<<
>>

ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗАЦИЯ «СРЕДНЕГО КЛАССА»: ОТ СТАБИЛЬНОСТИ ДО ПЛАТЕЖЕСПОСОБНОСТИ

Однако

такой способ конца 1930-х годов определять средний класс не транслируется напрямую в более поздние образцы нор­мативной и экспертной речи. Следующим ключевым моментом в конструировании этой универсалии становится ее изъятие из национальной истории прогресса и помещение в синхрон­ную перспективу международных сравнений, центром которой служит стабильность демократического правления.

Это про­исходит в период холодной войны и в значительной мере опре­деляется политическим противостоянием двух систем. Неуди­вительно, что решающая роль в создании нового нормативного языка международных сравнений на сей раз принадлежит не французским политическим мыслителям, а американским экс­пертным центрам. Любой список стран, подлежащих сравне­нию и оценке, исходно разделяется на две категории — демо­кратии и диктатуры — с различным числом промежуточных форм и вариаций. Именно в контексте политической поляри­зации режимов категория среднего класса обретает смысл, ко­торый, среди прочих, наследует российская «переходная» рито­рика 1990-х годов. По своим функциям в системе официальной речи эта категория, вероятно, представляет собой зеркальный инвариант «научного планирования» — понятия, которое ре­гулярно используется как differentia specifica «социализма» в позднесоветской официальной риторике61. Иными словами, с рядом оговорок, научная организация общества так же отли­чает социализм от капитализма в советской риторике, как со­стоятельный средний класс — демократию от диктатуры в ри­торике американской. Во втором случае лишь воспроизведение образцов «устойчивых демократий», включая их социальную структуру, способно гарантировать развитие и процветание обществ. Определение прогресса XIX в., ассоциируемое с ро­стом участия в общественных приобретениях, не отменяется здесь окончательно. Новая сетка категорий «просто» превра­щает его в мировой политический процесс, где демократии вкупе с экономическим ростом присваивается собственная и высшая ценность.

Одним из первых развернутых высказываний, с которым вводится новая категориальная сетка, становится статья о со­циальных условиях демократии американского политолога и внимательного читателя Токвиля, Сеймура Мартина Липсета (1959)62. С момента публикации она удерживается в центре плотного кольца ссылок и интерпретаций, которое распро­страняется далеко за академические границы и определя­ет характер международного политического комментария в крупных СМИ. Ее ключевой тезис замыкает мировой успех де­мократии на устойчивый рост благосостояния и образования, который воплощен в образованном и благополучном среднем классе: «Недавние события, включая свержение ряда диктатур, во многом отражают последствия роста среднего класса, роста благосостояния и образования» (р. 102). Специфика текста со-

ы Этой теме посвящена отдельная глава данной книги: «Рождение го­сударства "научно-технического прогресса”» (гл. V).

м Upset S.M. Some Social Requisites of Democracy: Economic Develop­ment and Political Legitimacy // The American Political Science Review. 1959. No. I. (С незначительными сокращениями статья переведена на русский язык: Дипсет С.М. Некоторые социальные предпосылки демо­кратии: экономическое развитие и политическая легитимность // Кон­цепция модернизации в зарубежной социально-политической теории. 1950-1960 гг. Сб. переводов / сост. и пер. В.Г. Николаев под ред. Д.В. Еф- ремеико, Е.Ю. Мслсшкиной. М.: ИНИОН РАН, 2012.) К характеристике Липсета следует прибавить, что в политическом отношении он проделал эволюцию от троцкиста в юности до активного деятеля консервативно­го крыла Демократической партии США, одного из первых интеллекту­алов, кто получил наименование «неоконсерватора» (Martin D. Seymour Martin Upset, Sociologist, Dies at 84 // New York Times. 2007. 4 January).

стоит в том, что формулы, известные нам по более поздним образцам нормативной риторики, предложены здесь в сопро­вождении фактических иллюстраций. Именно у Липсета мы находим тезис о стабилизирующей политической роли средне­го класса: «Обширный средний класс играет смягчающую роль в обуздании конфликтов, поскольку он способен поощрять умеренные и демократические партии и наказывать [голосо­ванием] экстремистские группы» (р.

