<<
>>

РАБОТА С МАТЕРИАЛОМ: ДЕЛЕНИЯ И ПРИЕМЫ

Если понятия объективируют историю в форме текстового архива, как и в невидимой власти над настоящим и будущим, историко-социологическое исследование становится наиболее действенным способом описывать согласованные между собой лингвистические и политические эффекты «работы» понятий.

Сохранение лексики прежнего периода в публичном обороте настоящего обязано воспроизводству социальных структур точно так же, как исчезновение из публичного оборота пре­жде ключевых универсалий, а смещение ранее господствую­щих категорий на периферию понятийной сетки сопоставимо с миграцией к ее центру узкоспециализированных или марги­нальных смысловых единиц. Когда подобные семантические события распространяются на масштаб всей понятийной сет­ки, захватывая множество ее узлов одновременно, они вступа­ют в прямую связь с социальным порядком, обеспечивая его консервацию или преобразования. В подобных случаях мы можем быть уверены, что семантика публичной речи синхро­низирована с масштабными сдвигами в до- и непонятийных социальных структурах. Порой связь между смысловыми и силовыми структурами артикулируется явным и рефлексив­ным образом, как в случае революционной необходимости. Но чаще эта связь не так очевидна в каждый отдельный момент и требует специального исследования.

В противоположность ранним подходам, сосредоточенным на выделении «твердого ядра» семантики понятий и дальней­ших операциях с этим ядром, предлагаемый в данной книге под­ход основан на анализе различий между текстами и позиция­ми, где определяется смысл понятий. В качестве точек отсчета я беру группы текстов, схожие в функциональном отношении

и расположенные на достаточной хронологической дистанции одна от другой, что позволяет фиксировать значимые семан­тические различия[12]. При этом среди текстов, принадлежащих одному периоду, я уделяю особое внимание тем, которые объек­тивируют различные, в пределе противоборствующие позиции, претендующие на придание понятию смысла, или резюмируют результаты такой борьбы.

Это имеет принципиальное значение, когда мы наблюдаем, как при помощи понятий создаются или разрушаются институты, укрепляются альянсы и обостряются конфликты, совершается мобилизация социальных групп. Здесь смысл социального действия оказывается неотделим от ценно­сти, которую приписывают понятию, включенному в это дей­ствие. Возвратное движение между понятиями текстов, которые призваны направлять практику, и практикой, которая институ- циализирует понятия, составляет элементарную рабочую схему историко-социологического исследования. Далее я поясню, как некоторые методологические установки, вписанные в эту схему, реализуются в исследовательских приемах.

1. Смысл и ценность понятия не могут быть установлены вне семантического контекста, которым его снабжают другие поня­тия, находящиеся с ним в наиболее устойчивой узуальной свя­зи. Любое понятие связано с другими, и эта связь, понятая как текущая конфигурация понятийной сети в синхронном срезе, образует семантические гнезда, с которыми имеет дело практи­ческий деятель или исследователь. Чтобы сделать более понят­ным этот принцип, уместно напомнить о соссюровском опреде­лении знака в системе, который актуален также в отношении отдельных социальных понятий: «В языке, как и во всякой се- миологической системе, то, что отличает один знак от других, и есть все то, что его составляет»[13]. Приступая к работе с тем или иным понятием, мы должны отдавать себе отчет, что беремся за один край понятийной сетки, и интересующее нас понятие

тянет за собой те, с которыми оно на тот момент наиболее тесно связано, они, в свою очередь, создают дальнейшие натяжения всей смысловой сети.

Если операционализировать практикуемый мною анализ се­мантики в терминах существующих подходов, он близок к моде­ли ассоциативного тезауруса[14], хотя и отличается от нее прежде всего способом измерения. Для исследований по реконструкции ассоциативного словаря естественного языка характерна стати­стическая обработка совместных вхождений (связей) терминов, представленных у его носителей.

Анализ семантики социальных и политических понятий в настоящей книге с технической точки зрения представляет собой «ручную» и выборочную обработ­ку контекстообразующих связей в опубликованных текстовых источниках[15]. В целом базовый лингвистический инструмент исторической социологии понятий — это выявление устойчи­вых ассоциаций между ключевыми понятиями и отслежива­ние периодов, когда такие контексты обновляются, т.е. когда в устойчивые отношения с изучаемым понятием вступают новые термины.

