<<
>>

Глава 11 ПЛАН БУДУЩЕГО ГЕРМАНИИ

Ни буква закона, ни ложный гуманизм не должны помешать совершить акт возмездия в отношении виновных немцев. Смерти заслуживают тысячи, а может, десятки тысяч, и никогда в истории поиск виновных не был столь легким.
Положение в нацистской иерархии почти заведомо свидетельствует об уровне виновности. Союзникам следует лишь решить, сколько человек они готовы казнить. Если они начнут с нацистских главарей, то почти наверняка число хладнокровно расстрелянных будет куда меньше числа тех, кто заслужил смерть. Но с точки зрения будущего Германии, да и всего мира, опасность в том, что мы можем дрогнуть перед этой задачей и, не удовлетворенные местью, позволим желанию возмездия оказывать влияние на нашу долгосрочную политику, тогда как значение будет иметь только ее эффективность. Немцы ведь так и останутся многочисленным народом, живущим в сердце Европы, и если мы не сможем завоевать их для западной цивилизации, в долгосрочной перспективе война окажется проигранной. Если Германия останется тоталитарной, за ней последует весь европейский континент. Долгосрочная политика возвращения немцев в лоно западной цивилизации имеет три основных аспекта: политический, экономический и образовательный, или психологический. Последний, по-видимому, является самым важным. И если я все-таки начинаю с обсуждения желательного политического и экономического устройства, то лишь потому, что убежден, что к проблеме переобучения нужно подходить по большей части опосредованно. Но, прежде чем мы сможем приступить к этому, необходимо открыто отбросить некоторые бытующие заблуждения, в силу которых многие популярные дискуссии тяготеют к крайним решениям, равным образом неверным. Неверно и то, что испорченность немецкого ума затрагивает только нацистское меньшинство или что она есть порождение тенденций, действовавших после предыдущей войны. Точно так же неверно, что немцы всегда были такими.
Существующее состояние умов было создано длительным и постепенным процессом, который для большинства немцев начался с того, что 75 лет назад Бисмарк создал Рейх. Трудно отрицать, что сто лет назад большая часть Германии все еще была составной частью западной цивилизации, по сути неотличимой от других. Но следует отдавать себе отчет в том факте, что сейчас большинство немцев окажутся в той или иной степени заражены нацистскими идеалами, в том числе большая часть тех, кто уверен, что уж они-то сделали все, чтобы не попасть под влияние нацистской пропаганды. Не приходится сомневаться, что в Германии мы почти везде будем находить моральную и интеллектуальную пустыню. В ней обнаружатся изолированные оазисы, небольшие группы прямых и отважных людей, которые в основном разделяют наши мнения, и при этом их убежденность подверглась таким испытаниям, которые неведомы нам. Но эти немногочисленные немцы окажутся почти полностью изолированы друг от друга. Для остальной части народа проблемой будут, скорее всего, не конкретные убеждения, которых они придерживаются, а отсутствие любых убеждений, глубокий скептицизм и цинизм по отношению к любым политическим идеалам, а также потрясающее неведение о том, что произошло в действительности. По крайней мере вначале будут изобиловать добрая воля и готовность начать все заново. Заметнее всего окажется бессилие благих намерений, лишенных объединяющего элемента тех общих моральных и политических традиций, которые мы воспринимаем как данность и которые в последние двенадцать лет были в Германии разрушены до основания. Это трудное, но не безнадежное положение. Оно было бы безнадежным, не будь в Германии людей, по-прежнему приверженных тем взглядам, которым мы желаем новой победы. Но, если только не все они были убиты в последние два года, есть основания полагать, что в Германии таких людей мы найдем, и будет их, конечно, немного, но и не мало в сравнении с числом независимо мыслящих людей в любой нации. На них должна основываться наша надежда, и для них мы должны создать возможности и предоставить шансы на возвращение их народа в лоно того, что некогда было общей европейской цивилизацией.
