<<
>>

1991: «РАЗРУШЕНИЕ» ИЛИ «СОЗДАНИЕ»?

Как можно видеть, радикальный сдвиг 1990-х годов в понятий­ных и административных структурах политического режима происходит не только в ходе перенастройки оппозиций, связы­вающих между собой советские универсалии, но и в результате включения в политический словарь новых, во многом табуиро­ванных прежде понятий, таких как «рентабельность», «рынок технологий», «прибыль».

При смысловых сближениях, напри­мер, между понятиями «инновация» конца 1990-х и «внедре­ние» 1970-1980-х основополагающее политически маркиро­ванное различие между ними состоит в контекстуальном определении первой через «научно-технические проекты с по­вышенной степенью риска», «вневедомственную экспертизу»[384] и, конечно, «рынок», которые отсутствуют в символической системе предшествующего периода. Иные понятия словаря государственной научной политики, такие как «приоритет­ные направления исследований», приобретают в новой кате­гориальной сетке смысл вплоть до противоположного, буду­чи перекодированы из поощрительных в селективные. Дело в том, что в предшествующий период научная деятельность по «приоритетным направлениям» сопровождается дополни­тельным финансированием, наряду с базовым (институцио­нальным); в 1990-е годы, при сокращении базового, выпадение исследования из числа «приоритетных» сопряжено с риском его прекращения. Эта картина не будет полной, если не при­нимать в расчет того, что уже в 1970-х годах ряд тематических понятий, вписанных в модель рентабельности знаний, напри­мер, «самоокупаемость» и «хозрасчет», локально используется в государственной научной политике[385]. Однако они не могут претендовать на характер универсалий, пока действует табу на категорию «свободный рынок» и не существует эмпириче­ского референта, который сделал бы возможными корректные операции с данным понятием.

Безусловно, 1990-е годы дают множество иллюстраций тому тезису Райнхарта Козеллека, что, объективируя свое проект­ное регулятивное содержание, понятия производят новую реальность.

В этот период мы обнаруживаем ранее стигмати­зированные и вполне успешно реализованные универсалии «буржуазного общества», такие как «свобода слова», эмпири­ческим референтом которой в течение ряда лет выступают от­носительно автономные СМИ и журналистские коллективы. Но здесь же мы находим социальные и политические смыс­ловые кластеры, сформированные вокруг понятий «демокра­тия», «рыночная экономика», «научная конкуренция», «сред­ний класс», которые, несмотря на отсутствие у них отчетливых эмпирических референтов, в течение по меньшей мере десяти­летия занимают ключевые позиции в понятийной сетке нового режима, выступая понятиями-проектами с постоянно отсро­ченным потенциалом реализации. Обилие «недореализован- ных» понятий, строго говоря, не создает дополнительных ме­тодологических трудностей в исследовании. Точно так же как иллюзорны одно-однозначные соответствия между понятием и практикой в советской категориальной сетке, не могут быть подвергнуты подобной проверке и понятия нового режима. Ключевую роль в анализе сдвигов и стабилизации смыслов играет не изолированное отношение между концептом и рефе­рентом, а контекстообразующая связь понятий между собой, с учетом синхронных процессов в структурах государственной администрации.

Вместе с тем, следуя за относительно недавними измене­ниями, нельзя не отметить, в какой мере способ обращения с политическими универсалиями и понятийной сеткой в целом зависит от места самих высказывающихся в структуре рефе­рентной, в частности, институциональной реальности. Так, в речи представителей академического истеблишмента научное десятилетие 1990-х годов зачастую тематизируется как «раз­вал» и «катастрофа»: «Катастрофическое снижение финанси­рования науки, безусловно, составляет угрозу национальной безопасности России»[386]. Этот тип высказывания, как и ком­плементарная ему риторика «спасения науки», отражает ин­версию ценности «научно-технического прогресса» (вместе с резким падением символической ценности академической на­уки) и полностью согласуется с утратой Академией функций государственной экспертизы[387] [388].

Взгляду изнутри исполинской институции, находящейся в перманентном кризисе, но сохра­няющей в 1990-е годы почти неизменный численный состав2,4, научный пейзаж представляется в виде пустошей и руин. Узнать, что в действительности происходит в символическом и административном пространстве, выстраивающемся во­круг понятия «наука», возможно, лишь соотнеся инволюцию «старых» институций с учреждением новых, а также уделив внимание внутри- и межинституциональным напряжениям, которые им вызваны.