2. Понятие, которое означивает не только ограниченный исторический опыт или проект, но относительно открытую к из­менениям конфигурацию практик (прежде всего институциали- зированных), за счет эффекта семантического гнезда генерирует множество вторичных смыслов, не сводящихся к изолирован­ным словарным формам. Среди этих вторичных смыслов особо следует выделять коннотации, которые через контекст употре­бления указывают на социальную ценность понятия. Так, функ­циональное различие между конструкциями «яркая личность» или «всесторонне развитая личность» и «темная личность» за­ключается в первую очередь в символической ценности, кото­рая приписывается термину «личность» в каждом из случаев. И если каждая из таких конструкций вписана в воспроизвод­ство господствующих позиций в конкретный период, например, когда в публичной речи государственных деятелей и журна­листов в 1930-е годы слово «личность» с регулярностью кон- нотируется отрицательно, можно сделать вывод о социальной девальвации соответствующего понятия (см. гл. IV наст. изд.). Не следует забывать, что понятия, выделенные исследователем из их семантических гнезд, всегда хранят на себе отпечаток ис­следовательского произвола. Именно поэтому в целях коррект­ной реконструкции смысла понятий важно связное описание семантических и социальных параметров их воспроизводства. С семантической точки зрения, как бы ни была велика взаимная подвижность отдельных элементов каждого такого гнезда, отно­сительную устойчивость фиксируемого исследователем смысла обеспечивает постоянство словарных ассоциаций.

С точки зре­ния социальной механики устойчивые семантические связи с большей вероятностью будут обнаруживаться там, где эта связь поддерживается институционально, т.е. там, где понятие «рабо­тает» как основа институциализированной практики.

Выбирая между реконструированным смыслом или словар­ным термином понятия, на первом этапе работы необходимо следовать за термином, прослеживая его генезис и превращения в различных социальных контекстах. Так, если «социалистиче­ский гуманизм» в 1930-е годы определяется через классовую ненависть, а в 1950-е — через недопущение новой войны (см. гл. III наст, изд.), то в первую очередь нас должны интересовать смысловые разрывы, которые присутствуют в контексте лек­сического термина «гуманизм», а не устойчивый понятийный смысл «классовой ненависти», который практически лишается собственного лексического выражения в послевоенный период. Если термин меняет смысл или понятие закрепляется в иной словарной конфигурации, следует рассматривать это как часть истории понятия, которая может прерываться при сохранении словарной формы, и наоборот. Поскольку смысл и ценность по­нятия не рассматриваются вне практик, которые их учреждают и в производство которых они включены, социологический ана­лиз, сопровождающий семантический, позволяет прослеживать «приключения» понятий почти без потерь, характерных при со­ставлении одного только текстуального (семантического) лек­сикона.

3. Приведенное ранее определение смысла понятия через взаимодействие имеет важное следствие. Семантический кон­текст понятия может быть в конечном счете раскодирован как продукт учреждающих социальных взаимодействий между раз­личными позициями (группами, институциями) носителей и посредников. Здесь имеет смысл обратить внимание на два кон- курирующих подхода к категоризирующей лексике, или истори­ческим понятиям как единицам социального действия. В рам­ках методологий Райнхарта Козеллека и Квентина Скиннера понятия рассматриваются как смыслообразующие и генериру­ющие социальное действие единицы, чья принудительная сила в большей мере обязана естественному языку, чем историче­ским конфигурациям «социального контекста».

В версии социо­лингвистики Пьера Бурдье понятия описываются как элементы уполномоченной речи, т.е. смысл и значение понятия определя­ются в первую очередь тем, какую социальную позицию зани­мает публично высказывающийся, а рецепция его речи зависит от того, кем и как он был уполномочен на высказывание[16]. Тем самым, поляризуя модели каждой из двух методологий, можно обобщить их следующим образом. Первая модель допускает, что смысл понятия генерирует новые отношения сил в социаль­ной реальности и создает или изменяет саму публичную сцену социального действия. Тогда как вторая указывает, каким об­разом силовые отношения определяют выбор и смысл понятий, которые в тот или иной момент, синхронизированный с теку­щим состоянием баланса сил, или иерархизированным набором позиций, вводятся на публичную сцену.

