<<
>>

«ЛИЧНОСТЬ» КАК ФУНКЦИЯ «ПОТРЕБЛЕНИЯ»

Понятие «личность» получает новое место в этом поверхностно «неподвижном» контексте с конца 1950-х годов в результате разрешившегося напряжения, полюса которого обозначены максимально негативной ценностью контекста «культа лич­ности» (из специального доклада на XX съезде КПСС 1956 г.) и позитивной ценностью контекста «всестороннего развития человеческой личности» при социализме (из пленарного до­клада на XXI съезде 1959 г.).

И хотя для советской офици­альной риторики совершенно нехарактерны прямое отрица­ние или радикальный пересмотр самих принципов режима, новое прочтение «личности» формируется в ходе инверсии целого ряда базовых очевидностей официальной риторики 1930-1950-х годов.

Прежде всего инверсия заключена в демилитаризации базо­вого смыслового горизонта политического режима — определе­ния «социализма»: «Всовременныхусловияхпереходксоциализ- му не обязательно связан с гражданской войной»[244]; признается

«возможность мирного пути перехода к социализму»[245], а госу­дарство «диктатуры пролетариата» официально переопределя­ется как «общенародное государство»[246]'1. Каноническую форму эта демилитаризация приобретает в программе КПСС 1961 г.: «Социализм и мир нераздельны»[247] — темы «дружбы» и «сотруд­ничества» окончательно занимают место тем «классовой борь­бы» и «войны». Это тематическое смещение можно наблюдать в целом ряде смежных контекстов, в частности, понятия «социа­листический гуманизм», анализируемого в предыдущей главе, которое в 1930-е годы также определяется в контексте «войны» и «ненависти». Напомню, что в риторических образцах конца 1950-х — начала 1960-х годов «гуманизм» определяется уже как принципиальное недопущение войны, которого всеми силами должны добиваться «истинные поборники социалистического гуманизма»[248]. Отказ от классовой борьбы внутри СССР в конце 1950-х становится частью той же символической инверсии, что и положение о «мирном сосуществовании стран с различным общественным строем», провозглашенное основой внешнепо­литического курса.

Другая инверсия, происходящая параллельно с демилита­ризацией официальной риторики, состоит в изменении места «науки» в системе политических категорий одновременно с превращением «экономики» в основную область соотнесения и противостояния между двумя политическими системами. Это изменение будет подробно проанализировано в следующей гла­ве, здесь же уместно обозначить его ключевые моменты. Вза­имные смещения в советской категориальной сетке понятий «личность» и «наука» можно было бы рассматривать как по­бочный эффект (а не один из источников) административных реформ, если не учитывать место, постепенно занимаемое по­нятиями «экономика» и «наука» в определении «социализма», которое формируется, с одной стороны, в рамках дальнейшей проблематизации экономического роста, основанном на про­грессе науки и техники, а с другой — в рамках прямого переноса СССР в международную систему координат через задачу эконо­мического (а не военного) состязания — «догнать и перегнать наиболее развитые капиталистические страны по производству продукции на душу населения» (Курсив мой. — А. Б.).

После 1953 г. рост ценности понятия «наука» в официальных классификациях можно отметить уже в 1955 г., когда на пленуме ЦК КПСС, посвященном «улучшению работы промышленно­сти», подчеркивалась роль науки в «непрерывном техническом прогрессе» и «подъеме на этой основе производительности тру­да». Однако иерархические отношения между «наукой», с одной стороны, «техникой» и «производством» — с другой, где пер­вая подчинена последним, сохраняются до конца 1950-х и даже начала 1960-х годов, пока приоритетным остается развитие «в первую очередь тяжелой индустрии» и «значение непрерыв­ного технического прогресса для роста всего промышленного производства»[249]. В этом отношении показателен сборник, опуб­ликованный в 1960 г. под редакцией председателя Гостехники, в 1950-1953 гг. министра транспортного машиностроения, где «технический прогресс» выступает общим названием для усо­вершенствования машин, введения новой техники, ускорения тем­пов производства и т.п.[250] Иными словами, в исходной точке этого сдвига государственное благосостояние по-прежнему опреде­ляется через развитие тяжелой промышленности.

