<<
>>

Глава 4. Поиск новой генеалогии

После 1956—1957 гг., когда балкарцам и карачаевцам было позволено вернуться на родину и их автономии были так или иначе восстановлены (Шабаев 1994. С. 277-284; Бугай, Гонов 1998.

С. 286-303), их сверхзадачей надолго стало, во-первых, дистанцирование от каких-либо родственных связей с крымскими татарами; во-вторых, поиск престижных и по мере возможности автохтонных древних предков на Северном Кавказе и, в-третьих, наделение этих предков тюркоязычием. Все это входит в то, что Б. Лайпанов называет «комплементарными для карачаевского сознания комплексами исторической периодизации и этнокультурной стратификации» (Лайпанов 1998. С. 145). В течение десятилетий созданием такого комплекса представлений настойчиво занимались как профессиональные местные ученые (историки, археологи, филологи), так и любители, испытывавшие неподдельный интерес к проблемам происхождения своих народов. Оценивая этот процесс, следует иметь в виду, что в ходе репрессий конца 1930-х гг. карачаевцы и балкарцы потеряли весь цвет своей интеллектуальной элиты, а в годы депортации они фактически не имели доступа к высшему образованию. Они утратили и свои научные центры. Ведь после депортации балкарцев Кабардино-Балкарский НИИ был преобразован в Кабардинский НИИ, и в 1946 г. там был создан сектор истории материальной культуры, задачей которого было изучение археологии, этнографии и истории одних лишь кабардинцев. Его руководителем был назначен московский археолог Е.И. Крупнов (Мамбетов 1976. С. 79).

Кабардино-Балкарская АССР

Одновременно в 1944 г. был закрыт Карачаево-Черкесский государственный педагогический институт, восстановленный лишь в августе 1957 г. Школы профессиональных археологов, лингвистов и историков складывались здесь фактически заново в 1960—1970-е гг. (Алиев 1993 а.

С. 7, 41-42). В период депортации мало кто из детей спецпоселенцев имел возможность получить нормальное образование. Поэтому образ родины для большинства из них ассоциировался с природной средой Приэльбрусья. Вот как романтично описывал свои чувства один из них: «Моя Родина — и это я ощущаю каждой клеточкой своего тела — синие горы Балкарии. Они прекрасны! И там, среди заснеженных пиков и голубых ледников, в долинах, где рождаются реки Черек, Безенги, Чегем и Баксан, жил и живет теперь мой народ» (Лукьяев 1993. С. 47). В стихах выдающегося балкарского поэта этого времени Кайсына Кулиева тоже описывалась прежде всего природа родного края. Образ предков и их славного прошлого в этой концепции тогда еще места не находил. Он начал приобретать большое значение лишь в годы борьбы балкарцев и карачаевцев за возвращение на родину и по возвращении их назад, когда во избежание новой депортации они пытались всеми силами доказать свои права на земли, где веками обитали их предки. Например, в одном письме, направленном в декабре 1955 г. на имя Н. С. Хрущева, не только подчеркивалось, что балкарцы имели свой язык и свою самобытную культуру, но отмечалось, что они жили в горах Северного Кавказа с IX в. (Зумакулов 2001. С. 293).

Все же их первым побуждением после возвращения было доказать свою преданность советской власти, на фоне чего депортация казалась особенно дикой акцией. В своей поэме «Завещание», впервые опубликованной в 1963 г. на балкарском языке, Кайсын Кулиев изображал мужественную борьбу балкарцев вначале против белогвардейцев, затем против германских фашистов. Платой за это стала бесчеловечная депортация народа и жизнь на чужбине в Киргизии. Герой поэмы, старик Харун, тоскует по родному Хуламскому ущелью, и его единственной мечтой остается, чтобы после его кончины сыновья увезли его прах на родную землю (Кулиев 2000). Таким образом, как в традиционном мифе, героические деяния сменяются здесь катастрофой, которая все же оставляет надежду на воздаяние. Такие чувства были достаточно типичными для бывших спецпоселенцев, возвращавшихся на родину.

Любопытно, что поэма появилась в русском переводе только в постсоветское время — ранее ее публикация была нежелательной, как и любые другие воспоминания о депортации.

Следующей задачей было обнаружение престижных предков, позволяющих их потомкам считаться «коренным народом». При этом отчетливо сознавая всю сложность проблемы происхождения своих предков, балкарские и карачаевские авторы первым делом попытались отмежеваться от какого бы то ни было татарско-турецкого родства и обосновать автохтонный статус своих далеких предков. В 1957 г. карачаевский лингвист и историк, директор Карачаево-Черкесского педагогического института X. О. Лайпанов, участвовавший в предвоенных исследованиях в Карачае, выпустил книгу, посвященную истории карачаевцев и балкарцев. Перечислив около десятка различных гипотез, имевшихся в литературе, он с ходу отмел прежде всего те из них, которые либо относили приход вероятных предков на Северный Кавказ к позднему времени, либо наделяли их сомнительным родством с татарами (ногайская и крымско-татарская гипотезы). Ему в особенности претили турецкие генетические связи; сторонников этой гипотезы он называл «приверженцами контрреволюционной тюркологии» и упрекал в панисламизме (Лайпанов 1957. С. 12-15). Открещиваясь от ислама, он отмечал, что вплоть до середины XVIII в. карачаевцы и балкарцы были язычниками. В доказательство этого он, в частности, ссылался на многочисленные склепы с языческими захоронениями, разбросанные по территории Карачая и Балкарии (однако он опускал датировки и оставлял без обсуждения вопрос о связи склепов с предками именно карачаевцев и балкарцев). Он соглашался с тем, что в раннем Средневековье верховья р. Кубани были заняты предками осетин и что именно они оставили знаменитую Зеленчукскую надпись. У него не было сомнений в том, что в то время Карачай и Балкария входили в ареал осетинского языка и что предки карачаевцев и балкарцев находились под большим его влиянием. В то же время он подчеркивал близкие культурные и языковые связи между ними и предками осетин и приходил к выводу о том, что все эти народы формировались «в недрах алано-ясского союза племен».

Следовательно, полагал он, они жили на Северном Кавказе в домонгольское время, что делало карачаевцев и балкарцев «коренными обитателями бассейна Кубани и истоков Терека» (Лайпанов 1957. С. 15-16, 49-51). При этом ему даже не приходило в голову оспаривать хорошо документированный факт того, что карачаевцы и балкарцы пришли в долину Баксана лишь в позднем Средневековье (во второй половине XV—XVII в.) и что поначалу им приходилось платить дань кабардинским князьям, владевшим этими землями (Лайпанов 1957. С. 25-26).

Как же Лайпанову удавалось примирить ираноязычие осетин с тюркскими языками карачаевцев и балкарцев? Для этого он прибегал к марристской формуле о многокомпонентном составе предков современных народов (разумеется, не называя имени ее создателя): он не знал, когда именно тюркоязычные предки появились на Северном Кавказе, однако среди них он называл хазар, болгар, кипчаков (половцев) и даже «осколки полчищ Тимура» (Лайпанов 1957. С. 9-11, 18-20, 23-24) [10]. Следовательно, из каких бы разных этнических элементов ни состояли давние предки, среди них доминировал тюркский элемент, настаивал Лайпанов вслед за Тамбиевым. Его не смущал тот факт, что названия «карачаевцы» и «балкарцы» появлялись в источниках только в 1639-1650 гг. Просто, рассуждал он, раньше их называли иначе; в частности, так как они входили в алано-асский племенной союз, соседи еще долго после его распада использовали для них термин «аланы» (Лайпанов 1957. С. 21-23).

Концепция X. О. Лайпанова отличалась непоследовательностью и вряд ли могла удовлетворить карачаевцев и балкарцев, которым после недавно понесенных утрат требовался образ самобытных тюркоязычных предков, обладавших четкими отличиями от соседних народов, прежде всего осетин. Между тем, по его концепции, тюркоязычные предки, хотя и объявлялись доминировавшим элементом в этногенезе карачаевцев и балкарцев, оказывались все же пришельцами и не могли претендовать на статус безусловных автохтонов. Что же касается предков, вышедших из «алано-ясского союза», то их образ оставался туманным, и они подозрительно напоминали тюркизированных осетин.

Действительно, лингвистические и этнографические исследования указывали на мощный аланский субстрат в этногенезе карачаевцев и балкарцев: в их языках выделялся отчетливый архаический иранский слой, топонимика Карачая и Балкарии хранила живые следы иранского прошлого; сирийский географ Абульфеда (1273—1331) писал о «тюркоязычных» аланах и асах, живших к востоку от абхазов (ср.: Алемань 2003. С. 327-328), мегрелы и осетины до недавнего времени продолжали использовать эти названия для карачаевцев и балкарцев, было обнаружено и множество осетино-балкарских параллелей в хозяйстве, материальной культуре, обычаях (Абаев 1933; 1935. С. 882; 1949. С. 45-47, 249, 271-290; 1960; Калоев 1971. С. 33-34; 1972; Лавров 1969. С. 68-70). Когда-то все это подметили у карачаевцев и балкарцев еще М. Ковалевский и В. Миллер (Миллер, Ковалевский 1884).

В то же время в судьбе аланского наследия содержится немало загадочного. Прежде всего привлекает внимание этноним «алан», оказавшийся, на удивление, почти полностью забытым осетинами, но зато закрепившимся за соседними тюркоязычными народами. Действительно, у осетин он сохранился лишь в составе фольклорной формулы «дух аллона-биллона» (Абаев 1949. С. 45, 246), тогда как названия «аланы» и «асы» в позднем Средневековье использовались для тюркоязычного населения Карачая и Балкарии — так эти районы называл Абульфеда, название «аланы» употреблялось для них и на грузинской карте конца XVIII в., под этим именем мегрелы знали карачаевцев, а сами осетины использовали для Балкарии и балкарцев термины «Ассы» и «ассиаг» (Кокиев 1941; Абаев 1949. С. 249; 1960. С. 131; Лайпанов 1957. С. 21-23; Алборов 1960; Калоев 1972. С. 23; Волкова 1973. С. 94). Правда, у балкарцев и карачаевцев эти термины никогда не служили самоназванием: они до сих пор используют понятие «алан» в значении «друг, товарищ»; зато термин «ассыдан туугъан» означает у них «иноверец» (Калоев 1972. С. 23). Кроме того, нельзя забывать, что «ас», «оси» и родственные им названия издавна использовались грузинами, абхазами, лезгинами и другими соседними народами для осетин (Абаев 1949.

С. 45; Алборов 1960. С. 108).

Обычно специалисты объясняют это тем, что прежние племенные названия «аланы» и «асы», закрепленные также и за территорией их расселения, были впоследствии перенесены на население, занявшее бывшие аланские земли после исчезновения исторических алан. Ведь такой перенос этнонимов нередко случался в истории. Однако сам по себе этот факт допускает и альтернативное толкование, по которому исконными носителями имени алан были якобы тюркоязычные предки карачаевцев и балкарцев. Как мы увидим ниже, этим и пользуются в последние десятилетия карачаевские и балкарские авторы, отстаивая свое право на аланское наследие.

Иного мнения придерживаются осетинские авторы, постоянно делающие акцент на том, что ираноязычные аланы приняли большое участие в этногенезе балкарцев и карачаевцев, окончательно сформировавшихся в ходе достаточно поздней тюркизации (Гаглойти 1966. С. 220-221; 1967. С. 84-85; Калоев 1972)[11], т. е. их предки сменили свой исконный язык [12]. Это задевает чувства тюркоязычных авторов, не желающих числиться «младшим братом» и во избежание этого всеми силами стремящихся удревнить тюркоязычие на Северном Кавказе. Такая тенденция наметилась еще на проходившей в Нальчике 22-26 июня 1959 г. научной сессии, посвященной происхождению балкарцев и карачаевцев. И не случайно она состоялась в том самом году, когда осетины издали «Историю Северо-Осетинской АССР», где балкарцы изображались пришельцами, поселившимися в центре бывшей Алании и с XV в. получившими традиционное для этих мест название алан (Бушуев 1959. С. 87).

Этот научный форум был собран по инициативе Кабардино-Балкарского научно-исследовательского института в связи с тем, что реабилитация балкарцев и карачаевцев сделала недавно изданный том «История Кабарды» безнадежно устаревшим. Как отмечал в своем вступительном слове директор Кабардино-Балкарского НИИ X. Г. Берикетов, «восстановление государственных прав братских балкарского и карачаевского народов» создало условия для того, чтобы пролить «подлинно научный свет» на историю народов Кавказа (Берикетов 1960. С. 6). Всю работу надо было начинать заново, и ученые республики получили задание подготовить двухтомник по истории Кабардино-Балкарии. Но предварительно надо было разобраться с вопросом о происхождении балкарцев и карачаевцев. В заседаниях сессии приняли участие специалисты из Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Северной Осетии, Чечено-Ингушетии, а также из Москвы, Ленинграда, Казани, Махачкалы и Тбилиси. Специалисты сознавали сложность поставленной проблемы, по которой в литературе имелось множество разноречивых суждений. Им предстояло решить, были ли предки балкарцев и карачаевцев пришельцами или автохтонами; являлись ли они исконными носителями тюркоязычия или относительно поздно перешли на тюркский язык; если они были пришельцами, то когда и откуда они появились на Северном Кавказе; если же они были автохтонами, то на каком языке они говорили и с какими древними культурами их следовало связывать. Так как большинство ученых исходили из постулата о сложном многокомпонентном формировании балкарцев и карачаевцев, то проблема обретала новые грани — требовалось установить, какие этнические компоненты приняли участие в изучаемом процессе и какие из них сыграли в этом ведущую роль, где, когда и каким образом происходили процессы смешения.

Большинство участников сессии согласились считать главными компонентами этногенеза балкарцев и карачаевцев ираноязычных алан и тюркоязычных болгар и кипчаков. Однако о роли этих компонентов и о времени тюркизации коренных обитателей Северного Кавказа мнения разошлись. Физические антропологи обращали внимание на полное отсутствие какой-либо монголоидности у современных балкарцев и карачаевцев. Вместе с тем их смущали сильные отличия последних от алан. Это могло объясняться тем, что основой формирования балкарцев и карачаевцев были не связанные с аланами местные горцы, перешедшие впоследствии на тюркский язык (Алексеев 1960; Джанберидзе 1960). Известный специалист по тюркским языкам Н. А. Баскаков вслед за А. Самойловичем (Самойлович 1926. С. 4-5) подчеркивал ближайшее родство карачаевско-балкарского языка с кипчакским и обращал внимание на некоторую роль в нем субстратных (аланских) элементов. В то же время он скептически смотрел на вероятность сколько-нибудь значительного участия болгарского языка в его формировании (Баскаков 1960). Осетиновед В. И. Абаев делал особый акцент на высокой роли аланского субстрата в карачаевско-балкарском языке, и это заставляло его считать балкарцев и карачаевцев кавказскими аборигенами, перешедшими на тюркский язык лишь в X—XIV вв. (Абаев 1960). Археолог Е. П. Алексеева, работавшая в Карачаево-Черкесском научно-исследовательском институте и проводившая в 1958 г. исследование карачаевских могильников, полагала, что этногенетический процесс был еще более сложным. По ее мнению, следовало говорить о глубоких местных корнях балкарско-карачаевского населения, уходивших в кобанскую культуру. Эти древние аборигены вначале могли перейти на иранский язык и влиться в состав алан, а затем смешаться с тюркоязычными пришельцами — вначале болгарами, затем кипчаками (Алексеева 1960; 1963). С Алексеевой соглашался кабардинский археолог П.Г. Акритас, признававший ошибочность своего выступления в 1953 г. На этот раз он отстаивал прямо противоположную точку зрения о том, что карачаевцы и балкарцы были в основе своей потомками древнего местного населения, коренных жителей Кавказа, перешедших на тюркский язык, испытав некоторое незначительное влияние со стороны небольшой группы тюркоязычных пришельцев (Акритас 1960).

Единственным, кто по-прежнему отстаивал версию о крымском происхождении карачаевцев и балкарцев и возводил их к пришедшим из Крыма половцам, был армянский историк X. А. Поркешян, опиравшийся на записки армянского автора первой половины XVII в. (Поркешян 1960). Однако его аргументы оказались явно не ко времени, и остальные участники сессии дружно их отвергли. При этом многие из них руководствовались не столько научными, сколько политическими соображениями, связывая крымскую гипотезу с «агрессивной политикой панисламизма и пантюркизма» (Алексеев 1960. С. 325; Бабаев 1960. С. 40; Гимади 1960. С. 259; Кумыков 1960. С. 14; Лавров 1960 б. С. 304; Соттаев 1960. С. 92-93; Ульбашев 1960. С. 281; Фадеев 1960. С. 296; Цораев 1960. С. 266; Алексеева 1963. С. 3-4).

Как реагировали на все это карачаевские и балкарские участники сессии? Представитель Кабардино-Балкарского об кома КПСС, балкарский историк С. К. Бабаев [13], разделяя тезис о сложности формирования карачаевцев и балкарцев, все же доказывал, что их этническую основу составили тюрко-язычные «черные болгары», пришедшие на Северный Кавказ в VII в. и ассимилировавшие алан (Бабаев 1960. См. также: Бабаев, Шабаев 1959). С этим соглашался балкарский лингвист А. X. Соттаев, но, в отличие от Бабаева, он признавал и немалую роль половцев, чья лексика значительно обогатила карачаево-балкарский язык (Соттаев 1960). М. М. Цораев полагал, что ядром будущих карачаевцев и балкарцев были раннесредневековые болгары, которые, несмотря на вхождение в аланский союз племен, успешно избежали ассимиляции (Цораев 1960). Карачаевец X. О. Лайпанов считал главным компонентом этногенеза карачаевцев и балкарцев половцев, но, вопреки устоявшемуся мнению, полагал, что они появились на Северном Кавказе до XI в. (Лайпанов 1960). Видный чиновник Совета министров Кабардино-Балкарии, бывший председатель Президиума Верховного Совета республики, балкарец И.Л. Ульбашев, отдавал пальму первенства средневековым тюркоязычным племенам (болгарам и половцам), ассимилировавшим более ранних местных обитателей (Ульбашев 1960). Эту точку зрения поддержали присутствовавшие на сессии учителя местных школ (см., напр.: Улаков 1960).

Иными словами, если приехавшие из других регионов ученые стремились выявить все основные этнические компоненты процесса этногенеза и не проявляли желания отдавать пальму первенства какому-либо одному из них, то карачаевские и балкарские специалисты отчетливо выражали иную тенденцию. Во-первых, соглашаясь с тезисом о формировании своих предков на гетерогенной основе, они все же настаивали на том, что ядро тех составили тюркоязычные племена. Во-вторых, они делали все возможное для углубления времени их появления на Северном Кавказе (с этой точки зрения болгарские предки оказывались, несомненно, предпочтительнее кипчакских). В-третьих, они никогда не забывали о местных кавказских предках дотюркской эпохи, позволявших им считаться, безусловно, кавказскими аборигенами. Любопытно, что участники сессии, несмотря на разнообразие высказанных ими подходов, пошли навстречу пожеланиям балкарцев и карачаевцев и в своем заключительном решении назвали «черных болгар» главным тюркоязычным компонентом в этногенезе балкарцев и карачаевцев (Решение 1960). Решение сессии сыграло большую позитивную роль в наделении карачаевцев и балкарцев автохтонными предками, формирование которых хотя и происходило сложным путем, включая несколько разновременных и разнородных компонентов, но совершилось в пределах Северного Кавказа. С тех пор эта версия была воспринята многими местными специалистами и дожила до наших дней (см., напр.: Тебуев 1997. С. 9-10; Шаманов и др. 1999. С. 39).

Между тем на сессии была высказана и более радикальная гипотеза, согласно которой предки карачаевцев и балкарцев не только вышли из среды алан, но изначально обладали тюркоязычием. Ее автором стал первый карачаевский филолог-профессионал, специалист по карачаево-балкарскому языку У. Б. Алиев. Он перенес все тяготы депортации и мужественно сносил многочисленные наветы и унижения, доставшиеся на долю его и его семьи во время их жизни во Фрунзе. Лишенный права преподавать карачаевскую филологию, он устроился в Киргизский государственный педагогический институт, где получил должность заведующего кафедрой общего языкознания и современного русского языка. Но в августе 1948 г. он потерял это место, ибо спецпоселенцы не могли занимать руководящие должности. Вплоть до 1952 г. он работал там почасовиком, получая зарплату вчетверо меньше штатной (Алиева 1993а. С. 294) [14].

Чтобы преодолеть лингвистические сложности, возникающие в связи с его гипотезой, Алиев предлагал следующее решение: либо, если аланы были этнически однородными, предки карачаевцев и балкарцев отождествлялись со всем аланским массивом, либо, если они были гетерогенны, то — с тем главным аланским племенем, которое дало свое название всему племенному союзу (Алиев 1960. С. 250). Никаких серьезных аргументов при этом не выдвигалось, но зато отчетливо просматривалась тенденция выстраивать этногенетическую концепцию в соответствии с утвержденным властями официальным списком народов, в особенности титульных. В те годы автор этой гипотезы высказывался решительно против идеи отождествления карачаевцев с балкарцами в рамках единой народности [15], связывал их формирование с районами их современного обитания и относил этот процесс к эпохе до XIII—XIV вв. Любопытно, что он всячески отмежевывался от родства с половцами, делая кумыков единственными потомками последних. Он допускал, что, придя в горы, тюркские предки смешались там с какими-то более ранними аборигенами. Но этот процесс виделся ему совершенно иначе, чем осетинским авторам, — в его концепции главной движущей силой этногенеза были не местные обитатели, перешедшие на тюркскую речь, а, пусть и немногочисленное, тюркское ядро, ассимилировавшее аборигенов (Алиев 1960. С. 244-245). В начале 1960-х гг. У. Б. Алиев и его сторонники сделали концепцию тюркоязычия алан достоянием широкой публики, опубликовав ее в местной газете на карачаевском языке (Алиев, Лайпанов, Хабичев, Баучиев 1963: Акбаев 1963) [16].

Совершенно очевидно, что эта концепция преследовала определенные политические цели. Во-первых, настаивая на местном формировании карачаевцев и балкарцев, она пыталась превратить их в аборигенов и тем самым обосновывала их право на политическую автономию. Во-вторых, отстаивая самобытность и самостоятельность их языков и культур и противопоставляя их соседним народам, она подводила под эту автономию историческую и этнокультурную базу. В-третьих, утверждая исконное тюркоязычие своих местных предков, она позволяла успешно отвергать потенциальные территориальные претензии со стороны соседних народов (память о ликвидации и территориальном расчленении автономий в 1943/44—1956 гг. была еще свежа). В-четвертых, попытка обособиться от других тюркских народов вызывалась страхом перед обвинением в пантюркизме (Вепт§$еп, Вгохир 1983. Р. 26-54, 77-87): он все еще рассматривался советскими идеологами как серьезная угроза единству советских наций, тем более, что его рецидивы встречались в Турции, вызывая у советских ученых потребность в адекватном ответе (см., напр.: Крупнов 1961. С. 12; Алексеева 1963. С. 4) [17].