Политическая проблема заключается главным образом в том, чтобы отвратить честолюбие немцев от идеала крайне централизованного германского Рейха, от идеала нации, объединенной для общего действия, — ведь уже до 1914 г. немцы были объединены как никакая другая цивилизованная нация. Нет сомнений, что мы должны предотвратить новое возникновение такого сверхцентрализованного германского Рейха, поскольку централизованная и сверхинтегрированная Германия всегда будет представлять опасность для мира. Но здесь мы сталкиваемся с серьезной дилеммой. В долгосрочной перспективе программа непосредственного расчленения Германии и запрета на ее объединение почти непременно обречена на провал. Это был бы надежнейший способ вновь возбудить самый свирепый национализм и превратить воссоединение и централизацию Германии в главную цель всех нем - цев. Некоторое время мы сможем сдерживать этот натиск. Но в конечном счете любые меры, не опирающиеся на согласие немцев, обречены на провал; все наши решения должны быть подчинены одному главному правилу: любое успешное решение должно сохраниться и тогда, когда мы не сможем больше поддерживать его силой. Представляется, что существует только одно решение этой проблемы: заявить немцам, что любое их центральное правительство в течение неопределенного времени будет находиться под контролем союзников, что постепенно освободиться от этого контроля они смогут, развивая институты представительной демократии на более низком уровне в странах, составляющих Рейх, что в ближайшем будущем это их единственный путь к независимости и что только от них зависит, когда они смогут достичь независимости. Эти разъединенные германские государства должны, конеч - но, включать как те, которые давно поглощены Пруссией, так и те, которые сохраняли некоторую автономию до 1933 года. Против расчленения Пруссии и возрождения таких государств, как Ганновер, Вестфалия или Рейнланд не только нет никаких возражений, но это расчленение также является существенным залогом успеха любого плана.
Не следует бояться, что оно породит националистическую реакцию того же рода, что и непосредственное расчленение самого Рейха. Большая часть граждан этих государств будет приветствовать расчленение, так как традиции независимости там вовсе не умерли. Для разных государств Германии сроки обретения независимости от прямого контроля со стороны союзников будут, скорее всего, очень различны. Государства, расположенные на западе и юго-западе вроде Бадена и Вюртемберга, а также старые ганзейские города вроде Гамбурга и Бремена еще хранят много следов демократических традиций и, скорее всего, достигнут успеха за несколько лет. Другим понадобится куда больше времени, а некоторым, вроде старой Пруссии, у которой практически нет таких традиций, потребуется очень долгий срок. Крайне важна сама постепенность процесса, разрыв между сроками обретения независимости различными государствами. Процесс освобождения должен быть направлен к такому состоянию дел, при котором контроль союзников все больше будет сводиться к роли правительства федерации или даже конфедерации. Важность этого постепенного процесса передачи власти отъединенным государствам в том, что в противном случае контроль со стороны союзников просто поможет подготовить другую крайне централизованную систему управления, которую в итоге передадут в руки немцев. Контролируемому союзниками центральному правительству недолго придется полагаться на большую оккупационную армию. Все, что ему понадобится — правда, понадобится до тех пор, пока оно будет существовать, — сравнительно небольшие и эффективные ударные силы для приведения в повиновение непокорных государств. Нет нужды объявлять запрещение объединения впоследствии германских государств. То, что они будут созревать для освобождения от контроля союзников в разные сроки и что большинству из них придется создавать новый порядок само - стоятельно, когда немалая часть остальных немецких территорий все еще будет под контролем союзников, само по себе сработает в нужном направлении.
Можно надеяться, что к тому времени, как первое из разъединенных государств созреет для освобождения из-под союзного контроля, ему уже будет не обязательно становиться полностью независимым государством. Вполне удовлетворительного решения можно было бы достичь путем создания к тому времени некой федерации европейских государств, готовой принять такие государства в свой состав. Снятие союзного контроля означало бы просто переход из квазифедерации, в которой администрация союзников надзирала бы за осуществлением «федеральной» власти, в федеративный союз с негерманскими государствами, равноправными членами которого стали бы и германские государства. Таким образом западные германские государства могли бы по - степенно перейти в федерацию, состоящую, скажем, из Бельгии, Голландии и скандинавских стран. Некоторым другим германским государствам можно было бы для начала позволить вступить в схожие отношения с Чехословакией, Австрией и, быть может, Швейцарией. Со временем, по мере достижения соответствующего статуса все большим числом германских государств, для сохранения баланса понадобится гораздо более всеобъемлющая европейская федерация с участием Франции и Италии. Но даже если эти надежды окажутся утопией, есть веские причины ожидать, что после периода раздельного существования разъединенные германские государства будут далеки от стремления еще раз растворить свои индивидуальности в чрезвычайно централизованном Рейхе. На это можно рассчитывать уже при том условии, что политика союзников, особенно их экономическая политика в переходный период, преуспеет в вовлечении отдельных немецких государств в как можно более тесный союз с их негерманскими соседями. Но здесь встает очень важный вопрос экономической политики и экономического регулирования. Тут, похоже, снова есть всего один вид эффективного регулирования, осуществимого в долгосрочной перспективе: навязать всей Германии режим свободной торговли. Это важнейшая часть всего плана, без которого он не сработает, и она решает многие проблемы, которые иначе не разрешимы.
