<<
>>

Неколлегиальная дисциплина: эскиз политической микроистории российской социологи

IX. [493]

П

оворотной точкой в недавней истории российской социо­логии стал указ 1988 г.

«О повышении роли марксистско- ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества», который окончательно легализовал дисциплину в статусе экспертной и учебной. Следующей, наиболее отчетливой точкой стало студенческое выступление против реакционной администрации на факультете социологии Московского уни­верситета в 2007 г., которое произвело если не практическую, то моральную мобилизацию социологических институций и групп. Два события очертили почти 20-летний интервал, который, во­преки всем ожиданиям, возлагавшимся на дисциплину в конце 1980-х — середине 1990-х годов, мало что прибавил к социоло­гическому пониманию послесоветского общества[494]. Публично критикуя советскую командно-административную систему, в частных беседах социологи нередко сокрушались об утрачен­ном научном порыве: энтузиазме первопроходцев, размахе все­союзных опросов, — но также о парадоксально двусмысленном государственном признании дисциплины, в частности, о том политическом значении, которое ЦК КПСС приписывал резуль­татам исследований, несмотря на их явную административную цензуру, а возможно, и в силу последней.

Тема интеллектуальной несостоятельности (советской) со­циологии поначалу сопровождала планы ее методологического

и морального переустройства1, однако открыто обсуждать эту проблему в профессиональной среде перестали уже к середи­не 1990-х годов. Сперва еще подшучивая над собой, затем все более серьезно, бывшие советские социологи проникались со­знанием ответственной работы на заказчика. Как я показал в предыдущей главе, служебное подчинение административному интересу было вписано в структуру дисциплины уже в момент ее позднесоветского рождения, когда теория и методология эмпирического исследования должны были согласовывать­ся с «администрацией и общественностью».

Неудивительно, что в начале 1990-х, в момент повторной институциализации дисциплины, где соседствовали и пересекались самые разно­направленные тенденции, на занятиях «Введение в специаль­ность» студентов едва созданных социологических факультетов по-прежнему учили тому, что социология — это наука, задачи которой определяются заказчиками[495] [496]. Менялся лишь круг заказ­чиков: его центр неумолимо смещался от воображаемой «обще­ственности» к разнообразным «администрациям».

Это «ситуативное» смещение, на деле структурообразующее для дисциплины в целом, заново определило ее границы и внут­ренние смысловые деления. Советская социология никогда не была публичной критикой «большого» политического порядка или локальных форм господства и неравенств. Казалось, с пере­меной политических обстоятельств в начале 1990-х годов у нее был шанс таковою стать. Повторное утверждение сервисной функции как основополагающей свело этот шанс к минимуму и к 2000-м годам превратило наиболее критичные самохарактери­стики социологов начала 1990-х в самосбывающиеся пророче­ства: спектр теоретических предпочтений, слабо согласующий­ся с международным научным контекстом; простота перевода дисциплинарной систематики в свод моральных предписаний;

бюрократическая модель эмпирического исследования, в осно­ве своей сформированная к середине-концу 1970-х5.

Надежды конца 1980-х годов на профессиональную реформу и повторную экспансию дисциплины, по следам послеоттепель- ной6, всерьез сдерживались не только поколенческой, но и ме­тодологической, или классификационной, петлей 1970-х годов, которая туго стягивала интеллектуальные предпосылки после- перестроечной социологии7. В момент становления первичного интеллектуального рынка конца 1980-х — начала 1990-х годов прежние дисциплинарные иерархии перестраивались ввиду оше­ломительного междисциплинарного спроса на неортодоксаль­ные (в советском контексте) теоретические приемы, публичное предложение которых было во многом подготовлено уже поздне-

5 Носителем этого критического взгляда выступает сегодня одна из про­фессиональных фракций, локализованная преимущественно на полюсе малых интеллектуальных центров с размытыми границами дисциплинар­ной принадлежности.

В целом его разделяют прежде всего те, кто ориен­тирован на императивы профессиональной технической компетентности и модель социологии как международной науки — т.е. наиболее близкие к собственно научному полюсу внутри дисциплины, который противо­стоит полюсу должностной кооптации. Менее других обязанные своей карьерой «большим» академическим институциям, они могут позволить себе озвучивать эти наблюдения в публичной форме. См., напр.: Родо­вая травма российской социологии. Интервью с В. Воронковым ; Малахов В. О силе институтов, или почему у нас так много сторонников теории заговора ; Бикбов А. Бесполезные выгоды внеш­него наблюдения (, послед­ний доступ к указанным публикациям 21.03.2013).

