрову». Все это убеждает нас в принадлежности рассматриваемой молитвенной вставки Владимирскому Андреевскому своду 1177 г.; обращение же к Андрею Критскому и личный характер самой молитвы могут наводить на мысль о причастности самого князя к ее составлению и внесению ее в летописный свод, в подготовительной работе над которым Андрей, видимо, принял близкое участие. Чтение, еще до внесения в свод, «Поучения» Мономаха и письма к Олегу произвело на Андрея глубокое впечатление, и он добавил к этим драгоценным высоко поэтичным и мудрым писаниям великого деда свою покаянную молитву. Сравнивая полный надежд и оптимизма текст «Службы на Покров» с тревожным настроением этой молитвы «погыбшего» человека» «в скорбех погружающася», мы с большей остротой воспринимаем ощущение Андреем надвигавшейся катастрофы и тревоги за судьбу его любимого Владимира. VII.
<< | >>
Источник: Воронин Н.Н.. Андрей Боголюбский. 2007

Еще по теме ЛИТЕРАТУРА:

  1. ЛИТЕРАТУРА194
  2. Источники и литература274
  3. Планы семинарских занятийЛитература
  4. Планы семинарских и практических занятийЛитература
  5. СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ПО ЛЕТОПИСАНИЮ (1960-1972 ГГ.) А. Н. Казакевич
  6. МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЧИТАТЕЛЬСКИЕ ОРИЕНТАЦИИ
  7. История, язык, литература как формы воображаемой идентификации
  8. ЛИТЕРАТУРА
  9. ЛИТЕРАТУРА НАРОДОВ РОССИИ
  10. СЕРБСКАЯ, ХОРВАТСКАЯ И СЛОВЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРЫ
  11. ЛАТИНОАМЕРИКАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
  12. КУЛЬТУРНЫЙ ФОН ВЕДИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  13. Ренессансы языка, литературы и изобразительного искусства
  14. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Литература на русском языке
  15. Особенности неомифологического сознания и функционирование мифа в литературе конца XIX - середины XX вв
  16. § 1. «ВЫСОКАЯ ЛИТЕРАТУРА». ЛИТЕРАТУРНАЯ КЛАССИКА
  17. § 2. МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА329
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -