<<
>>

Литературная теория как философский акт чтения

Взаимодействие и взаимовлияние литературного и философского дискурса происходит не только в пространстве художественного - когда в языке изящной словесности находят свое выражение истины о мире, т.
е. те самые искомые ответы, которыми от века озабочена философия, но и в поле чистого 172 теоретизирования, затрагивающего литературу непосредственно как предмет своего рассмотрения. Такой околофилософский подход выделяется в особую научную дисциплину, тема которой - литература - обуславливает и определенный инструментарий, и свой собственный категориальный аппарат. В ХХ в. произошел очередной подъем, который принято определять как «новую литературную теорию» или «новую критику», а Жерар Женетт предлагает называть «новой поэтикой». Она отлична как от «Поэтики» Аристотеля, так и исторического литературоведения, ибо не является сводом практических предписаний, не прагматична и не телеологична, с другой стороны - не носит чисто описательный характер. «Вопрос в “новой поэтике”, - пишет Женетт, - стоит не столько об изучении форм и жанров, как его понимали поэтика и риторика классической эпохи - со времен Аристотеля склонные возводить традицию в норму, а достижение литературы в канон, - сколько об исследовании различных возможностей дискурса, по отношению к которым уже написанные произведения выступают лишь как частные случаи, а за ними подглядывают и другие комбинации, поддающиеся предвидению и вычислению» . Новую литературную теорию нередко обвиняют в безразличном отношении к истории. Однако следует различать науку о литературе и литературную критику, на что указывал уже Ролан Барт. Наука о литературе не может существовать вне связи с историей - такой, которая «перерастает уровень простой хроники, являет собой науку о трансформации, а не о следующих друг за другом фактах» . Критика, по самой своей сути, не является и не может быть исторической, потому что она всегда состоит в интерпретации, и отношение между произведением и критиком - обязательно анахронично.
Под литературной теорией принято понимать обобщенные построения, нередко лишенные дисциплинарной специфики, распространяющие частные выводы на целый спектр явлений - от единичных текстов и наблюдений к глобальным обобщениям. В то время как в поле интереса истории литературы 173 174 попадает не отдельный текст, а их совокупность, или, скорее, историческое пространство, включающее в себя все текстуальные и нетекстуальные образования, литературные и не только. Иными словами, история литературы принимает во внимание контекст, в котором создавалось произведение. Более того, можно даже утверждать, что контекст становится объектом ее исследования. Объектом же теории литературы является единичный текст, на основе которого зачастую делаются общие выводы. Единичным текстом может выступать и относительно небольшая по объему новелла Бальзака, и многотомное «В поисках утраченного времени» Пруста, и даже все творчество отдельного писателя. Что касается времени появления литературной теории, то «каждому известно, что теория “жанров” и вообще теория дискурса возникли под названиями поэтика и риторика еще в глубокой древности» . Аристотель определял поэтику как науку, обучающую искусству, которое позволяет сочинить идеальную, «образцовую» трагедию, имеющую своей целью достижение катарсиса. Его «Поэтика» оказывала большое влияние вплоть до конца XVIII в., пока в эпоху романтизма не возникла принципиально новая концепция человеческой деятельности, которая превратила субъекта деятельности в творца произведения, а само произведение - в средство проявления личности творца. Представление об образцовом произведении сменилось признанием оригинальности в качестве высшей ценности, что, с одной стороны, возвысило фигуру автора, но с другой - сделало невозможным любое теоретизирование. Интересным образом проблему соотношения истории и теории литературы решает основоположник рецептивной эстетики Ханс-Роберт Яусс. Он разрабатывает понятие «горизонта читательских ожиданий» и акцентирует внимание на восприятии текста.