Когда я уподобил власть подчиненного союзникам центрального правительства федеральному правительству, это, естественно, означало, что оно будет управлять и торговой политикой. Дать разъединенным государствам возможность определять условия внешней торговли означало бы предоставление им слишком большой власти над своими экономическими системами. С другой стороны, сохранить систему таможенных тарифов, общую для всей немецкой экономики, означало бы воссоздание централизованной и самодостаточной системы, т.е. того, что мы должны предотвратить. Мы хотели бы достичь того, чтобы Германия специализировалась в тех областях, где она сможет внести наибольший вклад в процветание всего мира, и при этом ее экономика должна переплестись с хозяйственны - ми системами других стран таким образом, чтобы она могла процветать лишь посредством непрерывного обмена товарами с внешним миром. Именно это обеспечивает режим свободной торговли — и обеспечивает с помощью одной-единственной системы регулирования, причем такой, которую невозможно обойти. Тем самым Германия получит возможность вновь добиться процветания, при этом не становясь опасной. Она станет в огромной степени зависеть от импорта продовольствия, за которое придется расплачиваться экспортом продуктов обрабатывающей промышленности. Даже если есть некоторая вероятность того, что в отдельных отраслях обрабатывающей промышленности германское правительство станет с помощью тайных суб - сидий подрывать воздействие режима свободной торговли, эту политику невозможно проводить в отношении всех важнейших пищевых и сырьевых материалов, которые в условиях свободной торговли производить внутри страны не удастся. А единственная сфера регулирования, где невозможно действовать тайно, — регулирование импорта, осуществляется ли оно с помощью пошлин или других ограничений, поскольку страны, экспорт которых будет подорван, неизбежно сразу это заметят. Несмотря на то что крайне важно создать условия, поощряющие развитие Германии в желательном направлении, это решит, разумеется, лишь часть проблем. Есть еще и реальная задача переобучения, задача чрезвычайно трудная и деликатная, и именно в этой сфере проекты, о которых говорят громче всего, наиболее вероятно породят результаты, противоположные желаемым. Представление, что можно заставить немцев мыслить так, как этого хотелось бы союзникам, и что этого можно достичь, предоставив подходящие учебники для обучения будущих поколений немцев и навязав новый официальный символ веры взамен прежнего, — не только впадение в ошибку тоталитаризма, но и ребячески глупая идея, способная лишь дискредитировать саму идею, которую все мы хотим распространить. Нет, если и добиваться устойчивого изменения господствующих в Германии нравственных и политических доктрин, то лишь посредством идущего внутри страны постепенного процесса, направлять который должны те немцы, которые поняли природу порчи, поразившей их страну. Даже если таких людей окажется много меньше, чем я предполагаю, они наша единственная надежда. Нам следует стремиться не к распространению новых учений, а к возрождению веры в то, что истина и объективные моральные критерии возможны и необходимы не только в частной жизни, но и в политике. Нужно возродить готовность принимать и исследовать новые идеи, а этого не достичь, вбивая людям в голову готовые наборы принципов. Этот процесс, как и всегда бывает с распространением идеалов, должен быть постепенным, нисходящим по интеллектуальной лестнице от людей, научившихся мыслить критически, к ушам тех, кто просто принимает устное или печатное слово. Проблема будет в том, чтобы найти граждан Германии, способных начать этот процесс, и помочь им, стараясь при этом не дискредитировать их в глазах собственного народа, что неизбежно случится, если они окажутся орудиями союзных правительств. Но, прежде чем рассматривать практические меры, нужно сказать несколько слов о главных целях, на которые все эти усилия должны быть направлены. Необходимо усвоить уроки того процесса, через который моральные и политические стандарты Германии постепенно отошли от общей западной традиции, и того, каким образом были сформированы представления и идеалы современной Германии. Процесс, который последние семьдесят лет все дальше отбрасывал политические и общественные нравы Германии от того, что мы считаем нормой цивилизованной жизни, восходит к событиям и борьбе, сопровождавшим объединение Германии. Достижения Бисмарка настолько ослепили даже западных историков, не сумевших увидеть его ответствен - ность за начало движения, окончившегося нацизмом, что стоит напомнить ряд характерных событий того периода, тем более что нам прежде всего необходимо установить, в какой степени результаты, достигнутые Бисмарком, следует считать неизменными, либо насколько далеко нужно вернуться назад. Последняя и лучшая из опубликованных биографий Бисмарка ясно показывает, в какой степени его крайняя неразборчивость в средствах повлияла на нравственные стандарты Германии416. Особенно поучительна история 1865—1871 гг., когда Бисмарк достиг наивысших успехов и обратил своих самых суровых критиков в восторженнейших поклонников. До 1865 г. большинство просвещенных людей как в Германии, так и в других странах считали, что он не лучше беспринципного авантюриста. Его успех в деле объединения Германии полностью изменил общественное мнение. Позднее, когда в нем начали видеть основного гаранта мира в Европе, все — не только самые откровенные критики в Г ермании, но и большинство иностранных наблюдателей — забыли о подлости его ран - ней политики настолько, что даже сейчас такая характеристика его политики может показаться преувеличением. И все же, пока успех еще не стал оправданием его методов, многие немцы, ставшие позднее его самыми преданными поклонниками, пользовались не менее сильными выражениями. Это было, когда парламент Пруссии вел с Бисмарком одну из самых ожесточенных в немецкой истории схваток по поводу законодательства и Бисмарк обыграл закон с помощью армии, которая разгромила Австрию и Францию. Если в то время лишь подозревали, что его политика совершенно двулична, сегодня в этом не может быть сомнений. Читая перехваченный отчет одного из одураченных им иностранных послов, в котором последний сообщал об официальных заверениях, полученных им только что от самого Бисмарка, этот человек был способен написать на полях: «Он в это действительно поверил!» — этот мастер подкупа, на многие десятилетия вперед развративший германскую прессу с помощью тайных фондов, заслуживает всего, что о нем говорилось. Сейчас практически забыто, что Бисмарк чуть ли не превзошел нацистов, когда пригрозил расстрелом невинных заложников в Богемии. Забыт дикий инцидент с демократическим Франкфуртом, когда он, угрожая бомбардировкой, осадой и грабежом принудил к уплате грандиозной контрибуции немецкий город, никогда не бравшийся за оружие. И лишь недавно полностью прояснена история конфликта с Францией, спровоцирован ного им ради того, чтобы заставить Южную Германию забыть о своем отвращении к прусской военной диктатуре. Поначалу поступки Бисмарка вызвали в Германии широко распространенное и искреннее отвращение, которое открыто высказывали даже некоторые прусские консерваторы. Историк Зибель, позднее ставший одним из главных панегиристов Бисмарка, отзывался о нем как о «поверхностно-беспринципном», Густав Фрейтаг — как о «жалком и постыдно бесчестном», а юрист Иеринг говорил о его «отвратительном бесстыдстве» и «чудовищном легкомыслии». Всего через несколько лет большинство тех же людей присоединилось к хору безмерной хвалы, а один из них публично признал, что за такого человека действия готов отдать сотню людей, обладающих бессильной честностью417. Но, хотя иностранные наблюдатели оказались лишь немногим менее уязвимы перед развращающим влиянием успеха, их ошибки были временными и не породили в их странах такой же деградации нравственных критериев, как в Германии. Здесь стоял вопрос об объединении в одну нацию; была достигнута цель, к которой стремились поколения, и цель эта оказалась неразрывно связана с методами ее достижения. Эти методы невозможно оправдать без грубого искажения фактов либо без узаконения измены и лжи, подкупа и жестокого террора. Пришлось выбирать между истиной или моральной правотой и тем, что считлось патриотическим долгом, и патриотизм оказался сильнее. Утвердилось убеждение, что