83). В духе Токвиля «цен­ности среднего класса» отождествляются с универсальной национальной культурой, которой противостоит «замкнутая культура низшего класса» (Ibid.). А связь между благосостоя­нием и демократией вписывается в столь привычную нам се­годня геометрическую образность: «Увеличивающееся благо­состояние... связано с демократией причинно-следственным отношением через... политическую роль среднего класса, по­скольку меняет формулу социальной стратификации, которая смещается от вытянутой пирамиды, с низшим классом в виде широкого основания, к ромбу с растущим средним классом» (Ibid.)63.

Статья, которая апеллирует к примеру десятков стран, стано­вится одним из первых эталонов той доктрины, которая на про­тяжении следующих 20 лет доминирует в секторе международ­ной экспертизы — теории модернизации64. Операция сравнения в ее интеллектуальном и понятийном поле задает неустрани­мую связь между ранее независимыми темообразующими кате-

м В том, как далеко распространяется влияние этой схемы, можно убе­диться, следуя самым свежим российским примерам, например, статье «Социальное неравенство» в русской Википедии. Ее авторы утверж­дают: «Ромбовидная структура является более предпочтительной по сравнению с пирамидальной, так как в первом случае многочисленный средний класс не позволит кучке бедняков устроить гражданскую вой­ну. А во втором случае громадное большинство, состоящее из бедняков, может легко опрокинуть социальную систему, устроить гражданскую войну и бессмысленную бойню. Задача Российского общества состоит в том, чтобы перейти от треугольной фигуры неравенства, которая су­ществует в России сегодня, к ромбовидной» (, последний доступ 23.05.2013).

14 На русском языке обзор и критику теорий модернизации см., напр.: Капустин Б.Г. Современность как предмет политической теории. М.: РОССПЭН, 1998; Ефременко Д.В., Мелешкина Е.Ю. Теория модерниза­ции 1950-1960-х годов: современность классики. Вводная статья // Кон­цепция модернизации в зарубежной социально-политической теории...

гориями: политического прогресса (развития), торжествующей Современности и парламентской демократии. Предлагаемая во множестве версий и вариантов, эта доктрина не ограничивает­ся университетскими журналами и монографиями: она весомо представлена в стенах международных институций, включая финансовые, которые занимаются продвижением демократии в мире. Через серию публичных событий, программ, стипендий они содействуют активному трансферу академических разрабо­ток в ведущие СМИ. Вплоть до сегодняшнего дня такие центры влияния могут придерживаться того тезиса, что внешняя по­литика, направленная на продвижение и поддержание среднего класса в мире, куда более действенна для долговременной без­опасности и процветания США, чем масштабное военное при­сутствие страны на международной сцене[73].

При этом будет большим преувеличением утверждать, что категория среднего класса служит неизменным центром речи, производимой различными экспертными центрами на про­тяжении всей этой экспансии. Скорее, можно наблюдать об­ратное: данная социальная категория относительно легко сме­щается к периферии «модернизационной» понятийной сетки, никогда не теряя связи с «собственностью» или «рынком», но уступая место нераздельно более абстрактным и символически весомым понятиям экспертного словаря, подобным «легитим­ности», «устойчивому росту», «политическим элитам» и ряду подобных. Именно они доминируют в схемах демократическо­го транзита, которые впоследствии вводятся международными институциями и местными экспертами в публичный оборот самых разных «переходных» обществ, включая Россию начала 1990-х годов. Так, понятийную структуру своего рода «тран­зитологической библии» Линца и Степана, которая чуть позже резюмирует успехи и неудачи перехода к демократии в мире, составляют такие категории, как «рынок», «суверенное государ­ство», «государственный аппарат», «бюрократические нормы», «гражданское общество», «свобода мнений», «верховенство за­кона», «электоральное состязание», даже «территории» и этни­чески определяемые «нации»[74].

«Средний класс» в этом списке параметров попросту отсутствует.

