<<
>>

ФИЛОСОФСКИЕ ИМПЛИКАЦИИ: АВТОНОМНАЯ «ЛИЧНОСТЬ»

Политический разрыв по линии «личности», который противо­поставляет консервативные и реформистские фракции в госу­дарственной администрации и социальных науках, не менее ясно обозначен в философии.

Если в 1920-1950-е годы «клас­совый подход» в форме диалектического и исторического ма­териализма составляет прямую и доминирующую оппозицию «идеализму», в свою очередь, доминировавшему в русской фи­лософии конца XIX — начала XX в., то с начала 1960-х внутри официальных философских институций (Институт филосо­фии АН, философский факультет МГУ) возникает новая пози­ция, постепенно изменяющая структуру всей дисциплины — «история философии». На протяжении 1960-1980-х годов в сосуществовании и конкуренции на определение предмета философии между историческим материализмом и историей философии (как прежде всего «западной философии») послед­няя превращается в привилегированную инстанцию собствен­но философского профессионализма, тем самым негласно, но оттого не менее явно оттесняя исторический материализм с его устаревающими моральными и политическими принципами в область дилетантизма, который при этом оснащен неоспори­мыми административными гарантиями и привилегиями.

Легитимность данного направления поначалу обосновыва­ется нуждой в реферативной работе и компетентной «критике буржуазных теорий» — подготовительной фазы к участию со­ветских философских инстанций в международных конгрессах и конференциях[301]. В результате в легитимном спектре философ­ских позиций растущее направление «история философии» ока­зывается наиболее явным результатом политических реформ. Именно оно является отправной плоскостью для построения «новой» философии в стенах советских институций. Неудиви­тельно, что от лица того же исторического материализма, кото­рый блокирует разработку общей теории общества в социоло­гии, в адрес подобных инициатив, балансирующих на тонкой грани между техническим комментарием к текстам «западной философии» и «дальнейшим развитием» основ марксисткой ортодоксии, систематически звучат обвинения в «идеализме».

В свою очередь, реформистские позиции, представленные, с одной стороны, новыми авторами в новых дисциплинах — со­циологии и психологии, с другой — новыми авторами на новой позиции в дисциплинарной структуре философии, находятся если не всегда в отношениях взаимного признания и открыто­го союзничества[302], то в ситуации политически определенной структурной близости.

Одним из наиболее заметных проявлений этой близости становится перевод ряда психологических и отчасти социоло­гических смыслов «личности» в возвышенный теоретический регистр, т.е. работа по приданию понятию окончательной интел­лектуальной, но также социальной ценности. Пик этой работы приходится на вторую половину 1970-х годов, когда за предела­ми официально лицензированного и полуанонимного оборота исторического материализма «личность» превращается в пред­мет публикаций и выступлений «молодых» философов, к тому времени приобретших не только реноме «настоящих» теорети­ков в среде коллег, но и вполне официальное признание — в том числе в виде должностей на кафедрах и в секторах диалектиче­ского и исторического материализма. Впоследствии часто цити­руемый сборник «С чего начинается личность»[303] представляет собой попытку окончательного закрепления в дисциплинарном горизонте понятия, соединяющего — на новом уровне и в фор­ме, облагороженной обращением к «классике западной фило­софии», — элементы официального политического словаря (в рамках очередного возврата к теме «всесторонне и гармони­чески развитой личности») и тематики новых социальных дис­циплин. Так, статья одного из самых известных, одновременно марксистских и реформистских философов, Эвальда Ильенко­ва, помещенная в этом сборнике, прямо отсылает к риторике постановлений съезда КПСС:

Ответ на этот вопрос непосредственно связан с проблемой фор­мирования в массовом масштабе личности нового, коммунисти­ческого типа, личности целостной, всесторонне, гармонически развитой, которое стало ныне практической задачей и прямой целью общественных преобразований в странах социализма[304].

Однако основное определение «личность» получает в связи с вопросом о возможности материалистически ориентирован­ной психологии. Как и в более ранней работе, где «личность» определяется как «гармоническое сочетание» способностей — в ряду психологических понятий, соединенных с возвышенны­ми эпитетами: «остроаналитический интеллект, ясное созна­ние, упорнейшая воля, завидное воображение и критическое самосознание»[305].

Не менее известный «молодой» философ Мераб Мамарда­швили столь же решительно размещает понятие «личности» в высших разделах системы философских категорий, хотя и не возводя его напрямую к психологической систематике, но при этом прямо реагируя на вызов со стороны психологии. В своем докладе (прочитанном в Институте психологии) он производит целую серию облагораживающих сближений: «философия... и личность... [вытекают из особенностей этого] режима, в каком сложилась наша сознательная жизнь, и в каком она только и мо­жет воспроизводиться»; «понятие свободы имеет прямое отно­шение к личности»; «личностное действие» — это действие, для которого «нет никаких условных оснований»; «личностное — это всегда трансцендирующее» и т.д.[306] В данном случае традицион- нал философская игра на повышение ценности «чисто» теорети­ческого прочтения понятия также сопровождается прямыми от­сылками к психологическим и социологическим исследованиям, в которых «личность» и «я» получает эмпирическое определение. Таким образом, вслед за использованием «личности» в офици­альной политической риторике конца 1950-х — 1960-х годах как маркера реформистской ориентации, в психологии и социологии 1960-1970-х как дисциплинообразующего понятия, во второй по­ловине 1970-х годов «личность» попадает в словарь новой фило­софии — этой попытки интеллектуально респектабельного пре­одоления политической догматики предшествующего периода и вместе с тем попытки утверждения новых правил философского профессионализма, который соединяет владение «историей за­падной философии» с ответом на политический и интеллекту­альный успех психологии и (в меньшей степени) социологии.