Если эти два набора исходных допущений выступают кон­курентами в теоретическом отношении, то в ходе историко­социологического исследования они фиксируют разные этапы исследовательской процедуры. Генеративный характер исто­рических понятий, на который обращает внимание Козеллек, позволяет отбирать из текстового корпуса те лексические кон­струкции, которые обладают наибольшей проектной «силой» или потенцией, выраженной в том числе и количественно. На­пример, в указанном ранее виде вала тематических публикаций в самых разнообразных профессиональных секторах, в форме стратегических классификаторов: административных, эконо­мических, библиографических, торговых и т.д. Внимание к со­циальным и властным характеристикам носителей понятия, которые лежат в основе модели Бурдье, позволяет проследить, в какие силовые отношения изучаемые понятия вписаны в теку­щий момент и как их смысл связан с силовой структурой упол­номоченной речи, в частности, с институциональной организа­цией публичного высказывания. Такой двойной ход позволяет не только описать захват понятием новых семантических кон­текстов, но и объяснить социальные условия этой динамики, от институциональных инвестиций в поддержание той или иной конфигурации понятийной сетки до биографической предрас­положенности тех или иных участников взаимодействия к ис­пользованию отдельных терминов.

Среди прочего, двойной шаг анализа позволяет структурно фиксировать «кому выгодно», чтобы та или иная лексема превратилась в ключевое понятие, через актуальный или проектный смысл которого можно вли­ять на баланс сил. Это в точности отвечает основной задаче исторической социологии понятий, которую я назвал ранее: установление соответствий между расстановкой социальных сил и структурой понятийной сетки, отраженной в ключевых понятиях.

4. Выявление устойчивых контекстообразующих связей в семантике понятий и отказ от рассмотрения лексем в «чистом виде», т.е. вне социальных взаимодействий, ведет к уточнению лексической размерности ключевых понятий. Я уже указывал, что на протяжении последнего российского столетия в качестве понятий наиболее действенно «работают» не изолированные словарные универсалии, а составные лексические конструк­ции. В политической, научной, журналистской практике при­сутствуют не «достоинство», а «человеческое достоинство», не «личность», а «гармонически развитая личность», не «прогресс», а «научно-технический прогресс» и т.д. Предваряя результаты исследования, представленные в настоящей книге, я готов сфор­мулировать сильное допущение об общей структуре россий­ского понятийного словаря. Плохо «работая» изолированно в разметке реальности, лексические единицы в качестве историче­ских понятий размечают реальность (в актуальности и проекте), только когда вступают в устойчивые отношения с другими поня­тиями, образуя синтагмы. Это справедливо для терминов «лич­ность», «прогресс», «достоинство», обладающих относительно долгой российской историей. Это верно и для более «молодых» в российском политическом и культурном горизонте понятий, таких как «демократия», которые нуждаются в дополнительных квалификациях, чтобы генерировать более ощутимые эффекты реальности: используется ли в разных случаях для универсалии «демократия» квалифицирующий нормативный признак «рос­сийская», «мировая» или «суверенная». Схожую картину рас­крывает семантико-социальное поле русского понятия «средний класс», реальность которого видится крайне проблематичной даже горячим апологетам, пока заемный термин не дополняется квалифицирующими признаками, такими как признак «россий­ский» — он не просто локализует «класс» географически, а от­сылает к набору «особых» социальных свойств[17].

Необходимость в уточняющих квалификациях, которые де­лают понятие «работающим», с большой вероятностью объяс­няется длительным понятийным трансфером, который проис­ходит в виде импорта не только терминов, но и политических институций, частичного и компромиссного на всем своем протяжении22. Конечно, российский случай не исключителен, и схожие свойства понятийной сетки мы, с большой вероятно­стью, обнаружим в других обществах с аналогичной практикой. Наличие внешних эталонных форм, которые становятся пред­метом трансфера, выступает источником основополагающего смыслового и ценностного напряжения, пока степень, форма и успех реализации проектов в обществах-донорах система­тически идеализируются в обществах-реципиентах. Идеали­зация закрепляет в смысловом поле понятий иерархию между полноценными заемными образцами «цивилизованных» норм и неполноценными местными реалиями. Если в рамках развер­нутого высказывания такое напряжение традиционно выража­ется в явном противопоставлении «российского» (наделяемого негативной символической ценностью) и «цивилизованного» (с позитивной ценностью)23, то в свернутом виде то же проти­вопоставление содержится уже в лексической форме понятий. Конструкции «российский средний класс», «суверенная де­мократия», «социалистический гуманизм» и даже «всесторон­не развитая личность» отчетливо коннотируют несовпадение локальных версий реальности с заимствуемыми проектными категориями «средний класс», «демократия», «гуманизм», «лич­ность». Такую схему трансфера, которая воспроизводит ре­гулярную асимметрию между образцовыми понятиями и «не вполне подходящей» реальностью, трудно квалифицировать

«средний класс» российскими социологическими и экспертными инстанциями посвящена гл. II наст, изд.)

