<<

ИМПЕРАТИВ САМОРЕГУЛЯЦИИ: ИЗГНАНИЕ РАСИСТОВ ИЗ АКАДЕМИИ

В целом монополизация академической власти руководством и ужесточение иерархий не являются препятствием на пути ра­систского высказывания в Академию. Напротив, именно эти тенденции делают институции нечувствительными к рискам расиализации объяснительных моделей и столь же «естествен­но» располагают их сотрудников к правой и крайне правой по­литической чувствительности.

Данное обстоятельство служит действенным аргументом равно против морального или орга­низационного «восстановления СССР» в стенах Академии, и против ее дальнейшей «общеевропейской», а на деле более ра­дикальной, чем в Европе, менеджериализации. Но он не отменя­ет вопроса о том, какими способами участники академических обменов могут сегодня справляться с подобными издержками дерегуляции.

Избегая традиционного противопоставления послесоветских и западноевропейских примеров, можно найти ответ гораздо ближе. В этом отношении особенно ценным представляется опыт Центра визуальной культуры и ряда других инициатив на базе Киево-Могилянской Академии (КМА). Вместе с рядом малых реформистских институций, учрежденных после 1991 г. на послесоветском пространстве, они представляют собой ин­тересное и обнадеживающие исключение из общего ряда. Соз­данная в начале 1990-х как национальный и даже национали­стический проект, кузница ученых, управленцев и политиков новой Украины, на исходе 2000-х годов КМА превращается в один из ключевых центров критической и левой рефлексии по мере плюрализации центров академической власти в ее стенах. Источник этой контртенденции заключается прежде всего в той роли, которую в управлении заведением и в создании его публичной повестки сыграли коллегиальные формы: центры, созданные молодыми преподавателями, действующие ученые советы, содержательный диалог между коллективами факульте­тов и администрацией заведения. Недавние события — полити­ческий запрет руководством КМА работы Центра визуальной культуры (2012), выстроенный по паритетному ассоциативному принципу, поставил эту модель под сомнение.

При этом Центр продолжил свою автономную работу за стенами Академии, его сотрудники продолжили выпуск журнала «Политическая кри­тика» (украинская версия), а ряд ассоциированных с Центром преподавателей сохранили свои должности в КМА. Подобная «неполнота» административного контроля над опасной интел­лектуальной автономией, которая способна реактивировать по­литические основания дисциплины или междисциплинарных альянсов без внешней санкции, дает надежду. Даже при времен­ном поражении прогрессистских позиций в межфракционной борьбе наличие институциональных процедур, через которые исход подобных коллизий может быть заново переопределен, составляет решающее преимущество коллегиальной модели власти. Консультации и решения, реализованные в горизон­тально ориентированных связях, которые объединяют участни­ков не простой формальной принадлежностью к институции, а взаимным интеллектуальным признанием, способны заново учредить ту Академию, которая наиболее естественно осущест­вляет нерепрессивный интеллектуальный и политический са­моконтроль. При всей своей исключительности, неизбежных трудностях и ограничениях локальные опыты, подобные Цен­тру визуальной культуры, демонстрируют, что именно колле­гиальные объединения — сообщества равных — работают как самая производительная[593] контрвласть в отношении расистской и крайне правой чувствительности, равно как и прочих разно­видностей агрессивного дилетантизма.

Безусловно, этот опыт историчен и, как показали недавние события, не является необратимым. В послесоветских контек­стах подобная академическая практика всегда балансирует на хрупкой грани, где коллегиальным отношениям могут угрожать не только попытки авторитарного перезахвата, но и менедже- риализация, т.е. превращение связей внутри институции из от­ношений между интеллектуальными коллегами, обладателями взаимно признанных научных свойств, в специфический тип производственных отношений, ориентированный на «эффек­тивность»: сверхвысокие показатели публикаций, растущее число аудиторных часов, нагрузку, начитку и т.д.

Вместе с тем коллегиальный опыт воспроизводим, он может быть подкреп­лен и усилен направленным конструированием паритетных связей и сознательным противодействием эффектам дерегуля­ции без ущемления академических свобод.

