<<
>>

«Русская идея» как национальная

При обращении к теме национальной идеи (как, впрочем, к осмыс­лению любого достаточно сложного философского или политического концепта) определенную трудность вначале представляет необходи­мость четкого определения и разграничения понятий.

Что понимать под национальной идеей — ту или иную политико-идеологическую конструкцию, выдвинутую властью или ее идеологами на определен­ном этапе национального развития и отражающую, как считается, акту­альный национальный интерес, или что-то еще? Чаще всего националь­ную идею понимают именно так, в духе политико-идеологическом[125]. Однако для философского анализа подобный подход представляется не вполне удовлетворительным, поскольку на его основе становится возможным раскрыть лишь некие достаточно поверхностные (хотя и необходимые), ситуативные, смыслы данного концепта. Более фунда­ментальным, и в этом отношении более ценным для философа является понимание национальной идеи, апеллирующее не к ситуативному на­циональному интересу, а к идее нации (термин Н. Я. Данилевского), т. е. раскрывающее смысл существования данного народа (нации), его идеальные национальные устремления в более широкой философско­исторической перспективе. Именно такую смысловую нагрузку несет на себе знаменитая концепция русской идеи (или идеи русского народа, русской нации), сформулированная Ф. М. Достоевским в его знамени­той речи о Пушкине (1880 г.) и развитая затем в трудах целой плеяды русских философов, прежде всего В. С. Соловьева и Н. А. Бердяева[126].

Что же такое русская идея, каков ее философский смысл, и зна­чение для дня сегодняшнего? Как отмечает в своей блестящей статье отечественный философ культуры В. М. Межуев, эта идея, будучи истинно национальной (и в качестве таковой отражающей особенно­сти национального менталитета, характера), возникла тем не менее в определенном социально-историческом контексте, в момент, ког­да для мыслящей части российского общества весьма актуальным стал вопрос об отношении России к Европе, вообще о прояснении исторической миссии России в контексте мирового цивилизацион­ного процесса.

Как пишет Межуев, «после победы над Наполеоном, когда Россия оказалась втянутой в самую гущу европейской полити­ки, мыслящая часть российского общества задумалась над тем, как Россия связана с Европой и что ее отличает от нее. Тогда-то впер­вые и заговорили о “русской идее”. Спор о ней в России стал своео­бразным ответом на европейскую идею, вылившись либо в прямую поддержку одного из ее вариантов, либо в оппонирование им всем. Это был спор об отношении России к Европе, за которым нетрудно увидеть мучительно решаемый русской мыслью вопрос о том, чем является сама Россия, какое место она занимает в ансамбле европей­ских народов»[127] [128].

Как поясняет далее Межуев, «национальность» русской идеи проявилась прежде всего в ее «наднациональном», универсалист­ском характере, ставшем подлинным выражением русского духа и одновременно — продолжением (в качестве одного из вариантов) европейской (римской) идеи. При этом национальная специфика рус­ской идеи отчетливо выразилась в следующем: «Идея универсаль­ности не чужда и России, но только понимается ею иначе, чем на Западе. Свой идеал универсальной цивилизации Россия искала не в формально-правовых формах государственности, а в Церкви (“со­борность”). В противоположность рационально выраженной западной идее русская идея носит характер иррациональной — ре­лигиозной, моральной, эстетической — истины»[129]. И далее: «в отли­чие от рационально-правового формализма западной идеи “русская идея” — духовно спасающая и нравственно-возвышающая. Она от­стаивает верховенство сердца над отвлеченным рассудком, правды над истиной, сострадания над справедливостью, соборности над гражданским обществом, духовного подвижничества над прагмати­кой частной жизни»[130]. Не случайно поэтому «заключенный в русской идее общественный идеал воспроизводил не гражданские структуры античной демократии, а изначальные формы христианской «духов­ной общины», связующей всех узами братства и взаимной любви»[131].

Первыми выразителями «русской идеи» явились ранние славяно­филы (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Сама­рин), которые, в противоположность поздним славянофилам (вторая половина XIX в.) и особенно Н. Я. Данилевскому и К. Н. Леонтьеву, отстаивали самобытность России, но при этом не противопоставляли ее жестко и окончательно Западу, предполагая «русский мир» частью единой европейской цивилизации[132]. Существо их позиции состояло в том, что «просветительскому “проекту модерна” славянофилы (ран­ние. — Г. К.) противопоставили свой проект устроения земной жизни, который можно назвать “русским проектом модерна”, или “другим модерном”: заключенный в нем общественный идеал, получивший впоследствии название “русской идеи”, предназначался не только для России, но для всей Европы, нес в себе вселенское, общечеловеческое начало (курсив мой. — Г. К.)»[133]. Это «общечеловеческое начало», как уже было сказано выше, состояло для ранних славянофилов в идее со­борности, означающей духовное единение как самого русского обще­ства, так и в перспективе всей Европы, на началах не искаженного западным рационализмом восточного христианства (православия)[134].