6 Анализ, проделанный в предыдущем разделе книги, позволяет утверждать, что политический поворот конца 1950-х превратил новую дисциплину 1960-х не только в синоним познавательной альтернативы, парадоксальным для социологии образом высвобождая личность из коллектива, но и одновременно способом альтернативного определения политической свободы, не менее парадоксально, по меркам сегодняш­него дня, отсылающего к ленинским идеалам. Наиболее подробно об этом процессе см. гл. IV наст. изд.

7 Это относится и к интеллектуальной, и институциональной (в част­ности, отраслевой) номенклатуре социологии. Одним из ярких свиде­тельств высокой зависимости социологического здравого смысла от генетически исходного режима «большой науки» и «больших цифр» предстают попытки разоблачения «качественных методов» как ненауч­ных, еще в середине 1990-х предпринимаемые методологами среднего поколения (см.: Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Миф о «качественной со­циологии» // Социологический журнал. 1994. № 2).

советской рецепцией «западной теории» в отдельных дисципли­нарных секторах: «история философии», «история социологии», «экономическая теория» и ряде других. Социологию трудно было упрекнуть в полном отсутствии подобных позднесоветских «за­готовок». Но невозможность распорядиться ими с позиций про­фессиональной монополии подтвердили ее подчиненное положе­ние среди смежных дисциплин: философии, истории, экономики.

Среди прочего об этом свидетельствует относительно редкое междисциплинарное использование социологических текстов за весь минувший период8 и, в целом, низкий курс конверсии не­официального наследства позднесоветской социологии.

Вопрос об интеллектуальной состоятельности социологии более десятилетия, с середины 1990-х до середины 2000-х, ин­ституционально вытеснялся за дисциплинарные границы9.

8 Выборочный просмотр российского индекса научного цитирования (, последний доступ 30.03.2013), на первый взгляд, опро­вергает этот тезис. Так, в структуре ссылок на публикации философа Вячеслава Степина за все время с 1984 г., в философских изданиях (561) их на 20% меньше, чем в изданиях по педагогике (222), психологии (161), социологии (130), экономике (107) и политическим наукам (63) вместе взятым. С формальной точки зрения можно рассматривать эту разницу как характеристику междисциплинарного интереса. У социолога Влади­мира Ядова сходная общая картина по тем же показателям: 586 ссылок на его публикации в изданиях по социологии сопровождает на 15% больше ссылок в тех же пяти дисциплинах: психологии (200), педагогике (169), политическим наукам (130), экономике (111) и философии (68). Система автоматического учета ссылок, реализованная в этом индексе, крайне далека от совершенства, на что указывают и его составители (, последний до­ступ 30.03.2013). Крайне неочевидной предстает и сама дисциплинар­ная атрибуция изданий. Но помимо недоработок в системе подсчета об­щая статистика цитирования содержит иную серьезную проблему. Она не позволяет различать характер цитирования. Очевидно, что ссылки в сборниках тезисов и трудах региональных отчетных конференций будут иметь мало связи с искомыми господствующими позициями и классификациями, формальным признаком которых следует считать взаимные ссылки в установочных для каждой из дисциплин текстов. Поэтому для основательной проверки позиционного тезиса потребует­ся самостоятельное библиографическое исследование.

9 Более подходящим поводом для институционализованных дискуссий служат тезисы, которые локализуют «проблемные точки» российской социологии вне дисциплины, в частности, обнаруживая их при отсут­ствии общественного запроса на социологическое знание: «Отсутствие ее (теоретической социологии] есть не столько состояние науки, сколько состояние общества» (Филиппов А.Ф. О понятии «теоретическая социо-

Основополагающим результатом этого длительного вытеснения было такое же длительное публичное молчание профессиональ­ных социологов об условиях и смысле собственной деятельно­сти, ускользающее от внутренней интеллектуальной критики и саморефлексии, которая оставалась уделом своего рода ака­демических эксцентриков10. Студенческое выступление 2007 г. произвело скандал, вернув вытесненному публичный характер и сделав его сюжетом для СМИ прежде, чем оно послужило те­мой для внутрипрофессиональной дискуссии.