Все эти идеи довлели над карачаевскими и балкарскими учеными еще в конце 1950-х гг. Они были тесно связаны с памятью о депортации и служили идеологическим ответом на чудовищную несправедливость, допущенную сталинским руководством. Тем не менее в коллективных научных трудах, подлежавших более жесткому контролю со стороны партийных и административных органов, эти идеи излагались в более мягкой форме, чем в работах индивидуальных авторов. Так, в книге по истории балкарского народа, выпущенной Кабардино-Балкарским научно-исследовательским институтом и подводившей итоги научной сессии 1959 г., признавалось смешанное происхождение карачаевцев и балкарцев, сформировавшихся из ирано— и тюркоязычных компонентов. Но при этом в соответствии с решением сессии едва ли не главным из тюркоязычных компонентов признавались «черные болгары», приход которых на Кавказ авторы этого тома относили к рубежу VII—VIII вв., делая их полноправной частью Аланского царства. Лингвистическое родство с половцами признавалось, но авторы избегали отдавать языку пальму первенства в этногенетическом процессе. Им казалось более важным подчеркивать культурные сходства с древними аборигенами, представленными прежде всего кобанской и аланской археологическими культурами. Неприязненное отношение к «половецкой теории» определялось тем, что половцы (кипчаки) сыграли большую роль в формировании современных татар, связь с которыми по рассмотренным выше причинам оказывалась неприемлемой. Стоит ли говорить о том, что авторы книги наотрез отвергали все идеи о монгольском, крымско-татарском или турецком происхождении карачаевцев и балкарцев? (Бабаев, Крикунов 1961. С. 20-25. См. также: Бабаев, Шабаев 1959). В том же издании утверждалось, что, хотя этноним «балкарцы» был известен лишь с первой половины XVII в., их предки заселили горные ущелья, где до сих пор жили балкарцы, много ранее, возможно, еще до XII в. (Бабаев, Кумыков 1961. С. 26-28).

Таким образом, одной из главных идей, пронизывавших этногенетические схемы, создававшиеся балкарскими и карачаевскими специалистами после 1957 г., было удревнение появления своих предков на Северном Кавказе вплоть до утверждения их полной автохтонности. Это не прошло незамеченным для русских ученых, тщетно пытавшихся бороться с увлечением автохтонизмом (см., напр.: Крупнов 1961. С. 44; Лавров 1969. С. 67; Кузнецов 1980. С. 153). Такая борьба была обречена на провал по той простой причине, что само политико-административное устройство страны требовало, чтобы титульный народ доказывал свое коренное происхождение, или автохтонность. Двойная идентичность не приветствовалась, в особенности если речь шла о титульном народе. Так как этничность за редкими исключениями жестко связывалась с языком, то следовало добиваться полной языковой преемственности между предками и потомками. Все это заставляло карачаевских и балкарских ученых и тем более любителей стремиться к наделению алан тюркоязычием: как уже упоминалось, такая тенденция возникла еще в 1960-е гг., и статьи об этом с готовностью публиковались как в местной (Акбаев 1963; Байрамкулов 1966; 1975 а; 1975 б; 1982 а; 1982 б), так и в азербайджанской прессе (об этом см.: Алиев 1975). Правда, тогда попытки проводить такие идеи на научных сессиях не встречали никакой поддержки со стороны основной массы ученых (ср.: Алиев 1960; Мизиев 1975; Алиев 1975).

Мало того, в 1960-1970-е гг. сложился порядок, по которому основные работы по древней истории Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, в особенности главы в основополагающих коллективных трудах, посвященные происхождению карачаевцев и балкарцев, писались русскими специалистами. В частности, к написанию соответствующих работ в Карачаево-Черкесии регулярно привлекались работавшие в КЧ НИИ археолог Е. П. Алексеева (Алексеева 1963; 1971; Лайпанов, Алексеева 1967) и этнограф В. П. Невская (Невская 1957; Алексеева, Невская, Шаманов 1978. С. 16-22). В свою очередь, главы о древней и средневековой истории, включая происхождение балкарцев и карачаевцев, для нового издания «Истории Кабардино-Балкарской АССР» были поручены Е. И. Крупнову, В. А. Кузнецову, Г. И. Ионе и Л. И. Лаврову (Кумыков 1967). В целом в своих работах эти авторы, избегая тюркского этноцентризма, следовали решению сессии 1959 г. Они писали о сложном процессе формирования карачаевцев и балкарцев, включавшем как местные (кобанская культура), так и пришлые компоненты — ираноязычные (аланы) и тюркоязычные (болгары, кипчаки). Отмечалось, что в состав карачаевцев и балкарцев вошли и какие-то группы соседних кавказских народов (абазины, кабардинцы, кумыки и др.). Однако какие бы то ни было связи с Крымом решительно отметались. Зато постоянно звучала мысль о смене языка, и утверждалось, что язык не всегда говорит о происхождении народа. Ранняя тюркизация неизменно связывалась с появлением «черных болгар», а ее окончание — с кипчаками. Правда, не было полной ясности в том, когда часть алан перешла на тюркский язык и названия «аланы» и «асы» закрепились за тюркоязычным населением. Одни авторы относили это к XIII—XIV вв. (Алексеева, Невская, Шаманов 1978. С. 21), другие предполагали, что это могло произойти ранее (Ионе 1967. С. 73-74). Зато у этой группы ученых не возникало сомнения в том, что на Северном Кавказе аланы распространили свое имя на все подвластное им население, как о том в IV в. писал Аммиан Марцеллин в своей «Римской истории» (XXXI, 2, 13. См. также: Алемань 2003. С. 70-73). Предполагалось, что это относилось и к каким-то тюркоязычным племенам.