Тем не менее, несмотря на присутствие подобной мысли у ранних славянофилов, впервые с особенной силой и выразительностью «рус­ская идея» зазвучала в произведениях Ф. М. Достоевского[135] [136], — сначала в литературной форме в «Братьях Карамазовых»[137], и затем — в знаме­нитой речи о Пушкине, произнесенной писателем на торжественном заседании Общества любителей русской словесности при открытии памятника великому русскому поэту в Москве 8 июня 1880 г.

Идея, сформулированная писателем в речи, глубока и не столь проста для понимания, как может показаться на первый взгляд. Рассу­ждая, как и ранние славянофилы, о национальном призвании русских, русского народа, Достоевский показывает, что путь к осуществлению Россией своей исторической миссии лежит через утверждение в рос­сийском обществе национального начала, существо которого и заклю­чается, по Достоевскому, в особой открытости миру, «русской всемир- ности».

Как отмечает в этой связи философ А. В. Гулыга, «Достоевский говорил о будущем. Устами своего героя Версилова (“Подросток”) он обращал внимание на то, что в России “возникает высший культурный тип, которого нет в целом мире, — тип всемирного боления за всех”. Этот “всемирный болельщик” возникает из “почвенника”: чем сильнее привязанность к родной земле, тем скорее она перерастает в понима­ние того, что судьба родины неотделима от судеб всего мира. Отсюда стремление устроить дела всеевропейские и всемирные как характерная русская черта (курсив мой. — Г. К.)»[138]. (И далее Гулыга цитирует отры­вок из речи, в которой Достоевский говорит о неотделимости судьбы России от судеб Европы, и рассматривает эту особенность как глав­ную национальную черту русских[139].)

Основой для такого понимания особенностей русского нацио­нального характера и выводимого из него исторического призва­ния для Достоевского и становится фигура великого русского поэта А. С. Пушкина. Именно с Пушкиным, с его литературной деятельно­стью Достоевский в немалой степени связывает пробуждение в Рос­сии национального самосознания, прежде всего благодаря особой, уди­вительной близости поэта к народу, своим национальным корням[140].

Что же, по Достоевскому, удалось сделать русскому поэту в пла­не создания и утверждения основ национальной культуры? Прежде всего, как показывает автор «Речи о Пушкине», Александру Сер­геевичу, который безусловно испытывал на начальном этапе своего творчества влияние европейских поэтов (Байрона, Шиллера и др.), удалось в ряде своих произведений — в первую очередь в «Цыганах» и «Евгении Онегине» — показать трагическую раздвоенность русско­го общества после петровских реформ (появление так называемого типа «русского скитальца» — образованного «русского европейца», оторванного от своих национальных корней) и в то же время вы­светить в своем творчестве целый ряд истинно народных русских ти­пов — в первую очередь в образе Татьяны Лариной, Инока («Борис Годунов») и других.

Как говорит Достоевский, «отметив тип русского скитальца, скитальца до наших дней и в наши дни, первый угадав его гениальным чутьем своим, с историческою судьбой его и с огромным значением его и в нашей грядущей судьбе, рядом с ним поставив тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины, Пушкин, и, конечно, тоже первый из писателей русских, провел пред нами в других произведениях этого периода своей деятельности це­лый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе рус­ском. Главная красота этих типов в их правде, правде бесспорной и ося­зательной, так что отрицать их уже нельзя, они стоят, как изваянные (курсив мой. — Г. К.)»[141]. И чуть ниже: «Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека»[142].

Однако это был лишь первый, хотя и необходимый шаг, сделан­ный Пушкиным на начальных этапах его творчества. Наиболее важ­ное, согласно Достоевскому, в творчестве Александра Сергеевича стало происходить позднее, на третьем этапе его литературной дея­тельности (выделяемом, впрочем, весьма условно). Именно к этому периоду, как говорит автор «Братьев Карамазовых», «можно отне­сти тот разряд его произведений, в которых преимущественно за­сияли идеи всемирные, отразились поэтические образы других народов и воплотились их гении (курсив мой. — Г. К.)». «И в этот-то период своей деятельности наш поэт представляет собою нечто почти даже чудесное, неслыханное и невиданное до него нигде и ни у кого. В самом деле, в европейских литературах были громадной величины художе­ственные гении — Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин. И эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он имен­но разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт» (курсив мой. — Г.

К.)[143].