О том, что понятие «личность» попадает в зону максимально­го напряжения между философским консерватизмом и рефор­мизмом, реактивируя «вечные» политические оппозиции, сви­детельствует один из авторов и инициаторов сборника «С чего начинается личность», впоследствии отмечающий, что «проб­лема личности» размещается «между двумя культурами, на­стоянными на “коллективизме” и “индивидуализме"»82. Однако не менее явно к внутри- и междисциплинарным напряжениям отсылает базовое противопоставление, которое присутствует в самих текстах Эвальда Ильенкова или Мераба Мамардашвили. В одном из своих вариантов оно формулируется как прямой вы­зов историческому материализму, исходящему из ранее офици­альной павловской психологии: «Сведение... проблемы личности к проблеме исследования морфологии мозга и его функций — это не материализм... а только его неуклюжий эрзац, псевдома­териализм, под маской которого скрывается физиологический идеализм»83. В противовес физиологизму сталинского периода

Часть этих сближений вполне совпадает с выдвинутыми Ильенковым утверждениями, например, «личность и есть лишь там. где есть свобо­да» (Ильенков Э.В. Что же такое личность? С. 357).

82 Толстых В.И. Ильенков — формула личности II Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (книга-диалог). М.: ИФРАН, 1997. С. 114.

83 Ильенков Э.В. Что же такое личность? С. 326. В тексте присутствует и прямая критика павловского подхода (с. 350).

Ильенков определяет «личность» как продукт социальных свя­зей, реальности sui generis: «Личность... рождается, возникает (а не проявляется!) в пространстве реального взаимодействия по меньшей мере, двух индивидов, связанных между собой че­рез вещи и вещественно-телесные действия с ними»[307].

Характеристика «личности» как «общечеловеческого» в отли­чие от узкосоциального также составляет пункт согласия обоих авторов: «Мы употребляем понятие личности только для того, что составляет в человеке нечто субстанциальное, принадле­жащее к человеческому роду, а не к возможностям воспитания, культур и нравов»[308]; «Личность есть единичное выражение той по необходимости ограниченной совокупности...

отношений (не всех), которыми она непосредственно связана с другими (с некоторыми, а не со всеми) индивидами — “органами” этого коллективного “тела”, тела рода человеческого»[309]. Следует при­нимать в расчет, что критика неизменной сущности человека из раннего текста Карла Маркса[310] используется в 1970-е годы как базовая самохарактеристика официального советского марк­сизма, который «отверг отвлечённую, внеисторическую трак­товку “природы человека”... и утвердил её научное конкретно­историческое понимание»[311]. Таким образом, отсылка новых философов к «человеческому роду» также является вызовом или, по меньшей мере, поводом для подозрений в ситуации по­литически однозначного приговора «родовой сущности челове­ка» с позиций «классового подхода».

Наконец, еще одной отличительной чертой новой философ­ской позиции становится теоретическое обоснование автоно­мии «личности», изоморфное той контекстуальной автономи- зации «потребления» и «личности», которое ранее происходит в официальной политической риторике и социальных науках. За рамками базовой для позднесоветской философии мето­дологической оппозиции гегельянства и кантианства авторы сходятся в понимании «личности» и «личного» как самоот­несения. В одном случае это автономия, обеспеченная (ско­рее гегельянски) новым социальным порядком: «Подлинная личность, утверждающая себя со всей присущей ей энергией и волей, и становится возможной лишь там... где возникают и утверждают себя новые формы отношений человека к че­ловеку, человека к самому себе»В9. В другом — это моральная автономия, близкая к кантовской свободной причинности: «Самые большие проблемы, перед которыми стоит человек, — это те загадки, которые он сам-собой-себе-задан... Личност­ным вопросом является прежде всего тот, который адресует к себе человек»[312] [313]. Даже в статье «Личность» из Философской энциклопедии содержится прямое утверждение автономии: «Выполняя множество различных ролей и принадлежа одно­временно к различным группам, Л[ичность] не растворяет­ся ни в одной из них, но сохраняет известную автономию»[314].

Подобные «субстанциалистские» положения и способы вы­ражения невообразимы в ряду вариантов, официально допу­щенных к публичному озвучению в 1930-е или 1950-е годы. Между тем далекие от единичных попытки подобным образом продолжить политические реформы в философском выраже­нии свидетельствуют не только об изменившейся к 1970-м го­дам официальной политической линии, но и о завершении того — несомненно, более существенного со структурной точ­ки зрения — процесса, который приводит к окончательному превращению всех академических ученых в государственных служащих (наделенных целым рядом символических приви­легий) и одновременно — к обособлению внутри этого нераз­дельно политического и научного пространства новых пози­ций, через тематику «личности» выражающих свою претензию на существенную символическую автономию.

