<<
>>

ПОНЯТИЕ В СИМВОЛИЧЕСКОМ И СОЦИАЛЬНОМ ПОРЯДКЕ

Выстраивая генеалогию отдельного политического или науч­ного понятия, мы так или иначе вычленяем его из обширных и подвижных массивов высказываний, которые, в свою оче­редь, отсылают к различным способам видеть социальный мир и соответствующим образом им распоряжаться.

В противопо­ложность логической абстракции языка[241], при обращении к его социальной реальности, невозможно установить однозначное соответствие между понятием и классом объектов. Единичное политическое понятие не имеет «собственного» объектного зна­чения и приобретает таковое только в подвижной и насыщенной вариантами сети, которую оно образует с другими понятиями, даже (если не прежде всего) когда речь идет о таких ригидных на первый взгляд символических системах, как официальная государственная риторика или политически цензурируемый язык социальных и гуманитарных наук. Понятие «личность», смысл которого меняется в начале 1960-х годов в контексте всей категориальной системы советского режима, пришедшей в дви­жение, является ярким тому подтверждением.

Социальный смысл понятия задается прежде всего его ценно­стью (пользуясь соссюровским термином), в частности, поло­жительной или отрицательной коннотацией, которой нагружа­ют его понятия того же семантического гнезда или тематические связи в ближайшем контексте. В той мере, в какой в 1920-1930-е годы официально лицензированная критика обращена на капи­талистические отношения, но также на индивидуалистические, мелкособственнические и мелкобуржуазные тенденции в быту и производстве, «коллективное» превращается в господствую­щее определение нового стиля жизни, а понятие «личность» не столько дублирует негативный полюс, закрепленный за «инди­видуальным» и «индивидуализмом», сколько растворяется в языке коллективных черт советской общности. В универсаль­ной перспективе личное переопределяется в терминах коллек­тивного и классового: «С точки зрения отдельной личности план предполагает известное принуждение.

С точки зрения класса в проведении плана есть неизбежный элемент борьбы... Этому плану и дисциплине должно подчиниться и право от­дельной личности на труд»"[242]. Однако и обыденное употребление понятия в политической риторике 1930-х также показательно: «личность» (в отличие от «личного»: «личный контакт», «лич­ное участие») чаще фигурирует в негативно нагруженном кон­тексте: «Я имею в виду хорошо известные нашей общественно­сти антисоветские судебные процессы по искам всяких темных личностей, стекавшихся в Париж из разных стран и неизменно получавших от французского суда удовлетворение по своим ду­тым претензиями к нашим хозорганам»5 или «Это — махровый контрреволюционер, несомненно большой интриган, несомнен­но утонченный палач и совершенно бездарная личность»6.

В научной реальности война понятий получает вполне от­четливое институциональное выражение, например, в виде от­метивших конец 1920-х годов чисток в университетской среде и Академии наук, направленных против буржуазных элемен­тов, которые противодействуют коллективному духу и насаж­дают индивидуализм7. На протяжении 1930-1950-х годов ад­министративное преимущество почти неизменно сохраняют сторонники «классового подхода» к знанию и «науки на службе практики». Их доминирование в органах научной администра­ции гарантирует постоянство этой семантической асимметрии между «коллективным» и «общественным», с одной стороны, «индивидуальным» и «личным» — с другой.

В свою очередь, нарушение асимметрии и возвращение в ле­гитимный научный словарь понятия «личность», наделенного самостоятельной позитивной ценностью8, характеризует из­менение не только семантического баланса в советском офи­циальном и научном высказывании, но и баланса политиче­ских сил внутри государственной и научной администрации9. Категориальные сдвиги, в ходе которых «личность» занимает ключевое место в языке социальных и гуманитарных наук, про­исходит вслед за институциализацией или укреплением пози­ций самих дисциплин, в частности, психологии и социологии10.

Именно потому позднесоветскую историю этого понятия было бы совершенно неверно рассматривать как момент «внутрен­ней» истории науки или «чистой» динамики ее языка — если о таковых вообще можно вести речь. Перипетии тематизации «личности» составляют часть политической истории понятий, которая в 1950-1960-е характеризуется серьезным сдвигом в определении реальности: одновременным формированием но­вых мыслительных схем и их институциональной инфраструк­туры, закрепленных за этим понятием.

Следовательно, чтобы установить смысл отдельного понятия, необходимо уйти от «точной», дисциплинарно ограниченной, реконструкции языка социологии или психологии позднесовет­ского периода и обратить внимание прежде всего на то общее, что есть в категориальной структуре официальной политиче­ской риторики и социальных/гуманитарных наук. Такие общие категории обнаруживаются как в области четко кодифициро­ванного воображаемого (включая идеальные модели в полити­ке и науке, нормативные предписания и декларации о намере­ниях — все то, что образует официальное высказывание и его коллективные производные), так и в области практических опе­раций над социальным миром на основе вновь формирующейся

’ Об общем изменении баланса сил, в частности, в Академии наук и вызванных им институциональных сдвигах см.: Иванов К.В. Наука по­сле Сталина: реформа Академии 1954-1961 гг. // Науковедение. 2000. № 1.

10 В 1955 г. создается центральный и единственный до 1977 г. дисцип­линарный журнал «Вопросы психологии», в 1959 г. проходит I съезд Общества психологов, в 1966 г. создается факультет психологии МГУ, с 1968 г. присуждаются ученые степени по психологии. Менее устойчивую институциональную позицию получает социология: в 1957 г. учрежда­ется Советская социологическая ассоциация, в 1968 г. — Институт кон­кретных социальных исследований АН СССР. Первый дисциплинарный журнал «Социологические исследования» учрежден в 1974 г., а первые университетские факультеты создаются только в 1989-м.