Несмотря на то что ряд коллег были вынуждены согласиться с подобным диагнозом11, все еще мало проясненными остают­ся условия несостоявшегося интеллектуального (критического) прорыва в послесоветской социологии и воспроизводство адми­нистративных и политически заданных критериев в основании дисциплины. Было бы очевидной ошибкой объяснять это лишь скоростью изменения социальных структур, которая в конце 1980-х — начале 1990-х годов превзошла самые смелые ожидания, затрудняя социологический анализ. «Развал» больших советских институций, этот расхожий аргумент в речи академического ис­теблишмента, как мы уже убедились, не служит достаточным объяснением. Более того, как можно будет видеть далее, дело об­стоит скорее противоположным образом. Несостоявшийся ин­теллектуальный разрыв с предшествующей подцензурной мето­дологией куда больше обязан консервации некоторых ключевых институциональных параметров, которая переводит преслову­тую «постсоветскую исключительность» в разряд иллюзий.

логия» // Социологический журнал. 1997. № 1/2. С. 5). Редкие попытки критического анализа собственных механизмов дисциплины встречают институциональное отторжение, о чем свидетельствует и мой опыт (ста­тья «Российская социология: автономия под вопросом» стала предметом столь же внимательного прочтения и скорых административных санк­ций, сколь старательных умолчаний внутри дисциплины).

10 По эксцентрической, с точки зрения дисциплинарных классифи­каций, стилистике критических аргументов, на грани литературы или метафизики — что часто служило дополнительным аргументом не в пользу самой практики саморефлексии в дисциплине. В качестве при­мера см.: Качанов ЮЛ. Начало социологии. М.; СПб.: Институт экспе­риментальной социологии; Алетейя, 2000.

11 См., в частности, показательную подборку суждений ряда социо­логов по следам студенческого выступления, подготовленную мною совместно с Валерием Анашвили на портале Полит.ру (, последний доступ 19.03.2013).

Снова сделать вопрос об интеллектуальной состоятельно­сти социологии предметом критической саморефлексии труд­но вдвойне, поскольку стыдливое вытеснение и формирование ультракомпромиссного внутридисциплинарного консенсуса сопровождается работой другого защитного механизма — под­держания чувства исключительности, во власти которого оказа­лись как яростные критики советской и российской социологии (беспрецедентно «непоправимая» ситуация), так и ее не менее ярые защитники по должности («особый путь»). В последние годы нейтрализации интеллектуальной саморефлексии и само­критики, релевантной для дисциплины в целом, способствует также обострившаяся конкуренция между отдельными инсти­туциями, в первую очередь образовательными — за платеже­способный студенческий спрос. В этих обстоятельствах путь к освобождающей, собственно социологической самокритике лежит через реконструкцию модели дисциплины с опорой на нетривиальные критерии, отличные от традиционных и бес­помощных в российском случае «теорий» и «научных школ».

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме Неколлегиальная дисциплина: эскиз политической микроистории российской социологи:

  1. 21. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ: ПРИНЦИПЫ КОНСТИТУЦИОННОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ
  2. § 10. Политический режим Российского государства
  3. Особенности исторического развития российской социологии
  4. СОЦИОЛОГИ Я И политические науки . (политология)
  5. Лекция V ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРАХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  6. § 2. Природные условия социально-политического бытия российского общества
  7. Глава 1 Вопросы периодизации российской социологии: преемственность или разрывы в традиции?
  8. 3.5. Ситуация в российской социологии в 1990-е гг.
  9. 4.4.0 традициях и внутренней дифференциации поля российской социологии
  10. Политическая культура российского общества
  11. 3.2. ПОЗИТИВИСТСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В РОССИЙСКОЙ СОЦИОЛОГИИ
  12. § 5. СОВЕТСКАЯ И РОССИЙСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ
  13. Лекция 17 Политическая система Российской Федерации
  14. ГЛАВА 7 Политическая система Российской Федерации
  15. ВНЕШНИЕ И ВНУТРЕННИЕ УГРОЗЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОМ СТАБИЛЬНОСТИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Соничева Н.В. (Череповец)
  16. УЧАСТИЕ МОЛОДЕЖИ В ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА Фаустова Т.С. (Орел)
  17. РАЗВИТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ АКТИВНОСТИ РОССИЙСКОЙ МОЛОДЕЖИ Игнатова Т.В. (Орел)
  18. ПОЛИТИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ РОССИЙСКОЙ МОЛОДЕЖИ В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА Колосова Е.А. (Москва)
  19. Негрова М. С. (Санкт-Петербург) Современная политическая культура российского общества тенденции и угрозы развития