Схожий принцип определяет структуру экспертных докладов, выпускаемых Центром ОЭСР по сотрудничеству со странами с переходной экономикой. Они могут значительно различать­ся от региона к региону по своему понятийному словарю, при этом социальные категории в них отнюдь не доминируют, и в большинстве случаев категория «среднего класса» игнорирует­ся. «Экономический обзор» 1995 г. по России вводит такие соци­ально релевантные темы, как экономическая политика, развитие рынков, мобильность рынка труда, уровень жизни и социальная защита[75]. Но аналитические и статистические операции произво­дятся здесь над категориями «населения» в целом, «секторами» занятости или географическими «регионами», напоминая этим позднесоветские классификаторы социальной структуры. «Сред­ний класс», который в образцовых высказываниях, подобных работам Липсета, Баррингтона Мура[76] и ряда более поздних авто­ров, может признаваться мотором модернизационного сдвига, не упоминается вовсе. Немногочисленные доклады ОЭСР, которые полностью посвящены роли «среднего класса» в экономическом развитии, — это куда более позднее исследование «глобального среднего класса» в развивающихся странах (2010) или отчет о Ла­тинской Америке как «регионе средних классов» (2011)[77]. Следует отметить, что именно 2000-е и начало 2010-х становятся перио­дом активной публичной эксплуатации темы «среднего класса» как глобального феномена международными экспертными цен­трами: наряду с ОЭСР к их числу относятся Всемирный банк, ООН, Фонд Карнеги и ряд других[78].

Впрочем, в международной конъюнктуре 1990-х годов имеют­ся заметные исключения. Понятие «средний класс» не занимает здесь центр проектной активности, однако входит в кодифици­рованную официальную речь межгосударственных соглашений, где наделяется высокой символической ценностью. Важнейшим гравитационным центром, который выполняет одновремен­но осязаемую экономическую и символическую функцию в российском «переходе» 1990-х, выступают административные структуры «единой Европы».

Европейский союз, который сам предстает материализованным понятием-проектом, к началу этого периода далеким от завершенной формы, по мере своей институциональной реализации действует как крайне актив­ный агент влияния. Уже в 1990 г. евроинституции открывают программу поддержки рыночных преобразований в СССР, а в 1991 г. переучреждают ее как TACIS — программу «технической помощи» России и странам бывшего Советского Союза. В рам­ках программы финансируются институциональные реформы по «укоренению демократии и рыночной экономики»[79] [80] [81] [82] [83] [84]. Фор­мы активности амбициозно разнородны: от корректив модели государственного управления и переподготовки сотрудников Сбербанка до открытия нескольких экспериментальных пека­рен вдалеке от столиц. Участие инстанций Европейского союза не ограничивается редизайном государственного аппарата и поддержкой пилотных экономических проектов. Одно из глав­ных направлений — это европейская унификация категориаль­ных систем СНГ: законодательства, национальной статистики, систем измерения. Эффекты влияния распространяются и за национальные границы, охватывая международные классифи­кации и рейтинги. Именно структуры Евросоюза выступают источником признания России страной «с переходной эконо­микой» (1993)72, как и ряда смежных квалификаций, которые переопределяют место страны в международных иерархиях.

Показателем прямого вклада проектной «единой Европы» в проектный российский «транзит» служит бюджет TACIS. В пер­вые три года существования, с 1991 по 1993 г., он составляет 1,36 млрд экю7', из них почти 500 млн — российская часть74. До 1998 г. на всех территориях бывшего СССР эта цифра вырастает втрое, почти до 3,8 млрд евро, из них на российские проекты в 1991-1998 гг. выделено 1,2 млрд евро75. Чтобы оценить масштаб этих европейских вложений, следует сравнить их с показателя­ми российского государственного бюджета. Так, в кризисном 1998 г. эти расходы, если оценивать их по нижней границе, со­ставляют примерный эквивалент государственного финансиро­вания всего общего образования или государственных трат на железные дороги76.