В определении «личности» через обращенность «к себе» за­вершается работа по ее выведению из четкой обусловленности «коллективом» — от лица той же официально лицензированной философии, которой она была приговорена к «подчинению кол­лективу» в 1930-е годы. В конце 1970-х, в противовес теме «под­чинения», пунктом схождения новых философских определе­ний «личности» становится «свобода»92. Один из решающих эффектов такой тематизации состоит в том, что «личность» локализуется в распахнутом и экспансивном горизонте, кото­рый принципиально не сводится к коллективу или социальному классу. Это проявляется D разнообразии тематических контек­стов, в частности, в теме «расширения»: «Личность не только возникает, но и сохраняет себя лишь в постоянном расширении своей активности, в расширении сферы своих взаимоотноше­ний с другими людьми и вещами»91. Или в теме «искусствен­ности и безосновности в природном смысле слова феномена человека»94. Повторный перенос тем субстанциальности, необ- условленности и т.п. из горизонта западноевропейской филосо­фии в советскую предстает «естественным» шагом в попытках «молодых философов» сконструировать профессиональные дис­циплинарные образцы. Но этот же «естественный» для внутри- дисциплинарного состязания шаг не утрачивает хотя и интел­лектуально переформулированной, но вполне осязаемой связи с ходом политической игры: утверждение автономной лично­сти противостоит как официальному историческому материа­лизму, так и консервативной политической риторике, которые сохраняют доктринальное преимущество в административной конъюнктуре «зрелого социализма».

На фоне официально закрепленного компромисса между политически полярными смыслами «личности»: автономной «личности» и «личности» как продукта «коммунистического воспитания» — не кажется удивительной та важность, кото­рую придают в уполномоченных публикациях и кухонных спо­рах коллизии «поглощение личности коллективом — интересы личности». В конечном счете в официально одобренной Фило­софской энциклопедии «гармонические отношения между лич­ностью и обществом» резулътируются в формуле: «При комму­низме Л [ичность] становится целью общественного развития»95. В этой коллизии находит выражение позиция умеренного куль-

и Образцы суждений из работ Э. Ильенкова и М. Мамардашвили см.

выше.

91 Ильенков Э.В. Что же такое личность? С. 357.

** Мамардашвили М.К. Указ. соч.

95 Личность // Философская энциклопедия. Т. 3.

турного либерализма, с которой выступают философы, исто­рики и социологи, так или иначе тяготеющие к неокантианству (порой соединенному с маскируемой религиозностью), чьи тре­бования большей культурной автономии являются эвфемизи- рованным призывом к продолжению реформ. Один из тех, кто активно продвигал тематику «личности» в психологии и социо­логии 1960-х годов, Вадим Ольшанский, в конце 1990-х резюми­рует смысл этого продвижения в контексте исторического — и даже эпического — «противостояния двух систем»: социализма и либерализма[315]. Надо признать, взгляд, вполне согласующийся с официальной позицией КНР в 1960-е годы.

Таким образом, понятие «личность» оказывается ставкой не только в борьбе внутринаучных фракций, но и, более широко, в борьбе между двумя фракциями господствующих классов советского режима: официальной государственной админи­страцией, где в 1970-е годы победа остается за умеренными консерваторами, и производителями доминирующей (в совет­ском случае, официальной) культуры — философами, учены­ми, писателями, усматривающими в излишнем согласии с «ад­министративной системой» и «массовыми запросами» угрозу собственной профессиональной автономии и символической власти. В этом смысле последовательное расширение зон охва­та понятием «личность» обозначает не только мягкую доктри­нальную революцию, но и структурный сдвиг от аскетически- мобилизационных схем социального порядка (включая орга­низацию профессиональных научных сред) к компромиссной форме обуржуазивающегося социализма, в котором культурные производители приобретают все большую профессиональную независимость и со все большим успехом реализуют ставки, характерные для системы разделенного и заново интегрирован­ного символического труда, в пределе порождающей первичные формы интеллектуального рынка.

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме ФИЛОСОФСКИЕ ИМПЛИКАЦИИ: АВТОНОМНАЯ «ЛИЧНОСТЬ»:

  1. С. Сущностно необходимые единства
  2. 1.5. Объекты анатомирования
  3. ПРИКЛАДНАЯ ЭТИКА - СМ. ЭТИКА
  4. Финк Э. - СМ. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ
  5. VI. Критика метафизики и разложение западного рационализма: Хайдеггер
  6. X. Апории теории власти
  7. М. К. Мамардашвили, Э. Ю. Соловьев, В. С. Швырев Классика и современность: две эпохи в развитии буржуазной философии
  8. Диалектика Прудон
  9. ГЛАВА 1 ОНТОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОГО: ДИСПОЗИЦИОННО-КОММУНИКАТИВНЫЕКООРДИНАТЫ
  10. Виды феминизма: либеральный, социалистический, радикальный, психоаналитический, постмодернистский