Предпринимая шаги в этом направлении, было бы опасно пренебрегать действительной академической и рыночной меха­никой производства расистской речи. Это, в частности, относит­ся к нередкому объяснению расизма академических деятелей в терминах административного и политического заказа — заказа внешних инстанций Академии на то, чтобы интерпретировать мир в расовых и национальных, а, например, не в классовых или институциональных терминах. Полагаю, можно с основанием утверждать, что от государственных и большинства частных инстанций прямой заказ подобного рода исходит редко. И если иные академические деятели резко критикуют институции за излишнюю мягкость, терпимость, либерализм, республика­низм, предлагая взамен простые расистские или шовинистиче­ские рецепты, и впоследствии эта критика оказывается каким- то образом интегрирована в государственную повестку, то это происходит не потому, что сегодня государство как централизо­ванный аппарат размещает подобный заказ и затем пользуется его плодами. В подавляющем большинстве случаев можно на­блюдать не более чем факт встречи на рынке публичного выска­зывания отдельных групп и фракций чиновников с отдельными группами и фракциями расистов, имеющих формальное отно­шение к Академии. Их проекции внутриинституционального опыта, простирающиеся от банальной ксенофобии до не менее банальных теорий заговора, приведенные в форму системати­ческого высказывания, оказываются коммодифицируемыми и коммерциализуемыми.

Помимо того, следует принимать в расчет и то, что, несмотря на дерегуляцию пространства публичной речи, никакая форма расистской чувствительности не обладает сегодня внутренней научной легитимностью или привлекательностью. Это ведет нас к отказу от гипотезы силового генезиса расистской речи в современной Академии.

Расистское высказывание, которое со­держательно ассоциируется с режимом жесткости, иерархии и превосходства, на деле является всего лишь результатом слабо­сти научной саморегуляции — повторюсь, решающей слабости или отсутствия тех коллегиальных структур, ассоциативных форм самоуправления, и прежде всего действенных ученых со­ветов, которые принимали бы решения по карьерным вопро­сам и по содержанию учебных и исследовательских программ и которые единственные способны эффективно (нерепрессивно) регулировать оборот публичной академической речи, препят­ствуя интеграции в нее расистского высказывания.

Эти два обстоятельства ведут к одному важному политиче­скому выводу. Нужно всегда помнить о том, что легитимность академических расистов на рынке публичной речи, по-прежнему находящимся под сильным воздействием дерегуляции, на деле очень хрупка и зависима от легитимности, которую им сообщает формальная принадлежность к институциям. Порой достаточ­но открытого осуждения от лица Академии, чтобы спугнутая политическая клиентура на время прекратила доступ академи­ческим расистам к экспертной и публичной сцене. В практике инициативных коллегиально устроенных научных центров подобная критика почти неустранима, что ведет — как можно

наблюдать в западноевропейской Академии — к утверждению антирасистского академического консенсуса. В этом смысле публичная сила и авторитет антирасистской критики напрямую определяются силой и действенностью коллегиальных связей. В то время как даже наиболее обоснованному и убедительному анализу расистской речи, проводимому изолированными кри­тиками и не встроенному в коллегиальные механизмы академи­ческой саморегуляции, почти наверняка уготована судьба узкой специализации.

Как может формулироваться организационная задача ака­демической саморегуляции? Ряд исследований расистской чувствительности, в том числе академической, заканчивается призывами, которые ставят своей целью усовестить носителей расистской речи или заключить с ними моральный пакт, обра­щаясь к ним как к равным собеседникам.

Полагаю, подобная тактика глубоко ошибочна — не потому, что моральный торг в принципе невозможен и «с этими людьми не о чем говорить», а потому, что моральный взгляд на расизм, попытки его увеще­вания и заговаривания по-прежнему наследуют логике дерегу­ляции 1990-х годов. В ее рамках все обладатели для начала при­знаются равноправными членами институций, обладателями ученых степеней, формальными коллегами, что делает их леги­тимными участниками академической коммуникации, и лишь затем им грозят моральными санкциями.

Полагаю, сегодня ответ на расистскую речь, равно как и на весь паноптикум не легитимных с научной точки фантазмов, публично воспроизводимых от имени науки и университета, должен быть более современным, т.е. исключительно полити­ческим. Действенная практика ограничения агрессивного диле­тантизма вкупе с любого рода крайне правой чувствительностью в ее публичном выражении может лежать только в русле соз­дания политической организации в стенах Академии, которая в ходе своей производящей активности напрямую занималась бы делегитимацией обладателей расистской чувствительности как ученых и преподавателей. И только в том случае, когда раз­говор перестает вестись на равных, когда расисты политически исключены из научных институций и из университета, когда кухонные мыслители загнаны обратно на свои кухни, можно начинать обсуждение принципов новой социальной науки.