22 Следует отметить, что большинство исследований по истории по­нятий в России имеют своей отправной точкой факты заимствования ключевой интеллектуальной и политической лексики в русском языке и культуре из европейских.

23 Конечно, в периоды реакции, которые следуют за активной и ни­когда не завершенной вестернизацией политических и социальных ин­ститутов, порядок ценности инвертируется. Позднесоветская модель представляет в этом отношении более сложную схему заимствований- отталкиваний, которой посвящены главы второго раздела настоящей книги.

иначе как самоколонизацию. С содержательной точки зрения продуктивной здесь будет параллель с исследованиями Николая Плотникова, который обнаруживает в основании российских государственных реформ, начиная с XVIII в., метафорическое представление о российском обществе как «tabula rasa»[18]. Регу­лярное нормативное преобразование местной «бесформенной материи», форма для которой каждый раз заново заимствуется в институтах Западной Европы, является достаточно точным выражением перманентной самоколонизации[19].

Если реальность соответствует понятиям лишь с квалифи­цирующими оговорками и решающая оговорка обозначена в самой словарной форме, то дополнительные квалификации де­лают сцепление с реальностью более или менее приемлемым. При этом нет сомнений, что действительным источником со­храняющегося зазора служат не отношения между понятием и реальностью, а сама практика переноса понятий — в том числе лингвистическая, но в первую очередь политическая. Трансфер понятий с квалифицирующим признаком производит структур­ный эффект, во многом противоположный натурализации, как ее определяет Ролан Барт[20]. В отличие от натурализации, которая превращает историческое в природное в интересах господства, стирая заложенные в понятии различия и противоречия и тем самым существенно затрудняя его критику, прием квалифи­кации неявно и непрерывно ставит под сомнение реальность, стоящую за понятием, а в случае, когда подобным образом скон­струирован целый ряд ключевых универсалий, — реальность самого общества. На деле квалифицирующая конструкция клю­чевых понятий, свойственная трансферу колониального типа, выполняет двойную социальную функцию. Она сообщает при­емлемый (временный и компромиссный) характер понятию при его переносе и адаптации в действующей понятийной сетке, что позволяет тому «работать» как форме восприятия реальности. И она же оставляет открытым отходной путь для политиче­ских и экспертных инстанций в случае масштабных консерва­тивных сдвигов в балансе сил, которые в России (и не только) сопровождаются систематической критикой «Запада», куда ге­нетически отсылает ряд заимствований, чье происхождение не окончательно стерто процессом их использования. Принимая во внимание социальную модель понятийного трансфера, в историко-социологическом исследовании следует обращать осо­бое внимание на лексическую конструкцию понятий и извлекать из нее так много политического, как это возможно.

5. Отдельного пояснения в рамках настоящей работы, веро­ятно, заслуживает само определение политического. В предель­ном отношении ключевые понятия настолько политические, на­сколько они являются общими. Дело в том, что любое понятие превращается в ключевое историческое, лишь став предметом уполномоченной речи и работы по универсализации и институ- циализации. В поле социальной практики это означает, что по­нятие пропускают через свою речь профессионалы от политики, число его употреблений растет в языке СМИ, адресующихся к большинству, оно используется в мобилизующей речи не только в профессиональной политике или во взаимодействиях между политическими делегатами и мобилизованным большинством, но и, например, в борьбе между научными группами, литера­турными альянсами и т.д. Именно таким образом стратегиче­ские узлы понятийной сетки советского общества сквозным образом скрепляются и коннотируются понятийными парами «личное — коллективное», «чистое — практическое», «абстракт­ное — классовое» и рядом подобных, которые представляют собой одновременно формы мышления, конкурирующие ка­рьерные стратегии, научные категории, мотивы политических кампаний и репрессий, а в отдельных случаях — условие жизни

и смерти политических и научных противников[21]. Во всех слу­чаях понятия аккумулируют в своем смысловом поле прагма­тику межпозиционной борьбы, которая неразрывно связана с балансом социальных сил.