Но уже в середине 1960-х определяющее отношение между «техникой» и «наукой», с одной стороны, и «благосостоянием» и даже «культурой» — с другой, преломляется в новой категории «научно-технический прогресс». Вслед за подъемом Академии наук в государственной иерархии «наука» начинает претендовать на роль цивилизационного фактора: «Воздействие науки на про­изводство и влияние ее на все стороны жизни народа неизмери­мо возрастают»[251]. Эталонный вид, выраженный в том числе через грамматический сдвиг от несовершенного к совершенному вре­мени, эта формула приобретает в обширной литературе о соци­альных последствиях научно-технического прогресса, публикуе­мой с конца 1960-х: «Научно-техническая революция превращает науку в активно действующий элемент современной материаль­ной и духовной культуры. Она не только изменила характер про­изводственных процессов, но и оказывает все возрастающее вли­яние на совершенствование общественных отношений людей»[252]. Ранее нейтральная и технически определяемая «наука» уже не просто способствует росту производительности труда, но напря­мую воздействует на социальный и моральный порядок.

Как эти тематические сдвиги сказываются на контексте, в ко­тором получает смысл понятие «личность»? Новые категории, такие как «мирное сосуществование», «непрерывный экономиче­ский рост» или «научно-технический прогресс», которые разме­щаются в центре официальных классификаций, перестраивают содержательные и иерархические отношения между элементами прежней символической структуры, а некоторые прежде ключе­вые понятия попросту выпадают из категориальной системы со­ветской официальной политики и научных дисциплин.

Наиболее осязаемых результатов эта серия сдвигов достигает в 1970-е годы, в тематическом горизонте «всестороннего раз­

вития личности»[253], который напрямую связывается со «строи­тельством коммунизма»[254]. Однако уже в конце 1950-х годов можно наблюдать принципиальное переключение, связанное с переводом базового различия между «социализмом» и «ка­питализмом» в экономический регистр[255]: основным предметом состязания режимов, наряду с производством и обществом в целом, становится индивид.

Это переключение заметнее всего представлено сменой элемента «X» в контекстах-реле вида «все­стороннее развитие X» и «удовлетворение потребностей X», которые почти канонически воспроизводятся по меньшей мере с начала 1950-х годов. Так, если в образцовой сталинской рабо­те, посвященной экономическим вопросам, в контексте «удо­влетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей» фигурируют понятия «общества» и гораздо реже — «человека»[256], то в хрущевских речах в тех же контекстах место «общества» наряду с «человеком» занимают категории «личного» и «индивидуального»: «удовлетворение личных ма­териальных и культурных потребностей», «удовлетворение ин­дивидуальных запросов каждого человека», «работа на челове­ка для удовлетворения его потребностей»[257]. В рамках еще более общей темы «развития», столь же канонически воспроизводи­мой в официальной риторике на протяжении 1950-1980-х го­дов, происходит аналогичное переключение: в начале 1950-х речь идет о «всестороннем развитии физических и умственных

способностей всех членов общества»[258], в конце 1950-х — начале 1960-х — о «всесторонне развитой экономике», «всестороннем развитии людей»[259], но также о «всестороннем развитии челове­ческой личности в условиях коллектива»[260].

Особо показательно, что для сталинской экономической риторики приписываемые индивиду потребности, качество предназначенной для индивидуального потребления продук­ции и т.д. не проблематичны и не являются самостоятельной темой. Целый список экономических объектов, вне различия между индивидуальным и коллективным, образует китайскую классификацию, общим основанием которой является очевид­ность их существования: «Вопрос о ширпотребе и развитии местной промышленности, так же и как вопросы об улучшении качества продукции, подъеме производительности труда, сни­жении себестоимости и внедрении хозрасчета — также не нуж­даются в разъяснении»[261]. Так же показательно, что «личность» в этом тексте не упоминается ни разу, а «личные потребности» в итоге отождествляются с коллективными «потребностями лю­дей»: «Марксистский социализм означает не сокращение лич­ных потребностей, а всемерное их расширение и расцвет, не ограничение или отказ от удовлетворения этих потребностей, а всестороннее и полное удовлетворение всех потребностей культурно-развитых трудящихся людей»[262].