Bikbov, A.

The Grammar of Order: A Historical Sociology of the Concepts That Change Our Reality [Text] / A. Bikbov; National Research University Higher School of Economics. — Moscow: HSE Publishing House, 2014. — 432 p. — (Social Theo­ry). — 1000 copies. — ISBN 978-5-7598-1001-8 (hardcover).

The nature of Russia’s political and social system sparks animated debates among schol­ars and experts, while the Soviet past remains a matter of equally passionate research and discussions. Sociologist Alexander Bikbov has made an original contribution to these de­bates with this new book. In this fundamental study of Russian and Soviet societies, Bikbov has based his research on a pioneering method, the historical sociology of concepts.

Analy­sis of large-scale social change is articulated here with a meticulous study of the conceptual apparatus that provides different historical periods with their public vocabulary.

The book thus provides a new and a more profound view of Russian society over the last twenty years, including the transformations of its public sphere, its political and aca­demic structures, and struggles around the concepts of middle class, democracy, Russian science, and the Russian nation. The book likewise introduces a revolutionary approach to the Soviet period, reconstructing the hidden social and political dimensions of such concepts as scientific progress, the well-rounded individual, socialist humanism, and the social problem. Special attention has been paid to the role of academic expertise in invest­ing the political regime with meaning, a matter rarely addressed in historical studies of the Soviet era.

Chronologically, the book spans the period from the social upheavals of the late nine­teenth century to the 2011-2012 protest movement. A look at the similarities and differ­ences in Russian and international (primarily French) social history gives the study par­ticular vividness and depth.

With its theoretical ingenuity, innovative research techniques, clarity, and brilliant sys­tematization of extensive factual material, the book will be of great interest to historians, sociologists, political scientists, social linguists, philosophers, and students of Russian soci­ety, as well as the wider public of educated and critically thinking readers.

4 Полные библиографические данные сборников см. в предыдущей сноске. Следует отметить, что задачи проектов к этому не сводятся. Работа над словарем персональности направлялась сравнительной перспективой, которая через семантические различия позволила диф­ференцировать функции понятия в различных культурных контекстах. Координатор проекта Николай Плотников отмечает: «Эта задача была совершенно проигнорирована Райнхартом Козеллеком, который рас­сматривал поле европейских языков как семантически и социокуль­турно однородное, причем сосредоточивался в основном на немецком языковом материале применительно к Новому времени. Лишь у его учеников возникло осознание того, что ключевые понятия выполняют в разных контекстах разные функции и задают различные модели опи­сания социального. Проект “Персональность” возник именно из этой проблематики, и траектория рецепции тех или иных семантических

25 Дилигенский Г. Методологические аспекты изучения среднего клас­са // Средний класс в России. Проблемы и перспективы. М.: ИЭПП, 1998. В развитие этого наблюдения автор призывает: «Наверное, здесь и надо самим себе откровенно сказать, что нас интересует не проблема среднего класса как какая-то объективная социально-экономическая

|

<< |
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме ИМПЕРАТИВ САМОРЕГУЛЯЦИИ: ИЗГНАНИЕ РАСИСТОВ ИЗ АКАДЕМИИ:

  1. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  2. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
  3. Г.А. Югай Глобальная цивилизация: утопия или реальность
  4. § 4. Саморегуляция психических состояний
  5. 8. ПЛАТОНОВСКАЯ АКАДЕМИЯ ПОСЛЕ ПЛАТОНА
  6. IX. ГРЕЧЕСКИЙ СТОИЦИЗМ
  7. 1. СРЕДНЯЯ И НОВАЯ АКАДЕМИЯ
  8. 2. КРИТИКА СКЕПТИЦИЗМА В НОВОЙ АКАДЕМИИ
  9. 2. Дух евангелических академий НАТО
  10. О. М. Зиновьева 1 • Александр Зиновьев: творческий экстаз
  11. Императив
  12. БАЛ и БАР Э. - см. НЕОМАРКСИЗМ, ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