Каков проектный словарь европейского участия в российских институциональных и категориальных сдвигах? В учредитель­ных документах и информационных брошюрах, выпускаемых под эгидой TACIS, мы снова не обнаруживаем прямого обра­щения к «среднему классу». В этот период сама модель «единой Европы» операционализируется в универсалиях «граждане», [85] «жители», а также в отдельных профессиональных и образо­вательных категориях («работники», «студенты», «преподава­тели», «свободные профессии» и т.д.)> которые вписаны в ри­торику экономических свобод и кооперации77. Точно так же программа, обращенная к обществам бывшего Советского Со­юза, оперирует понятиями-проектами, которые редко наруша­ют тематические границы экономики: «экономический рост», «рыночная экономика», «развитие торговли и инвестиций», «приватизация», «сотрудничество в области экономики», «пар­тнерство», «[транспортная и энергетическая] инфраструктура», «благоприятный климат», «экономическая модернизация», «по­литическая стабильность»[86] [87]. Однако в 1997 г. российское и евро­пейское правительства ратифицируют Соглашение о партнер­стве и сотрудничестве, подписанное уже в 1994 г., за которым следует очень интересная по своей терминологии европейская резолюция о будущих отношениях с Россией (1998). В ней мы находим красноречивую артикуляцию связи между политиче­ской стабильностью, свободами и рынком: «Стабильность на европейском континенте может быть достигнута в силу успеха экономических и демократических реформ в Российской Феде­рации, вместе с установлением в ней верховенства права и соци­альной сплоченности» или «Европейский Союз может сыграть позитивную роль в России, открывая ее рынки и поддерживая свободы». Наряду с этим, среди приоритетов деятельности Ев­ропейского союза в России, в документе названа «консолидация процесса демократизации в российском обществе посредством стимулирования центральной роли гражданского общества и появления среднего класса с целью предоставления прочной основы для демократии, верховенства права и уважения прав человека»[88]. Проектная роль, на которую здесь претендует евро­пейская администрация, по своей амбиции сравнима с перспек­тивными планами советского правительства, куда еще накануне исчезновения СССР включается «сбалансированное развитие процессов социальной интеграции и социальной дифференциа­ции в обществе»[89]. Европейская резолюция становится, по сути, возвратом к понятийной модели Липсета на законодательном уровне.

Подобный пример — не единственный в официальном ев­ропейском корпусе речи. Двумя годами ранее, в записке о со­трудничестве Евросоюза с ЮАР, мы обнаруживаем схожую схему в контексте «открытия рынков» и «преодоления послед­ствий дискриминации»: «Сотрудничество с малыми и средни­ми предприятиями... открывает, при поддержке правительства, новые, простые и быстрые возможности для создания рабочих мест. Такое сотрудничество, помимо прочего, способству­ет созданию чернокожего среднего класса»[90]. Озабоченность последствиями экономического удара конца 1990-х годов по «городскому среднему классу» в контексте «устойчивого раз­вития», «стабильности страны» и «укрепления демократии» выражена в другом европейском документе, на сей раз описы­вающем ситуацию в Индонезии (2000)[91]. Вопрос о том, получа­ет ли эта серия официальных высказываний, и в особенности помощь в «появлении среднего класса» в России, программное и финансовое воплощение, нуждается в отдельном исследо­вании. Однако уже само присутствие проектной категории в эпицентре институционального транзита указывает нам на ее высокую языковую и социальную ценность, характерную для этого периода.

На следующем хронологическом шаге, в конце 2000-х годов, мы снова обнаруживаем понятие «средний класс» в европей­ском официальном корпусе речи, обращенном к России. Но здесь оно утрачивает прежнюю доктринальную связь с «демо­кратией». В документе, пересматривающем отношения Евро­пейского союза с Россией десятью годами позже (2008), сло­варь экономической прибыли доминирует над всеми прочими, а понятие «демократии» не употребляется вовсе83. В этом кон­тексте российский «средний класс» означает уже не залог по­литических преобразований, а разновидность коммерческого ресурса для европейских производителей: «Хотя энергия пред­ставляет собой наиболее значимый фактор [в российской эко­номике], но впечатляющие темпы роста наблюдаются также в секторе услуг. При своем сильном и непрерывном росте и сво­ем новом среднем классе Россия представляет собой важный развивающийся рынок прямо по соседству с нами, который открывает возможности для предприятий Европейского сою­за» (Ibid.). Превращение «среднего класса» в сугубо экономи­ческую категорию потребителей прослеживается также по до­кументам, относящимся к Индии (2006), Китаю (2006) и даже международной миграции (2007)84. Подобный разрыв в поня­тийной сетке хорошо иллюстрирует изменения, происходящие в структуре самого органа, Европейской комиссии, которая

*’ Communication de la Commission au Conseil — Reexamen des relations entre l'Union europeenne et la Russie (SEC(2008) 2786} COM(2008) 740 fi­nal. Bruxelles. 05.11.2008.

и Соответственно: ВёвЫиНоп du Parlementeuropeen sur les relations entre l'Union Europeenne et l'lnde: un partenariat strategique (2004/2169(INI)) // Journal officiel de l'Union Europeenne. С 227E. 21.09.2006; Communication de la Commission au Conseil et au Parlement europeen — UE — Chine: Rap­prochement des partenaires, accroissement des responsabilites (COM(2006) 632 final} COM/2006/0631 final. Bruxelles, 24.10.2006; Avis du СотДё ёсо- nomique et social еигорёеп sur le thime Migration et dёveloppement: oppor­tune et dёfis // Journal officiel de l'Union Еигорёеппе. C 120.16.05.2008.