Таким, образом, согласно идее Достоевского, именно особая близость русского поэта к народу, «национальной почве», во мно­гом предопределила удивительную способность «перевоплощения» в «дух» других народов, которой, как считает автор речи о Пуш­кине, до сих пор не было ни в иных национальных литературных традициях, ни в собственно российской культуре. Однако, как со­вершенно справедливо указывает Достоевский (и в этом главная, ключевая мысль речи), значение творчества поэта для России, ее судьбы, отнюдь не ограничивается его выдающимся вкладом в на­циональную культуру: «Но не в поэзии лишь одной дело, не в художе­ственном лишь творчестве: не было бы Пушкина, не определились бы, может быть, с такою непоколебимою силой (в какой это яви­лось потом, хотя всё еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов (курсив мой. — Г. К.)»[144]. И это назначение России, как уже было сказано в самом начале нашего анализа, состоит для Достоевского в ее осо­бом, — не только европейском, — но всемирно-историческом при­звании, которое заключается в «устроении» дел сначала Европы, а затем и достижении всемирной, общечеловеческой гармонии (сло­вами писателя, «братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»[145]).

В этом месте нам представляется уместным сделать отступление, и сказать немного о том, что же есть по существу идея «всемирной от­зывчивости» русского народа, артикуляцию которой Достоевский связывает с творческой деятельностью Пушкина. Это, на наш взгляд, важно по той причине, что главная идея речи о Пушкине может вос­приниматься (и не исключено, что сегодня воспринимается многи­ми) как миф, причем миф националистический. Мы же, в свою оче­редь, хотим обратить внимание на то, что такое понимание русским писателем особенностей национального характера хотя и заключает в себе нечто (и возможно, немало) от личности и воззрений самого Достоевского[146] [147], тем не менее «схватывает» еще что-то весьма важное из области национальной психологии с учетом чего, как представля­ется, становится возможным более адекватным образом понять исто­рию и культуру России на протяжении веков ее существования.

Как показал в своих работах российский врач и философ, соз­датель современной естественнонаучной типологии характеров[148] М. Е. Бурно, национально-психологические особенности России, их природная (естественнонаучная) основа тесным образом связаны с характерологическим понятием «дефензивность». Дефензивность (от лат. defenso — обороняться) есть, согласно М. Е. Бурно, особая природная самозащита, проявляющаяся, в отличие от агрессивности («наступательности»), в склонности давать пассивно-оборонительную реакцию («поджимать хвост») в стрессовой ситуации[149] [150]. («Корнем» де- фензивности, по М. Е. Бурно, является переживание своей неполно­ценности вместе с ранимым самолюбием, — так называемый дефен- зивный конфликт). В то же время дефензивные люди, составляющие «слабый тип» высшей нервной деятельности, по И. П. Павлову, име­ют, как показал М. Е. Бурно, свою специфическую силу («сила сла­бых»), которая проявляется не в агрессивности (в широком смысле), практичности и умении властвовать, а в особом, тоже природном, нравственном чувстве (обнаруживающемся прежде всего в скромно­сти, совестливости, желании помочь ближнему), как и способности к глубокому тревожно-аналитическому (часто тоже с нравственно­этическими мотивами) переживанию-раздумью[151].

Основываясь на работах Н. А. Бердяева («Душа России»), а так­же на собственном подробном изучении российской культуры (в ее сравнении с культурами других стран и народов), многолетнем опыте консультирования и лечения российских пациентов[152], М. Е. Бурно го­ворит следующее о «загадочной русской душе»:

«Душа России», как полагает Николай Бердяев, это — святая, покорная, застенчивая, сомневающаяся, религиозно-материалисти­ческая женственная боязнь власти, нерешительность, неуверенность в своих силах, мечта об абсолютной свободе, мечта об абсолютной любви, готовность в реальности довольствоваться небольшим, «ми­риться с грязью и низостью». «Поэтому святая Русь имела всегда об­ратной своей стороной Русь звериную»[153] [154]. Соглашаясь в основном со всем этим у Бердяева и многих других исследователей «загадочной рус­ской души», отмечу, что такая национально-психологическая особен­ность, противоположная агрессивности, есть дефензивность: природное непрактичное, инертное, тревожное переживание своей неполноценности с устремленностью к добру, общественной пользе. Таких людей, страда­ющих от своего характера по-больному или по-здоровому, в явном или скрытом виде, прикрывшись защитной накидкой сверхмужественно­сти или не прикрывшись, в самом деле много в России, даже не только среди русских, но и вообще среди россиян. Убежден в этом как пожилой уже психотерапевт (курсив мой. — Г. К.)»[155].