Читательские ожидания «складываются исходя из предыдущего понимания жанра, из форм и тематики уже известных произведений, из контраста между поэтическим и повседневным языком»175 176. Невозможно подойти к чтению какого-либо текста с чистым сознанием. Так или иначе, любое произведение отсылает к уже прочитанному и знакомому, возбуждает в читателе некие эмоции, ожидания, которые могут оправдаться, а могут - нет. Каждое произведение создается, учитывая горизонты ожидания читателя. Яусс пишет, что дистанция между «горизонтом ожиданий» и произведением, «между знакомым эстетическим опытом и необходимым при восприятии нового “изменением горизонта” определяет художественную природу литературного произведения с точки зрения рецепции» . Чем меньше эта дистанция, тем легче читателю воспринять произведение. Согласно Адорно и Хоркхаймеру, культуриндустрия как раз и действует таким образом: не меняя читательского горизонта ожидания, не требуя от читателя каких-либо усилий для восприятия текста, она предлагает такие произведения, в которых сбываются практически все ожидания, предписанные господствующим вкусом. Литературное произведение превращается в «репродуцирование известных стандартов»: даже затрагивая какую-то необычную проблему, оно решает ее при этом самым очевидным образом. «Сплошь и рядом по началу фильма нетрудно угадать его концовку, кто будет вознагражден, кто наказан, а кто забыт, и уж тем более в области легкой музыки подготовленное ухо без труда угадывает по первым тактам шлягера его продолжение и чувствует себя счастливым, когда догадка действительно сбывается» . Характерной чертой культуриндустрии является ее тотальность: текст в широком смысле слова направлен теперь не на какую-то определенную группу людей, а претендует на всеобщее потребление. Иными словами, учитывает горизонты ожидания всех потенциальных читателей. По мнению Яусса, изучая весь спектр реакций аудитории и суждений критики на то или иное произведение, можно исторически описать изменения горизонта ожидания. Учитывая то, что именно на основе горизонтов ожиданий создается и воспринимается любой литературный труд, подобная реконструкция дает 177 178 возможность «добраться до вопросов, на которые текст первоначально отвечал, и, таким образом, понять, как читатель прошлого расценивал произведение, как он понимал его» . История литературы превращается в концепции Яусса в историю рецепции литературы. Литературная критика принципиально отлична от других видов критики прежде всего тем, что объект и метод ее исследования совпадают: литературная критика повествует о письме посредством письма, тогда как, например, художественная или музыкальная критика не изъясняются красками и звуками. С одной стороны, это говорит о ее ограниченности - литературная критика необходимо замкнута внутри анализируемого объекта и не является переводом с одного языка на другой. Однако художественная критика, являясь словесной, пользуется все же иным языком, отличным от языка самого произведения, что неизбежно увеличивает дистанцию между ним и критическим комментарием. Женетт в статье «Обоснование чистой критики» пишет, что критика должна заниматься исключительно формой. Правда, такое внимание к форме не происходит в ущерб смыслу: оно есть рассмотрение самого смысла как формы . Акцентирование внимания на форме дает основание для того, чтобы рассматривать критику как художественное явление. Именно с такой точки зрения и подходит к проблеме литературной критики Дьердь Лукач. По его мнению, «греки и римляне совершенно бессознательно воспринимали как самоочевидную ту истину, что критика является искусством, а не наукой» . Существует немало известных критериев различения искусства и науки. Лукач же апеллирует к тому, что «в науке на нас воздействуют содержания, в искусстве - 179 180 181 формы» . На этом основании он и предлагает отнести критику к области искусства: «Только то, что разрешило все свои содержания в форме и тем самым стало чистым искусством, уже не может больше стать излишним. Но тогда его былая научность предается полному забвению и теряет всякое значение» . Однако тот же самый акцент на форме, который позволяет рассматривать проблему литературной критики как эстетическую, с другой