Властные эффекты этой прагматики возвращают нас к отож­дествлению Эмилем Бенвенистом понятия и института. Прак­тикуемый мною метод не чужд бенвенистовскому радикализму: ключевое понятие, которое мы рассматриваем не как изолиро­ванный элемент культурного словаря, а как raison d'etre админи­стративного учреждения или полюс практической оппозиции, управляющий борьбой между фракциями противников, — и есть институт. Пьер Бурдье, в чьих исследованиях наряду с аппаратом социологии задействованы инструменты социо­лингвистики, также уделяет исключительное внимание кате­гориям и классификациям, понимаемым как языковые и мыс­лительные различия, которые непосредственно упорядочивают практики[22]. Такие различия, лежащие в основе производства социальных групп и взятые в качестве исходной переменной исследования, позволяют зафиксировать разнообразие речевых и силовых действий, которые материализуют смысл. Напри­мер, понятие «средний класс», которое является одновременно семантической и социальной категорией, находит определение в перечне критериев социологического или маркетингового исследования (по уровню доходов и образования, характеру занятости, типу потребления), в показателе численности из си­стемы государственной статистики, в императиве поддержания общественной стабильности из уст страстного публициста или государственного деятеля, в несогласии с высоким налогом на прибыль из публичной речи политического представителя, в самохарактеристике члена правления частного банка на митин­ге протеста и т.д.[23] Эти определения могут отсылать к некото­рым общим основаниям и интеллектуальным операциям или игнорировать друг друга. В пространстве конкурирующих по­литических идеологий «средний класс» наделяется миссией по мирному спасению общества от межклассового насилия и ре­волюции. В пространстве стилей жизни тот же «средний класс» кристаллизуется на стыке потребительских влечений и экспер­тизы повседневности: в форме регулятива стиля жизни, кото­рый нишевые СМИ транслируют аудитории своих разборчивых читателей. Важно, что каждый из этих способов противопо­ставляет «средний класс» чему-либо или кому-либо еще, пускай и не всегда в явной форме, практически вводя такое смысловое различие (если мы анализируем современный российский слу­чай, то в пределе — дистанцию по отношению к «советскому»), которое одновременно служит перформативным способом де­ления людей на группы.

Использование таких различий в качестве единиц анализа отменяет жесткую методологическую границу между поняти­

ем, классификацией, категорией и институтом. В решающем для исторической социологии измерении все они возвращают исследователя к смыслу, который доопределяет и упорядочи­вает силовые линии социальных взаимодействий. В настоящей книге разнообразие форм, в которых выражены эти различия, рассмотрено как элемент общего пространства, где социальная и хронологическая дистанция, отделяющая введение в публич­ный оборот понятия от создания института, а создание инсти­тута — от использования технической классификации, может быть неощутимой. Такое понимание позволяет уйти, среди про­чего, от бесперспективных противопоставлений, навязываемых «теоретической социологией» и гуманитарной публицистикой: норма или реальность, порядок или изменения, культура или власть, эмпирическое или априорное, микроуровень или макро­уровень и т.д. В исследовании, внимательном к практическим различиям, подобные смысловые суррогаты мгновенно вытес­няются работой по реконструкции явных и свернутых тексту­альных оппозиций, которые в изучаемый период используются непосредственными участниками взаимодействий. А также вы­явлением таких контекстов, где производится декларативный или неявный разрыв со смыслами понятия предшествующего периода и где новые контекстообразующие связи между поня­тиями позволяют обнаружить присутствие новых социальных позиций или смену отношений между существующими. Имен­но в этих точках история понятий становится наиболее полити­ческой. Через обращение к социальным условиям таких разры­вов мы получаем возможность прояснить, как функционирует и как меняется социальный порядок.

<< | >>

Еще по теме РАБОТА С МАТЕРИАЛОМ: ДЕЛЕНИЯ И ПРИЕМЫ:

  1. ЗАДАНИЯ ДЛЯ САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ ВНИМАНИЯ
  2. ЗАНЯТИЕ № 8 ТЕМА: МЕТОДЫ, ПРИЕМЫ И СРЕДСТВА ОБУЧЕНИЯ ШКОЛЬНИКОВ
  3. Е. Ю. Лыкова Размышляя над судьбами историков (по материалам «Французского ежегодника 2002»)
  4. Императорской Академии наук * Материалы для биографического словаря действительных членов
  5. 2.1. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ГРАФИЧЕСКИХ ПРИЕМОВ В РАБОТЕ ПРАКТИЧЕСКИХ ПСИХОЛОГОВ
  6. СПЕЦИАЛЬНЫЕ ПРИЕМЫ РОЗЫСКА «ВЗРЫВНИКОВ»
  7. Аналитическая работа в прокуратуре
  8. 22. Комплексный метод работы — пример широкого использования достижений естественных наук и техники
  9. Сводные работы по археологии Европы и усовершенствование хронологических систем в XX в.
  10. Занятия 15—16. Приемы и средства изучения теоретического материала