(Интересно, что весьма сходным образом описывал «русский ха­рактер» в своей знаменитой работе «Россия и Европа» выдающийся русский естествоиспытатель, историк и философ Н. Я. Данилевский. По его мнению, русских (как и вообще славян) характеризует особая терпимость, способность жертвовать своими интересами ради инте­ресов других, что, по Данилевскому, противостоит «насильственно- сти» — т. е. жесткому прагматизму романо-германских народов[156]).

Очевидно, что преобладание дефензивности — как особой, при­родной основы «русского характера» — во многом объясняет про­исхождение и само существо «русской идеи». Как пишет тот же М. Е. Бурно, «“русская идея” есть наше (т. е. российское. — Г. К.) подспудно-природное переживание-понимание всемирного единства людей и культур с уважительным вниманием к сохранению и разви­тию индивидуальности каждого народа, каждого человека (курсив мой. — Г. К.)»[157] [158]. Своеобразной природной компенсацией дефензив­ности, в свою очередь, является стремление послужить ближнему, тому, кто особенно нуждается в помощи, откуда становится ясен глу­бокий нравственный смысл (и пафос) «русской идеи», которая одно­временно (согласно с христианским вероучением) есть «предчувствие общей беды и мысль о всеобщем спасении (курсив мой. — Г. К.)»[159].

Возвращаясь к произведению Достоевского, необходимо обра­тить внимание еще на один момент. Как отметил сам Федор Михай­лович в «Объяснительной речи», которую он предпослал основному тексту, опубликованному в «Дневнике писателя» за 1880 г.[160] [161], произ­несенная им речь произвела «значительное впечатление» на слушате­лей, до такой степени, что «Иван Сергеевич Аксаков, сказавший тут же о себе, что его считают все как бы предводителем славянофилов, заявил с кафедры, что моя речь “составляет событие”»4. В чем же состояло это «событие», по мнению самого писателя? Оно заключа­лось в том, что «славянофилами, или так называемой русской пар­тией сделан был огромный и окончательный, может быть, шаг к примирению с западниками', ибо славянофилы заявили всю законность стремления западников в Европу, всю законность даже самых крайних увлечений и выводов их и объяснили эту законность чисто русским народным стремлением нашим, совпадаемым с самим духом народным (курсив мой. — Г. К.)»1. Более того, как отмечает Достоевский, после произнесенной речи славянофилы окончательно признали, что «за­падники ровно столько же послужили русской земле и стремлениям духа ее, как и все те чисто русские люди, которые искренно любили родную землю и слишком, может быть, ревниво оберегали ее доселе от всех увлечений “русских иноземцев”» и «объявлено было, наконец, что все недоумения между обеими партиями и все злые препирания между ними были доселе лишь одним великим недоразумением»2.

Таким образом, речь Достоевского можно рассматривать как важный прецедент в истории русской общественно-политической мысли, способствовавший духовно-нравственной консолидации рос­сийского общества, прежде всего со стороны традиционных для Рос­сии XIX в. представителей западничества и славянофильства. Инте­ресно, что прецедент этот был создан великим русским писателем, который сам в значительной мере представлял собой компромиссную, консолидирующую фигуру в условиях общественно-политических дискуссий 1870-х гг.3, и что содержание речи о Пушкине, основной смысл «русской идеи», с необычайной силой убедительности впер­вые сформулированный Достоевским, в значительной мере опирался на глубокое знание (и понимание) писателем национальной психологии русских, русского народа. Поэтому несмотря на то что вскоре после опубликования речи ««..высказанные в ней идеи вызвали острую по­лемику между представителями различных общественных течений»4, «случай Достоевского», несомненно является важной вехой в исто­рии развития российской государственности нового и новейшего времени, периода формирования российской нации5. [162] [163] [164] [165] [166]

<< | >>
Источник: Коллектив авторов. Россия на пути консолидации : Сборник статей. 2015

Еще по теме «Русская идея» как национальная:

  1. 2. Русская идея: проблема национального величия России
  2. 2. Роль Русской православной церкви в становлении и укреплении российского государства
  3. Тема: РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ
  4. ДОСТОЕВСКИЙ КАК ВЫРАЗИТЕЛЬ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
  5. ПИСЬМО ПЕРВОЕ. О РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
  6. Русская христианская философия до эпохи Петра Великого
  7. Философское движение в русских духовных школах в первой половине XIX века (Голубинский, Сидонский, Карпов, Авсенев, Го гоцким, Юр кевич и др.)
  8. Отношение к природе в русской культуре и возможность «зеленой» России
  9. 78 Есть ли различие в понимании русской идеи у Вл Соловьева и славянофилов?
  10. § 4 «Русская идея» в антикоммунистическом мифотворчестве Бердяева
  11. «Русская идея» как цивилизационный выбор России