цель оправдывает средства, а действия государства нельзя поверять нравственными критериями; их якобы следует оценивать только по пригодности для достижения поставленных целей418. Здесь я не могу вникать в основную часть истории Бисмарка: как после объединения Рейха он мастерски использовал приманку экономических выгод, чтобы впрячь и труд и капитал во всегерманскую экономическую организацию по прусскому образцу, как при нем начались целенаправленные усилия, чтобы сплотить немцев не только политически, но и общими убеждениями. Но следует сказать несколько слов о процессе, в результате которого взгляды Бисмарка на политические и моральные вопросы постепенно завладели умами немцев. Особо я хочу подчеркнуть один момент, столь выпукло про - явившийся в истории всего этого периода: стремление немецких историков оправдать и защитить Бисмарка и ключевую роль этих усилий в распространении идеи преклонения перед государственной властью и государственным экспансионизмом, столь присущие современной Германии. Яснее всех об этом сказал великий английский историк лорд Актон, знавший Германию не хуже своей собственной страны. Уже в 1886 г. он говорил о «гарнизоне выдающихся историков, который подготовил господство Пруссии и самих себя, и теперь засел в Берлине как в крепости», о группе, которая «почти безраз дельно предана заветам, отход от которых стоил миру невероятных усилий»419. Именно лорд Актон при всей своей любви ко многим сторонам немецкой жизни пятьдесят лет назад сумел предсказать, что могущественная власть, созданная в Берлине усилиями очень способных умов, представляет собой «величайшую опасность, с которой еще предстоит столкнуться англосаксонской расе»420. Эти исторические экскурсы необходимы, когда мы оцениваем задачу особой важности, которая в деле переобучения немцев ложится на плечи историков и учителей истории. Конечно, не им одним придется потрудиться для достижения этой цели, но их положение настолько важно, что было бы оправданно в практических проблемах называть историками всех тех исследователей и авторов в сфере гуманитарного знания, которые формулируют идеи, определяющие долгосрочные перспективы развития общества. Проблема в том, как организовать действенную помощь тем немцам, с влиянием которых связаны наши надежды на лучшее будущее Германии. А им вполне определенно потребуется материальная, а еще больше моральная помощь. Этим изолированным людям прежде всего будет нужна уверенность в том, что они не нравственные изгои, что они стремятся к тем же целям, что и множество людей по всему миру. Есть множество немецких ученых, с которыми нам не следует иметь никаких дел, но было бы пагубной ошибкой распространить этот остракизм на всех, и в том числе на тех, кому мы хотели бы помочь. Но, когда приходится подозревать всех, за исключением тех немногих, кого знаешь лично, то если не предпринять созна тельных усилий по содействию контактам, трудность в установлении репутации людей может привести к аналогичному результату — сомнениям во всем и вся. Если эти люди вновь должны стать активными представителями западной цивилизации, следует предоставить им возможность обмениваться мнениями, получать книги и периодические издания и даже путешествовать, что еще долго для большинства немцев будет невозможным. Трудность не только в том, чтобы найти этих людей. Еще труднее организовать помощь так, чтобы она не дискредитировала их в глазах остального народа. В первую очередь явно необходимо собрать ту информацию об отдельных немецких ученых, которой располагают их коллеги в странах-победи- тельницах. Во-вторых, следует принять во внимание главное: нельзя ожидать, что эти люди согласятся стать орудиями союзных властей и нельзя склонять их к этому. Чтобы сохранить хоть какие-то шансы на успех, нельзя давать ни малейших оснований подозревать их в том, что они просто служат другой власти, чем их оппоненты, и не должно быть ни малейших сомнений, что они привержены одной только истине. Скорее всего, им понадобится не только положительная помощь, но и защита от благонамеренных, но неосторожных попыток поставить их на службу государственному аппарату союзников. Единственным практическим решением этой проблемы