стороны, отделяет ее от остального поэтического творчества. Действительностью в поэтическом произведении является сама действительность, действительностью в произведениях критика - форма. Критика всегда имеет дело с чем-то уже сказанным, она не претендует на открытие новых вещей посредством новых слов - она лишь по-новому их упорядочивает. По этой причине Женетт сравнивает литературную критику с мифологическим мышлением, которое Леви- Стросс в структурной антропологии определял как «своего рода самоделки». Основное правило самоделок - обходиться подручным материалом, причем таким, который изначально не предназначался для данной работы. «В такой деятельности некоторый дефицит производства восполняется чрезвычайной изощренностью в перераспределении материала» . Различие поэзии и критики вовсе не в подлинности первой и «иллюзорности» последней. Поэзия дает нам такую же иллюзию того, что она изображает, только мы не имеем перед собой оригинала, чтобы можно было соизмерить и сравнить. В случае же критики за такой оригинал принимают само поэтическое произведение, которое тем не менее не может выступать критерием подлинности. В этом Лукач видит парадоксальность литературной критики, которая сравнивается им с парадоксальностью портрета. На первый взгляд кажется, что, в отличие от других видов живописи, портретное изображение имеет реального референта, и вопрос о сходстве здесь возникает как будто сам собой. Однако подобный вопрос неправомерен. Как и в случае с критикой, не существует критерия подлинности. 182 183 184 «Даже когда мы знакомы с изображенным человеком, когда мы знаем тысячи моментов его выражения, что мы ведаем о его внутренних светах, что - об отсветах от него, падающих на других? Примерно так я представляю себе “истину” критики» . По мнению Валери, долгое время - вплоть до ХХ в. - важнейшей функцией литературы было избавлять от необходимости думать185 186 187: чтение, являясь, по сути, актом считывания, не предполагало творческой работы читателя. Классический роман с его детальными зарисовками (в качестве примера Валери приводит роман Бальзака) не оставляет пространства для работы воображения, ибо вообразить возможно только те вещи, которых в тексте нет. Тем не менее даже в такого рода чтении присутствует доля воображения: чтение есть постоянное формирование иллюзий или читательских ожиданий. Подобные ожидания могут меняться, расширяться, иллюзии разоблачаться, но читатель постоянно будет стремиться сложить все элементы в единое логическое целое, формируя новые ожидания. Положение читателя в литературном тексте таково, что он не может знать, что влечет за собой его участие: мы переживаем некий опыт, но что происходит в процессе этого переживания - остается неизвестным. Поэтому и возникает потребность в обсуждении. «И, возможно, главное значение литературной критики заключается как раз в этом, - пишет Изер, - она помогает осмыслить те стороны литературного текста, которые иначе остались бы скрытыми в подсознании; она удовлетворяет наше желание обсудить прочитанное» . Литературная критика, таким образом, является проговариванием читательского опыта. А если принять во внимание тот факт, что читатель в действительности литературного текста есть фигура не менее важная, чем автор, то литературная критика перестает быть дополнением к произведению. Литературную критику нередко упрекают в том, что она разрушает естественное удовольствие от текста, лишая читателя подлинного чувства произведения, однако художественное произведение, в отличие от разговора, само по себе есть явление неестественное: «Выражение подлинного чувства всегда банально. Чем мы подлинней, тем мы банальней. Ибо необходимо усилие, чтобы избавиться от банальности» . Литература и есть такого рода усилие, которое преобразует естественное состояние отсутствия мысли в неестественное состояние мышления. Как показал Барт в «Мифологиях», не бывает непосредственного чтения - в его основе обязательно лежит какая-нибудь теория, которая, правда, не всегда осознается читателем. «Литература начинается тогда, когда ее ставят под вопрос» . Иными словами, когда она становится предметом рефлексии, а чтение превращается из простого считывания в критический акт мысли. Лукач сравнивает