Между тем борьба с тюркским ревизионизмом не прошла для науки бесследно. Она побудила ученых с большим вниманием отнестись к проблеме появления ранних тюрков на Северном Кавказе. И открытия не заставили себя ждать. Начиная с 1960 г. в руки археологов, работавших на Северном Кавказе, все чаще попадали тюркские рунические надписи, которые можно было безошибочно связывать с деятельностью раннесредневековых болгар VIII—X вв. К середине 1980-х гг. на Северном Кавказе, в особенности в Кубано-Терском междуречье, было найдено немало рунических надписей, выполненных на языке, близком к болгарскому (Биджиев 1983. С. 82; Байчоров 1989 а. С. 10; 1989 б). Оставалось признать, что в этот период в верховьях р. Кубани обитали не только ираноязычные аланы, но и тюркоязычные болгары, тесно общавшиеся друг с другом, сохраняя приверженность своим собственным системам письма: болгары — рунике, а аланы — греческому алфавиту (Кузнецов 1963 б; 1974. С. 89-93; Биджиев 1983. С. 98) [18]. Процесс ассимиляции алан тюрками, о чем когда-то писал В. И. Абаев, стал, благодаря археологам, обретать реальные очертания; появилась возможность локализовать его во времени (конец I — начало II тыс. н. э.) и в пространстве (между верховьями р. Лабы и р. Баксана, т. е. на территории Западной Алании).

<< | >>
Источник: В.А. Шнирельман. БЫТЬ АЛАНАМИ Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. 2006

Еще по теме Глава 4. Поиск новой генеалогии:

  1. Глава первая О ВЕТХОМ ЗАВЕТЕ
  2. Примечания к Главе 6
  3. Глава VII Мифология (окончание)
  4. Глава 5 ЭКСПАНСИЯ НА ЗАПАД: ИСЛАНДИЯ, ГРЕНЛАНДИЯ, АМЕРИКА
  5. Глава VIII БУДИНЫ, ГЕЛОНЫ-ГОРОЖАНЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭЛЛИНСКОЙ НАРОДНОСТИ
  6. Глава 9 ГЕЛОН ГЕРОДОТА КАК РЕЛИКТ МИФОПОЭТИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ О НАСЕЛЕНИИ ГРЕКО-АРИЙСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ И КУЛЬТУРНОЙ ОБЩНОСТИ ЭПОХИ БРОНЗЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ.
  7. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ХРОНИКИ ЗЕМЛИ
  8. ГЛАВА II ИСТОРИОГРАФИЯ ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ
  9. ГЛАВА 1 МНЕМОСИНА И АМНЕЗИЯ: ПАРАДОКСЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ1
  10. ГЛАВА 5 ГЕРОДОТ И ЕГИПЕТСКИЕ ЖРЕЦЫ (к ВОПРОСУ ОБ «ОТЦЕ ИСТОРИИ» КАК «ОТЦЕ ЛЖИ») 1
  11. ГЛАВА 10 ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ. Ф. НИЦШЕ