представляется создание независимыми учеными международной академии или общества с избираемым членством, где ученые западных стран, проявляющие активный интерес к этим проблемам, объединились бы с отдельными немцами, которых сочтут достойными поддержки7. Такое общество могло бы объединить ученых обеих сторон, готовых служить двум великим идеалам — исторической истине и сохранению моральных стандартов в политике — и заслуживают доверия своим прошлым поведением. Эти общие идеи придется, конечно, определить более точно, поскольку цель этого общества предполагает согласие его членов по общим фундаментальным принципам западного либерализма, к сохранению которого мы и стремимся. Едва ли есть смысл в особом манифесте с выражением этих принципов. После долгих размышлений о разных вариантах я счи таю, что лучше всего было бы использовать имена одного-двух великих людей, являвшихся выдающимися представителями этой философии. И мне представляется, что нет имен, более выпукло символизирующих эти идеалы и выражающих задачи такого общества лучше, чем английский историк лорд Актон и его французский коллега Алексис де Токвиль. И тот и другой олицетворяли лучшие черты либеральной философии и соединяли страсть к истине с глубоким уважением к нравственным силам исторического развития. И если англичанин лорд Актон знал положительные и отрицательные стороны немцев не хуже, чем своих соотечественников, то француз Токвиль был, бесспорно, одним из величайших исследователей и поклонников американской демократии. Наиболее ясно выразить политические идеалы такой международной академии можно, назвав ее обществом Актона—Токвиля. Это название способно привлечь тех людей, которые знают, что значат эти имена, и готовы бороться за идеалы этих двух людей. На этой стадии нет нужды в детальном описании функций такого общества. Я не утверждаю, что такая организация будет непременно наилучшей. Но я убежден, что существуют крупные проблемы, нуждающиеся в тщательном осмыслении, над которыми сейчас не задумываются должным образом просто потому, что их невозможно разрешить в рамках функционирования государственной власти. Инициативу должны взять на себя независимые ученые и мыслители; и следует помнить, что нельзя терять времени, если мы не хотим упустить открывшиеся великие возможности. Приложение Будущее Австрии421 Сегодня, когда русские армии стоят у ворот Вены, насущной проблемой стало будущее Австрии. О множестве факторов, которые определят судьбу страны, известно сейчас так мало, что скудость и неопределенность официальных высказываний вовсе не удивительны. Но эта неопределенность не распространяется на вопрос, который казался первоочередным еще совсем недавно. То, что Австрия будет навсегда отделена от Германии, не только результат решения союзников: можно с уверенностью утверждать, что таково желание австрийского народа, и оно не изменится, если не будут совершены серьезнейшие ошибки. Важно понимать, что движение за присоединение к Германии в гораздо меньшей степени основывалось на националистических сантиментах, чем на чисто рациональном расчете: это была надежда бедной и слабой страны на выигрыш от присоединения к процветающему соседу. Вряд ли идея присоединения к Германии через некоторое время вновь станет привлекательной с чисто экономической точки зрения. Никто из тех, кто хоть сколько-нибудь знаком с Австрией периода оккупации, не усомнится в том, что эмоциональная основа такого желания изменит свое направление на противоположное. Но это только начало проблемы. То, что Австрия не способна прокормить свое население, неправда, но правда в том, что она в сложившихся между двумя войнами условиях могла делать это на очень низком уровне. Неразрешимой дилеммой этого периода было то, что как раз когда Австрия сильно обеднела, ее трудящиеся классы впервые приобрели громадную силу и использовали ее для существенного повышения уровня своей жизни. Вначале они им удалось, принудив работодателей проесть накопленный капитал, результатом чего стал развал финансовой системы Австрии и скупка ее промышлен - ных активов Германией. Но если даже австрийцам известно, что какое-то время после этой войны им придется довольствоваться весьма