<<
>>

СМЫСЛОВЫЕ И СИЛОВЫЕ СДВИГИ: МОДЕЛЬ АНАЛИЗА

При ближайшем рассмотрении ряд этих разрозненных вопро­сов представляется весьма обширным и варьирующим вслед за изменениями институциональной конъюнктуры. Наиболее шо­кирующим элементом в определении «гуманизма» 1930-х годов является «ненависть», через которую «социалистический гума­низм» определяется позитивно.

Это определение захватывает весьма обширный класс объектов: «Возникая на основе борьбы пролетариата и всех трудящихся за уничтожение классов и экс- плоатации, он содержит великую священную ненависть ко всем угнетателям, всем слугам реакции, всем врагам трудящегося народа... Только в непримиримой борьбе пролетариата, вплоть до уничтожения всей капиталистической мерзости, в победе социалистической революции, в диктатуре пролетариата и в развитии социалистических отношений видел Ленин подлин­но общечеловеческую точку зрения и подлинный гуманизм»15. В военный период производится дальнейшая риторическая экс­пансия этой схемы, с легкостью переносящая «священную не­нависть» с классового врага на врага Отечества: «Как рождается в сердце бойца Красной Армии неугасимая ненависть к врагу, недавно рассказал в замечательной художественной повести “Наука ненависти” писатель Михаил Шолохов»16. В конечном счете в более позднем риторическом образце, в хрущевской речи, посвященной Шолохову, переозвучивается та же самая схема: «Во время войны Шолохов написал рассказ “Наука нена­висти”, в котором очень ярко раскрыл эту идею социалистиче­ского гуманизма, показав, что нельзя победить врага, не научив­шись ненавидеть его всеми силами души»17. Последний пример показывает, что способ определения понятия в данном случае характеризует не языковую «эпоху» конца 1930-х или конца 1950-х годов, а мыслительные и речевые схемы его носителей, сформированные в политической ситуации конца 1930-х, и объясняет, помимо прочего, сближение целого ряда элементов риторики Никиты Хрущева с более ранними образцами, напри­мер, использование им понятия «массы», которое, будучи впо-

■* Егоров М.

Указ. соч. С. 3.

Лицо врага II Правда. 1942. 28 июня. С. 1.

17 Хрущев Н.С. Указ. соч.

следствии окончательно замещено понятием «личность», у него встречается с тем же постоянством.

Характерное для 1930-х годов соединение базовой темы «сво­бодного труда» с темой «классовой борьбы» через «ненависть» образует устойчивую смысловую схему понятия «гуманизма» этой политической ситуации. В случае если на протяжении все­го последующего периода данная схема неизменно воспроизво­дилась бы в официальной риторике, предположение о неизмен­ном и неизменно тоталитарном характере советского режима имело бы под собой гораздо больше оснований. Однако при сколько-нибудь более внимательном рассмотрении — в осо­бенности если мы не пытаемся выстроить непротиворечивую модель последовательной эволюции официальной риторики, а берем ряд «контрастных» точек с относительно большим хроно­логическим шагом, — можно видеть, как контекст, определяю­щий понятие, претерпевает драматические изменения, которые воспроизводят смещения и символические разрывы в структу­ре политического режима.

Уже в риторике конца 1950-х — начала 1960-х годов, в том числе в текстах того же Хрущева, в контексте понятия «гума­низм» тема «ненависти» оказывается маргинализованной или (в официальных текстах высокого уровня) полностью устраня­ется. Новой ключевой темой, через которую получает определе­ние «социалистический гуманизм», становится «мир» и «друж­ба»: «Социализм утверждает иную мораль — сотрудничества и коллективизма, дружбы и взаимопомощи. Здесь на первое ме­сто выдвигается забота об общем благе народа, о всестороннем развитии человеческой личности в условиях коллектива, где человек человеку не враг, а друг и брат... Многие из коммуни­стов за свои гуманистические убеждения, за свою преданность народу и самоотверженную борьбу за его счастье и сейчас то­мятся в тюрьмах и застенках стран капитала»[230]; «Разумеется, яв­ляется бесспорным, что, если империалистические безумцы все же развяжут войну, народы сметут и похоронят капитализм.

Но коммунисты, представляющие народы, истинные поборники социалистического гуманизма, призваны сделать все, чтобы не

проявляется в уважении к личности осужденных, в запрещении унижать их человеческое достоинство, в средствах и методах исправления и перевоспитания. Вся система организации труда осужденных... ставит перед собой цель привить им благородные нравственные качества советского человека, и эта цель может быть достигнута только тогда, когда средства исправительно- трудового воздействия по своему характеру глубоко гуманны и человечны»[231]. Встраивание понятия «гуманизм» в это одно­временно официальное и техническое высказывание, которое, по ряду внутренних критериев функционирования и в сложив­шейся к 1960-м годам системе разделения административного труда, не нуждается в подобном политическом обосновании, позволяет увидеть (хотя в данном случае не вполне объяснить), какое обширное смысловое пространство в новой политической конъюнктуре пересекает заново установленная граница между «социализмом» и «капитализмом». Вместе с тем введение имен­но в этот, технический и предопределенный институциональ­ной инерцией, контекст «родового» (в отличие от классового) понятия «человек»[232] характеризует масштаб произведенной в рамках политического поворота смысловой инверсии.