категориальной сетки (включая государственную статистику, юридические кодексы, научные методики, техники экономиче­ского и политического управления и т.д.).

Вместе с тем наличие общих оснований в политических и научных классификациях одного периода заставляет обра­титься к вопросу об условиях их поддержания в длительной перспективе. Любой поворот политического курса — это пре­жде всего изменение базовых политических классификаций, которое в рамках советского символического порядка вклю­чает научные, о чем неизменно свидетельствуют понятийный строй и административные последствия научных и фило­софских дискуссий 1920-1950-х годов. При этом сформули­рованные в локальных (вплоть до внутридисциплинарных) символических битвах оппозиции не только получают статус универсальных политических различий, но и воспроизводят­ся как опорный контекст в более поздних образцах риторики и полемики. Именно такое воспроизведение контекста, неиз­менно насыщенного ссылками на труды «основателей», наря­ду с политической монополией единственной партии, нередко служит для характеристики всей советской истории как эпохи «тоталитаризма». Между тем условием поддержания этого об­щего смыслового пространства является не постоянство, но, напротив, эволюция институциональной инфраструктуры со­ветского режима.

Прежде всего генезис самих политических классификаций исходного периода 1920-1930-х годов далек от внутрибюро- кратических или собственно политических. Понятия и типо­логии, разработанные в отдельных версиях философии, ли­тературоведения, биологии и даже математики, становятся политическими по мере устранения специализации в разделе­нии символического труда между учеными и политиками. Не только Иосиф Сталин признается авторитетным лингвистом и экономистом или Андрей Жданов — литературоведом, но равно Трофим Лысенко и Петр Капица или Игорь Курчатов озабочены «государственным значением» научных исследо­ваний. В практическом измерении доминирующий принцип «классового характера науки» означает, помимо прочего, фор­мирование единого административного пространства и про­странства взаимных ссылок между выразителями научных и политических интересов.

Уже в 1930-х годах Академия наук из почетного клуба пре­вращается в централизованное научное предприятие", точно так же как профессиональная литературная и художественная деятельность утрачивает черты свободного предприниматель­ства и регламентируется государственными бюрократическими органами — союзами писателей и художников. В результате это общее пространство получает свою первичную институцио­нальную форму. Обратным эффектом государственной научной и культурной политики в этой системе отмененного разделения труда становится такой режим использования науки, когда ака­демические центры обеспечивают государственную политику прямой идеологической поддержкой, а позже — обязательным экспертным сопровождением. Если в 1930-1950-е годы эта сис­тема реализуется в форме внутриакадемической, внутрили- тературной и т.д. политики правительства, то реформы конца 1950-х приводят к окончательному объединению пространств государственной администрации и науки, превращая научную карьеру в разновидность бюрократической. Этот эффект в кон­це 1950-х — середине 1960-х годов так же явствен в социаль- ных/гуманитарных дисциплинах, по сути, заново учреждаемых с целью решения задач государственного управления, как и в естественных науках, истеблишмент которых рекрутируется в новые органы государственного управления, такие как Государ­ственный комитет Совета министров СССР по науке и технике (подробнее см. гл. V наст. изд.).

Порождением столь специфического, неразрывно науч­ного и политического, институционального пространства становится серия оппозиций, общих для разных дисциплин и связанных в единый пучок политическим смыслом, при­писываемым их полюсам. Таковы, в частности, «практика — теория», «материализм — идеализм», «детерминизм — инде­терминизм», «коллектив — индивид», первый полюс которых обладает политическим смыслом «классового» и «советского», тогда как второй — «буржуазного» и «враждебного». В эту сис­тему вовлечено и понятие «личность», где с конца 1920-х до конца 1950-х годов оно занимает периферийное положение, во многом заданное отрицательной ценностью «индивидуально- [243]

го» и «индивидуализма».

Как элементы неразрывно политиче­ского и научного языка, данные оппозиции реактивируются в разное время (хотя большинство из них озвучено уже в дис­куссиях 1920-1930-х) и в различных дисциплинах, в борьбе на­учных и политических фракций за монопольное определение зон своей компетенции. Но в позднесоветский период, когда политическая связь между всеми этими оппозициями утра­чивает былую прозрачность, с удивительной настойчивостью они воспроизводятся именно потому, что носители различных моделей научной и политической организации в этом едином пространстве государственной бюрократии пользуются ими для пересмотра существующих институциональных структур. Иными словами, использование этих «вечных» понятий в по­литической борьбе разных периодов парадоксальным образом направлено в большей мере не на консервацию, а на изменение баланса сил.

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме ПОНЯТИЕ В СИМВОЛИЧЕСКОМ И СОЦИАЛЬНОМ ПОРЯДКЕ:

  1. 1.2. Социально-личностное восприятие всеобщности субъекта
  2. 4.2. Исторические формы субъектного конституирования порядка общества
  3. 4.3. Субъектный потенциал технологнзацни социального
  4. Критерии иерархии социальных групп
  5. Социальная стратификация
  6. Категории и основные понятия китайской философии и культуры
  7. Семантика, риторика и социальные функции «прошлого» К социологии советского и постсоветского исторического романа
  8. § 2. Суверенитет как феномен Верховной государственной Власти. Ее понятие и политико-правовая природа
  9. § 3. Социальная справедливость как /мера равенства и свободы
  10. § 2. Российские модусы исторических типов социальной справедливости
  11. Понятие структуральных принципов