скромным уровнем жизни, то не приходится ожидать, что масса весьма образованного промышленного населения, которое до 1934 г. было организовано лучше всех в Европе (а лидеры его принадлежали к числу самых радикальных), удовлетворится такими перспективами надолго. Эта проблема, перед войной затрагивавшая главным образом саму Вену и ее ближайшие окрестности, сильно обострилась в результате недавнего развития событий. Вдоль восточной границы Австрии нацисты создали новые промышленные районы (в том числе вокруг вновь открытых нефтяных полей), где работают главным образом иностранные рабочие, не все из которых пожелают вернуться в свои страны. Стабильность Австрии будет в конечном счете зависеть от экономических перспектив этих промышленных районов (крупнейших в Центральной Европе). Здесь возникнет множество разнообразных проблем, в том числе проблемы собственности и управления этими предприятиями в стране, где и всегда-то незначительную старую буржуазию большей частью изгнали или дискредитировали. Здесь мы можем рассмотреть только более широкие политические проблемы. Противодействие России мешает единственному разумному решению этой и многих других проблем Центральной Европы: созданию широкой федерации, включающей не только территорию бывшей Австро-Венгрии, но также югославию, Румынию и, быть может, Болгарию (желательно при включении в нее таких спорных территорий, как Трансильвания, Хорватия или Словакия, в качестве отдельных государств-участников). Что касается другого, хотя и менее выигрышного решения — объединения Австрии и Чехословакии, которые могли бы составить ядро будущей более широкой федерации, то далеко идущая ориентация Чехословакии на Россию может оттолкнуть как австрийских социал-демократов, так и католиков. Так что Австрия вполне может оказаться снова не только зависимой, но и оттесненной от внешних ресурсов, а ее сравнительно большое промышленное население лишится перспектив. Изменение границ делу не поможет. Единственное, что можно и непременно нужно сделать — вернуть Австрии южный Тироль (то есть немецкоязычный округ Боцен, но ни в коем случае не италоязычный Тичино). Это важно по экономическим причинам, а еще больше потому, что народ Австрии всегда был привязан к своей малой родине, конкретной земле (Land). Отделение сердца старого Тироля оставило тирольцев без естественного центра притяжения, запустив центробежные силы. (По тем же причинам столь же роковой ошибкой было бы удов - летворение новых югославских притязаний на те части Карин - тии, которые 26 лет назад на референдуме подавляющим большинством высказались за присоединение к Австрии). Пожалуй, следует серьезно рассмотреть недавнее предложение о передаче Австрии выступа Берхтесгаден, поскольку это не только существенно укоротит основные линии внутренних коммуникаций, но и помешает превращению Берхтесгадена в святыню. Доступ к морским портам — совершенно иная проблема. Передача Триеста Австрии была бы в интересах обеих сторон, но нежелательна и неосуществима. Зато было бы разумно превратить Триест в вольный город под международным контролем вроде Данцига с гарантированным доступом Австрии и Чехословакии к льготам порто-франко. Однако ни одно из этих возможных изменений не внесет существенных перемен в экономические проблемы Австрии. Но есть и иной выход, если Вена, как часто предлагается, станет местом размещения новой Лиги Наций, или как там будет называться соответствующая организация. С учетом возникающих очертаний новой Европы Вена вполне может оказаться самой удобной нейтральной территорией на границе между тем, что, скорее всего, станет западной и русской сферами влияния. Это само по себе разрешит многие специфические проблемы Вены. Но можно сделать еще один шаг и превратить Вену с прилегающими промышленными районами в настоящую нейтральную зону, располагающую полной внутренней автономией, но с международным контролем над ее международными связями. Это сделает возможным превращение ее в подлинную зону свободной торговли, от чего промышленная Вена только выиграет и что сделает ее центром торговли в соответствии с имеющейся инфраструктурой, но чего она не смогла бы достичь, оставаясь частью небольшой сельскохозяйственной