Начиная с выступлений Никиты Хрущева конца 1950-х го­дов и раздела «Задачи Партии в области подъема материального благосостояния народа» в программе КПСС 1961 г. официаль­ная экономическая риторика представляет обратную перспек­тиву — непрерывно расширяющуюся и рационализируемую классификацию именно этой сферы «личных потребностей». Основные черты этой классификации представлены уже в про­граммных пунктах, которые отдают приоритет «быту» и поня­

тиям, ранее находившимся под подозрением в «мелкобуржуазно­сти»: «Обеспечение высокого уровня доходов и потребления для всего населения. Развитие торговли», «Разрешение жилищной проблемы и благоустройство быта», «Забота о здоровье и увели­чение продолжительности жизни», «Улучшение бытовых условий семьи и положение женщины»[263]. Если сталинская риторика огра­ничена указанием на необходимость «улучшения в материальном положении и во всем быту трудящихся»[264], а «потребитель» прямо замкнут на «производство», выступая почти напрямую эпифено­меном такового[265], то в позднейших текстах за «потребностями» контекстуально закрепляется автономный статус.

Имплицитно утвержденная в программе КПСС 1961 г., такая автономия потребностей представляет собой радикальный по последствиям, хотя и мягкий по форме разрыв с аскетической риторикой потребления сталинского периода. Достаточно со­поставить цель «поднять бедноту до зажиточной жизни»[266] с об­ширными периодами из Программы КПСС:

Все население получит возможность удовлетворять в достатке свои потребности в высококачественном и разнообразном пита­нии... В достатке будут удовлетворяться потребности всех слоев населения в высококачественных товарах широкого потребле­ния: добротной и красивой одежде, обуви, вещах, улучшающих и украшающих быт советских людей, — удобной современной мебели, усовершенствованных предметах домашнего обихода... Своевременный выпуск товаров в соответствии с многообраз­ными запросами населения...

обязательное требование ко всем отраслям, производящим предметы потребления[267].

Десятилетием позже признание автономии индивидуальных потребностей приобретет и вовсе шокирующую с точки зрения истин 1930-1950-х годов форму, будучи доведено до «вкусов и настроений»: «Надо серьезно улучшить работу всех отраслей сферы услуг — общественного питания, пошива одежды, все­возможного ремонта, организации отдыха трудящихся. Это не просто отрасли, призванные выполнять план, а службы, непо­средственно имеющие дело с людьми, со всем разнообразием их вкусов, с человеческим настроением»[268]. Посредующим звеном при введении подобных формул в официальную публичную речь становится категория «потребительского спроса». Уже в 1964 г. проводится Всесоюзная конференция по вопросам изу­чения покупательского спроса, где о намерении изучать «таин­ственные закономерности этой стороны нашего быта» заявляют 27 исследовательских институтов и вузовских центров[269]. В от­личие от «потребностей», «спрос» утверждается как «возмож­ность покупателя купить нужные ему товары за деньги»[270].

К концу 1960-х годов советским государственным аппара­том повторно овладевают консервативные фракции админи­страторов. Однако консервативная реакция не становится ре­волюцией: новые элементы смыслового контекста сохранены в контексте работы с политическими универсалиями. К концу 1970-х годов связь между гармонично развитой личностью и потребительскими возможностями уже не просто неоспорима. Она включается в число основных (отличительных) характери­стик социализма:

Цели, на которые направлено использование достижений науч­но-технического прогресса в названных системах [социализма и капитализма], принципиально различаются. ...В социалистиче­ском обществе планы научно-технической революции являются одним из главных факторов реализации высшей цели социали­стического общественного производства — все более полного удовлетворения материальных и духовных потребностей членов общества. ...Об этом, в частности, свидетельствует систематиче­ское увеличение индекса объема произведенного национально­го дохода в расчете на душу населения...[271]

Здесь «всесторонне и гармонично развитая личность, обладаю­щая всем богатством потребностей», соотнесена со списком «основных направлений возвышения потребностей», который первым среди прочих содержит «ускоренный рост потребностей в жизненных благах, отличающихся повышенным качеством»[272], а в числе растущих показателей фигурируют «мебель, предметы культуры и быта» и «культурно-бытовые услуги». Именно такая автономизация потребителя, косвенно или прямо вписанная в ближайший контекст «личности», представляет собой необъяв­ленную символическую революцию, которая через новый режим потребления фактически формирует в горизонте «социализма» зону персональности, наделенную буржуазными чертами.