литературного критика с Иоанном Крестителем, уходящим в пустыню, чтобы проповедовать о Том, Кто некогда придет. «А если Он не придет: не останется ли Креститель без полномочий? А если Он все-таки появится: не станет ли Креститель лишним вследствие этого пришествия»188 189 190? В этом же, согласно Лукачу, заключается парадокс и обреченность критики, которая является «тоской по ценности и форме, по мере, порядку и цели», т. е. по Великой Эстетике. Как только она придет, критика самоустранится, так как станет ненужной и превратится в тавтологию. Однако «путь и конец экзистентны», отмечает Лукач, и это является достаточным основанием для любого предтечи. На основании проведенного анализа можно сделать вывод, что литературная критика - в том виде, в котором она сложилась к середине ХХ в., - является не чем иным, как «расширенным актом чтения». Любое художественное произведение нуждается в определенном умственном усилии, в интеллектуальной работе, иными словами, взывает к философии, и не только по причине своей усложнившейся формы, но и потому, что в принципе не существует непосредственного чтения - в его основе обязательно лежит некая теория, только не каждый читатель отдает себе в этом отчет. В ХХ в. представления о литературе существенно изменились: сама она больше не приравнивается к фиктивному пространству, читатель занимает в художественном процессе место, не уступающее по своей значимости авторской позиции, а чтение превращается из простого считывания в критическую рефлексию. В этом контексте новая теория, понимаемая как философский акт чтения, смогла предложить адекватную стратегию взаимоотношений с литературой. Открытый этой теорией горизонт, превышающий рамки литературоведения, дает возможность философски помыслить художественное словотворчество и выстроить спекулятивную модель литературы такой, какой она предстает, с одной стороны, в перспективе философской герменевтики, а с другой - с позиций структурализма.
<< | >>
Источник: Крюкова Екатерина Борисовна. Художественная литература в контексте философских рефлексий языка (вторая половина ХХ в.) Диссертация, Русская христианская гуманитарная академия.. 2015

Еще по теме Литературная теория как философский акт чтения:

  1. Наймушина Анна Николаевна. Диффузия культуры как предмет социально-философского исследования (на примере диффузии Анимэ в России). Диссертация. ИГТУ им. М.Т. Калашникова, 2015
  2. Лисанюк Елена Николаевна. Логико-когнитивная теория аргументации. Диссертация, СПбГУ., 2015
  3. Крюкова Екатерина Борисовна. Художественная литература в контексте философских рефлексий языка (вторая половина ХХ в.) Диссертация, Русская христианская гуманитарная академия., 2015
  4. КАБЫЛИНСКИИ Борис Васильевич. КУЛЬТУР-ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ ЭПИСТЕМОЛОГИИ КОНФЛИКТА. Диссертация. СПбГУ., 2015
  5. Карцева А.А.. МЕЖКУЛЬТУРНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ И ТУРИЗМ КАК МЕХАНИЗМЫ СОВРЕМЕННЫХ СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ ТРАНСФОРМАЦИЙ. Диссертация., 2015
  6. Статья 19. Символами Республики Беларусь как суверенного государства являются
  7. ЧЕЛЕНКОВА ИНЕССА ЮРЬЕВНА. КОРПОРАТИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КАК СИСТЕМА СОЦИАЛЬНЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ. Диссертация, СПбГУ., 2014
  8. Чернега Артем Андреевич. СОЦИАЛЬНОЕ КОНСТРУИРОВАНИЕ ТУРИСТИЧЕСКИХ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЕЙ КАК ФАКТОР РАЗВИТИЯ МАЛЫХ ГОРОДОВ РОССИИ. Диссертация на соискание ученой степени, 2016
  9. Статья 10. Гражданину Республики Беларусь гарантируется защита и покровительство государства как на территории Беларуси, так и за ее пределами.
  10. Статья 41. Гражданам Республики Беларусь гарантируется право на труд как наиболее достойный способ самоутверждения человека,
  11. Статья 37. Граждане Республики Беларусь имеют право участвовать в решении государственных дел как непосредственно, так и через свободно избранных представителей.
  12. ЛАГУТИНА Мария Львовна. ГЛОБАЛЬНЫЙ РЕГИОН КАК ЭЛЕМЕНТ МИРОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ XXI ВЕКА (НА ПРИМЕРЕ ЕВРАЗИЙСКОГО СОЮЗА). ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора политических наук, 2016