страны. В остальной части Австрии останется достаточно промышленности, чтобы она не превратилась в чисто сельскохозяйственную страну. Зато эта чрезмерно развитая го - родская и промышленная агломерация, которой тесно в рамках маленькой страны, получит достаточное пространство для развития, и при этом никому не придется опасаться, что экономический подъем этой территории приведет к возрождению ее политического влияния. Многие читатели спросят, заслуживает ли Австрия уделенного ей здесь большого внимания. Недавно с легкой руки м-ра Идена распространился тезис о том, что австрийцам еще следует заслужить, чтобы с ними обращались иначе, чем с немцами. Предположение, что австрийцы в силах поднять восстание, выдает неверное понимание расклада сил в стране, которую немцам позволили захватить за 18 месяцев до начала войны. У австрийцев не больше, а гораздо меньше способностей организовать сколько-нибудь действенное сопротивление, чем, скажем, у чехов или норвежцев. Помимо того, что большая часть австрийской молодежи находилась далеко от дома, будучи призвана в армию в то время, когда не было перспектив на иностранную помощь, и рассеяна среди немецких частей, есть еще один фактор, делающий положение особенно трудным. Не приходится сомневаться, что в любой окку пированной стране число квислингов было бы в разы больше, имей они возможность рядиться в тогу националистов, как это было в Австрии. А ведь рост числа потенциальных предателей от, скажем, одного на пятьсот человек до одного на пятьдесят представляет собой уже не количественное, а качественное различие. В таких условиях тайная организация сопротивления из рискованного поступка превращается в чистое самоубийство. Молодежь, которая могла бы решиться на самопожертвование, находится далеко, а пожилые люди, быть может, правы, решив, что важнее выжить, чтобы помочь в строительстве новой Австрии, а не погибнуть в бессмысленной демонстрации. И число таких людей велико. Сколь бы ни был оправдан сам вопрос, решающим соображением должно быть то, что отношение к Австрии как к партнеру Германии и есть, пожалуй, лучший способ заставить ее вести себя как партнер Германии. Это особенно важно для вопроса о репарациях. В Австрии обнаружится немецкая собственность, на которую союзники вполне правомерно заявят права, но требование больших репараций привело бы к роковому ослаблению страны, в которой политическая нестабильность всегда имела причиной ее экономическую слабость. Грубо говоря, в Австрии, как, вероятно, и в любой другой стране, не скрепленной узами языкового или исторического единства, независимость, чтобы быть устойчивой, должна представлять собой некую экономическую ценность.
<< | >>
Источник: Фридрих фон Хайек. Судьбы либерализма в XX веке. 2009

Еще по теме Глава 11 ПЛАН БУДУЩЕГО ГЕРМАНИИ:

  1. ЗАХВАТ ГЕРМАНИЕЙ АВСТРИИ. МЮНХЕНСКИЙ СГОВОР ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ ДЕРЖАВ. БОРЬБА СССР ЗА КОЛЛЕКТИВНЫЙ ОТПОР АГРЕССИИ (1937—1938 гг.)
  2. КРЫМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ. МЕЖСОЮЗНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ НАКАНУНЕ И В ПЕРИОД РАЗГРОМА ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ
  3. Глава I. Ответственность залогодателя в древнегерманском праве
  4. Глава I . Сталин и нацистская Германия
  5. ГЛАВА 24. ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА.
  6. Глава вторая ПЕРВЫЙ НАСКОК НА РЕСПУБЛИКУ
  7. Глава четвертая «ЗА ЮНУЮ РОССИЮ, КОТОРАЯ СТРАДАЕТ И БОРЕТСЯ, — ЗА НОВУЮ РОССИЮ...»
  8. Глава 4 НАЧАЛО ПЕРЕГОВОРОВ О МИРЕ С ГОСУДАРСТВАМИ ЧЕТВЕРНОГО СОЮЗА
  9. Глава 11 ПЛАН БУДУЩЕГО ГЕРМАНИИ
  10. Глава 12 ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО НА КОНФЕРЕНЦИИ В МОН-ПЕЛЕРЕН
  11. ГЛАВА 4 УСТАНОВЛЕНИЕ МИРА В РОССИИ
  12. Глава 13 «Я БУДУ ЦАРСТВОВАТЬ ИЛИ ПОГИБНУ!»
  13. ГЛАВА 6 БОЖЕСТВЕННЫЕ АРХИТЕКТОРЫ
  14. Глава 4. Британское «миролюбие».
  15. Глава 6. Кто стоял за Февралем?
  16. Глава 8. Три источника, три составные части Октябрьской революции.
  17. Глава 2. Кому был выгоден Брестский мир.
  18. Глава пятая. Год 1937-й, Берлин
  19. Глава девятнадцатая. Перед визитом, который не стал рубежом
  20. Глава двадцать восьмая. Загадка плана Жукова