Другим не вполне очевидным, но оттого не менее значимым в этой перспективе переключением становится определение «лич­ности» в контексте «свободного времени». Эта тематизация имеет локальный характер в хронологическом и институцио­нальном отношении: она ограничена периодом 1960-х годов и размещается преимущественно на полюсе социологических подразделений при Академии общественных наук и Институте философии АН, а с 1968 г. в самостоятельном академическом центре — Институте конкретных социальных исследований. Примечательно уже то, что сама по себе тема «свободного вре­мени» легитимно отделяется от темы «производства»[273] и по умолчанию получает статус независимого фактора «социали­стического образа жизни» и «строительства коммунизма». Од­нако еще более показательно, что в едином пространстве эмпи­рических показателей и официальной догматики «свободное время» фигурирует как непосредственное условие «развития личности», тем самым представляя собой параллельную или конкурирующую детерминанту даже в процессе воспитания «нового человека» — досуг в противовес труду42. Понятие «до­суг» становится центром новой сферы интереса, где описатель­ная академическая практика, в частности статистика досуговых форм и возможностей, неотделима от управленческой. Так, в упомянутом пособии Павла Маслова «Социология и статисти­ка» (1967) именно разделы «Доход семьи» и «Досуг семьи» со­ставляют большую часть основного текста (200 страниц из 280) и включают такую дифференцированную систему делений, как «проблема досуга», «статистика досуга», «организация досуга», «государственные услуги и свободное время»43.

Автономизация досуга «личности» вместе с авгономизацией сферы ее «потребления» представляет собой решающий сдвиг от аскетической модели советского человека как члена мобили­зованного общества к смягченной и нюансированной модели индивида, распоряжающегося ассортиментом материальных благ, непроизводственным временем, качеством товаров и услуг и возможностью их выбора. Тем самым в поворотной точке,

42 Мяпкин А.В. Свободное время и всесторонне развитая личность. М.: Изд-во ВПШ и АОН, 1962; Войков В.Г. Свободное время и всесторон­не развитая личность. М.: Мысль, 1965; Земцов А.А. Свободное время и его рациональное использование для всестороннего развития личности рабочего. М.: Мысль, 1965; Зайниев И. Свободное время как фактор раз­вития личности. Душанбе: Ирфон, 1966; и т.д. А также целый ряд дис­сертаций, в которых иные, ранее подозрительные темы, такие как «быт», выступают определяющим контекстом «личности»: Литвинов Л.Н. Диа­лектика труда и быта как факторы формирования нооой личности (М., 1973); и т.д. (Здесь и далее для диссертаций в скобках указаны место и год защиты.)

43 В 1971 г. Маслов публикует книгу «Статистика в социологам», кото­рая представляет собой своеобразное переиздание книги 1967 г. Но сви­детельству автора, «текст переработан с учетом критических замечаний в нашей и зарубежной печати» (с. 7). В результате переработки разделы о доходе и досуге семьи исчезают из оглавления, а их место (основной объем книги) занимают теоретические вопросы границ вероятностных критериев, моделирования социальных процессов, применимости ста­тистики в экономике и социологии мнений. Интереса заслуживает сама фигура автора (род. в 1902): детство в Швейцарии, обучение в универ­ситетах Иркутска и Москвы, руководящая должность в Центральном статистическом управлении и организация переписи в Туве (1930-1931) и на Крайнем Севере (1935), уход на преподавательскую должность (в Московском кредитно-экономическом институте) в период репрес­сий в статистическом ведомстве, активная, особенно по позднесовет­ским меркам, публикация недоктрипальиых монографий в «оттепель- ный» период 1955-1971 гг.

где меняется не только сетка политических категорий, но так­же практика учета и управления населением, неосвященным субъектом новой публичной речи выступает уже не общество, преобразующее материю в коллективный ресурс первичных благ, но «личности», погружающиеся в область все более разли­чимого непринудительного («бытового») потребления. Именно здесь, в ближайшем контексте понятия «личность», мы можем наблюдать доктринально не провозглашенный, но контексту­альный допущенный процесс обуржуазивания, который разво­рачивается за риторическим фасадом неизменно убежденного и строгого «коммунистического воспитания».

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме «ЛИЧНОСТЬ» КАК ФУНКЦИЯ «ПОТРЕБЛЕНИЯ»:

  1. § 2. Функции права: понятие, виды
  2. § 2. Классификация и эволюция функций государства
  3. Психология личности преступника
  4. 3. Факторы формирования и разрушения личности
  5. § 3. Направленность личности
  6. § 4. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ И ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНЫХ ИНСТИТУТОВ
  7. §5.5. Интегративная модель структуры личности в системе конструктивной типологии
  8. § 6.1. Принципы конструирования структуры развивающейся личности
  9. § 2. Потребление и потребительное производство
  10. Явные и латентные функции
  11. 1.2. Социальные типологии личности и человека
  12. Статус личности в обществе
  13. ФУНКЦИИ СЕМЬИ