полутора десятилетиями ранее выступала одним из источни­ков радикального сдвига в системе российских политических категорий. Новые отношения между понятиями в официаль­ной речи второй половины 2000-х годов объективируют но­вую силовую асимметрию, возникающую как между центрами политической и экономической власти в Европейском союзе, так и между европейским и российским государственными ап­паратами, все чаще захваченными неолиберальным словарем коммерции, который приносят с собой профессионалы меж­дународной экспертизы.

Таким образом, французских политических мыслителей и американские экспертные центры в последние десятилетия дополняет еще один кардинальный источник речи о среднем классе — институты евробюрократии и, более широко, надго­сударственные проектные центры. Именно в их стенах понятие «средний класс» парадоксальным образом поначалу усилива­ет, а затем теряет проектную связь с «демократией». Они редко производят смысловой разрыв сами, чаще заимствуя готовые наработки у коммерчески ориентированных экспертных цен­тров и групп. При этом именно они выступают кардинально значимым местом институциализации нового смысла. Этот момент становится очередным сдвигом в сетке политических категорий по отношению к той конструкции XIX в., которая делала умеренность добродетелью общественного прогресса. Смещение не окончательно, поскольку даже простой рост по­купательной способности по-прежнему фигурирует в одних и тех же текстах с экономическим процветанием обществ, евро­пейской культурой и правами человека85. При этом контексту­альное сведение с середины 2000-х годов политической свобо­ды к емкости рынков и платежеспособному спросу фиксирует новый смысловой полюс в исторически растянутом и неодно­родном континууме понятия. Сегодня любому способу думать и говорить о среднем классе оказывается предпослан ряд аль­тернатив — предпонятий, которые используются и комбиниру­ются высказывающимися в зависимости от их культурных ре­сурсов и политической чувствительности. Я не останавливался специально на негативных смыслах «среднего класса», которые также присутствуют в публичной дискуссии по меньшей мере с

Примеры цитированных ранее документов Европейского союза.

1970-х годов, в частности, в анализе успеха гитлеровского про­екта[92]. Но, если нас интересует позитивный проектный смысл, эти альтернативы простираются от полюса в понимании сред­него класса как ареволюционной, но прогрессивной силы, сдер­живающей опасные крайности и властные асимметрии — т.е. как фактора цивилизации; до полюса, на котором средний класс определяется как политически индифферентный сегмент потребительских рынков, где показателем общественной силы служит не более чем покупательная способность.

II.
<< | >>

Еще по теме ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗАЦИЯ «СРЕДНЕГО КЛАССА»: ОТ СТАБИЛЬНОСТИ ДО ПЛАТЕЖЕСПОСОБНОСТИ:

  1. СРЕДНИЕ СЛОИ: НА ПУТИ К ИНФОРМАЦИОНАЛЬНОМУ СРЕДНЕМУ КЛАССУ?
  2. 14.1. Состояние исследований по проблеме нового среднего класса на Западе
  3. Дебаты о среднем классе в России
  4. Новый средний класс и информациональные работники в современной экономике России
  5. ПРОБЛЕМА СРЕДНЕГО КЛАССА
  6. Язык среднего класса: критика и культурные отличия
  7. Потенциальный средний класс?
  8. Судьбы среднего класса
  9. Пролетариат, номенклатура и средний класс
  10. IL Средний класс
  11. Средний класс и социальное государство
  12. Глава XXX НЕОРОМАНТИЗМ И ЁТИЦИЗМ. ЛИБЕРАЛИЗМ И КОНСЕРВАТИЗМ. РОСТ ЗНАЧЕНИЯ СРЕДНИХ КЛАССОВ (1818—1844 гг.)
  13. § 25. НАЕМНЫЕ РАБОТНИКИ: СЛУЖАЩИЕ И «СРЕДНИЙ КЛАСС»
  14. ВНУТРЕННЯЯ СТРУКТУРА СРЕДНЕГО КЛАССА И ЕГО ПОЛОЖЕНИЕ В СОВРЕМЕННОМ РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ Алексеенок А.А. (Орел)