Программа реформ науки начала 1990-х годов предполагает снижение общего объема научных затрат и численности науч­ных работников, в частности, сокращение числа сотрудников академических институтов. В 1992 г. руководство Миннауки за­казывает ОЭСР обзор состояния российской научной сферы[389], ряд выводов и рекомендаций которого одобрительно озвучива­ются министром[390], а впоследствии многократно переозвучива- ются как с прореформаторских, так и с контрреформаторских позиций[391]. Помимо сокращения численности Академии наук и ее реструктуризации, реформа Миннауки предполагает отказ от «сплошного» финансирования научных исследований и пе­реход к целевым программам, конкурсному финансированию и приоритетным направлениям, которые призваны снизить долю неэффективных бюджетных трат[392]. Это также серьезно затра­гивает позиции Академии, поскольку обширная система ис­следовательских институтов обеспечивается механизмом базо­вого финансирования, резко сниженного в начале 1990-х годов вместе со снижением всех бюджетных расходов на научные ис­следования. Поэтому одна из ключевых коллизий 1990-х, одно­временно понятийных и административных, объективируется в оппозиции базовой и конкурсной моделей научного финанси­рования. Ниже я подробнее остановлюсь на этой коллизии и ее институциональных реализациях.

При переходе с уровня глобальной институциональной и доктринальной реформы на уровень индивидуальных карьер снижение позиции «науки» в символических иерархиях не ме­нее красноречиво иллюстрирует показатель относительной заработной платы в этом секторе.

В 1987 г. этот показатель со­ставляет 104,1% средней заработной платы по экономике, в 1988 г. — 109,1%, в 1989 г. — 121,5%, в 1990 г. — 112,5%. В 1991 г. этот показатель составляет уже 94%, а в 1992 г. — 64,4%[393]. Ины­ми словами, в пиковый 1989 г. научное производство как круп­ное предприятие, финансируемое более чем на 90% из государ­ственного бюджета, остается пространством государственной карьеры с высокими социальными гарантиями. Разрыв почти в 2 раза между значениями на кратком интервале 1989-1992 гг. со­впадает, с одной стороны, с началом массового ухода работников из научных учреждений10, а с другой — с вхождением иностран­ных фондов в национальное научное пространство и, в целом, с началом формирования конкурсной системы финансирования научных исследований. Именно последняя выступает главным контраргументом против взгляда на науку как «руины», столь характерного для высшего академического истеблишмента.

Относительное и абсолютное снижение заработной платы в научном секторе наряду с дифференциацией источников дохо­да ведет к дифференциации профессионального корпуса. Наря­ду с обширной фракцией «проигравших» в ходе реформ фор­мируется фракция научных «победителей», которые получают преимущества от участия в грантовой системе и множествен­ной занятости. По результатам опросов, проведенных Центром исследований и статистики науки в 1996 г., не менее половины опрошенных ученых имели дополнительный заработок или до­полнительное место работы[394] [395] [396]. При этом дополнительный зара­боток исследователей не обязательно локализован в научном секторе. Появление новых интеллектуальных предприятий: учебных заведений (с занятостью по совместительству), новых журналов и издательств (с зыбкой системой гонораров), зару­бежных фондов и программ международного сотрудничества (с систематически обновляемыми темами и приоритетами), консультационных услуг (с поиском заказчиков) — приводит к дисперсии центров сил как в самом научном производстве, так и в более широком пространстве возможных профессиональ­

ных траекторий.

Бюджетное финансирование нередко служит ключевым источником дохода[397], который при этом все более растворяется в новых формах[398]. Модель близкой к идеалу стра­тегии научной группы рисует под конец этой эпохи сотрудник государственного научного фонда: «В принципе, мощная пере­довая группа ученых, которая действительно занимается акту­альными вещами и на высоком уровне, получает и из базового [финансирования], и по госпрограмме, и от [нашего] Фонда. И кормится больше, [а значит] станет богаче, чем другие груп­пы института»[399]. В гораздо большей мере, нежели единицей крупной (индустриальной) государственной организации, на­учная группа или институт оказывается малым предприятием. Разнообразие одних только государственных форм финансиро­вания предполагает реструктурирование успешных профессио­нальных стратегий и их переориентацию от ведомственных к конкурсным источникам.

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме 1991: «РАЗРУШЕНИЕ» ИЛИ «СОЗДАНИЕ»?:

  1. ФОРМИРОВАНИЕ НЕЗАВИСИМОЙ ПОЛИТИКИ РСФСР. ВЕСНА 1990 — ВЕСНА 1991
  2. ТЕНДЕНЦИИ ИДЕЙНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВА ПОСЛЕ АВГУСТА 1991
  3. Тема XIII. АДВОКАТ В КОНСТИТУЦИОННОМ СУДОПРОИЗВОДСТВЕ
  4. § 3. Обязательства из договора социального найма жилого помещения
  5. § 2. Культура в социально-историческом контексте общественной жизни
  6. УП.4. Проблема загрязнения, или качественного истощения вод
  7. Усама бен-Ладен
  8. Катастрофы, хаос, развитие
  9. Национальные конфликты.
  10. К ЧИТАТЕЛЮ
  11. Кэрол Пейтмен