Очередной смысловой сдвиг обнаруживается в официальной риторике с начала 1970-х годов, в рамках нового поворота по­литического курса, который закрепляет победу фракций уме­ренной политической реставрации в государственном аппарате после пражской весны 1968 г., и одновременно артикулирует проблемы, вызванные дальнейшей интеграцией СССР в между­народное (политическое и экономическое) состязание. В рам­ках этого сдвига темы предшествующего периода подвергаются лишь частичному вытеснению и переопределению. В официаль­ной риторике 1970-х годов все более значительный вес получа­ют тропы, сформулированные, наряду с целым рядом иных, в начале 1960-х: полного исчезновения социальной неоднород­ности в СССР, подлинной демократии при социализме и обе­спечения растущих материальных и духовных потребностей средствами научно-технического прогресса (см.

гл. II и IV наст, изд.). В этой продолжающейся трансформации категориальной системы официальной риторики новый смысл получает и по­нятие «гуманизм». Наряду с окончательным исчезновением тем «классовой борьбы» и «ненависти» и сохранением темы «мира и братства между народами» можно наблюдать закрепление в кон­тексте понятия новых тем: «совершенствование производствен­ных отношений» и «права личности». Последнее представляет собой наиболее специфическую характеристику при сравнении с предшествующими периодами. Сохраняемые в этой теме кон­нотации «мира» и «дружбы», закрепленные на полюсе «социа­лизма», соединяются с попыткой придания почти строгой юри­дической формы политической границе между «социализмом» и «капитализмом», которые, в свою очередь, приобретают все менее четкую локализацию в международной (универсальной) перспективе: «Все, кому дороги принципы гуманизма, долж­ны потребовать создания условий для возвращения беженцев в родные места, предоставления гарантий их личной безопас­ности и возможности спокойно жить и трудиться в Восточном Пакистане»[233]. Однако наиболее полную разработку тема «прав личности» в контексте понятия «социалистический гуманизм» получает в юридической литературе.

Привилегированным местом определения «гуманизма» как закрепления «демократических основ положения личности и прав советских граждан» становится юридический коммен­тарий, поясняющий политический смысл принятия в 1977 г. Конституции[234]. Здесь, вслед за более высокими образцами офи­циальной риторики, «социалистический гуманизм» не только позитивно определяется через «права человека», ранее относи­мые к сфере буржуазной юриспруденции и «идеалистических»

концепций естественного права, а потому подвергавшихся кри­тике с позиций исторического материализма. Шокирующий результат нового поворота в официальной риторике состоит в том, что на сей раз понятие «социализма», утрачивающее одно­значную связь с «трудом» и «борьбой», фактически переопре­деляется через универсальные «права человека и личности» и, таким образом, утрачивает абсолютную привилегию противо­положности «капитализму».

Это разрушение четкой оппозиции вызывает упрощение выразительных средств, при помощи ко­торых понятие получает определение. Удостоверить политиче­скую истину новой языковой ситуации в тексте юридического комментария призвано множество прежних тем официальной риторики: освобожденного от эксплуатации труда, власти про­летариата, нового типа социалистической личности и т.д. Одна­ко основополагающее различие между «социализмом» и «капи­тализмом», будучи перенесено из перспективы ясных классовых различий на почву «прав человека и личности» в целом, пре­вращается в противопоставление, не обладающее никакими окончательными риторическими критериями: «Извращенному и опошленному буржуазной и ревизионистской пропагандой толкованию понятий демократии и прав человека мы противо­поставляем самый полный и реальный комплекс прав и обязан­ностей гражданина социалистического общества»[235]. Юридиче­ский комментарий, следующий за этой титульной формулой, во множестве повторов воспроизводит смысл «социалистического гуманизма» как всего лишь серии частных отличий между «под­линным» и «извращенным» определением прав человека.

Продукт той же мыслительной и языковой ситуации — при­знанный официальным ученый комментарий, призванный блюсти чистоту использования первоисточников, — на деле та­ким же привычным образом объединяет и ретуширует самые разрозненные тематические контексты из различных периодов функционирования официального высказывания:

Развязанные империализмом две мировые войны, человеконе­навистническая теория и практика фашизма, открыто поправ­шего принципы гуманизма, продолжающийся разгул расизма, милитаризм, гонка вооружений, нависшая над миром ядерная угроза весьма остро ставят перед человечеством проблемы гу­манизма... С победой социализма сначала в СССР, а затем и в других странах социалистического содружества идеи марксист­ского гуманизма получили реальное практическое подкрепле­ние в гуманистических завоеваниях нового социального строя, избравшего девизом своего дальнейшего развития гуманисти­ческий принцип: «Всё во имя человека, для блага человека»[236].

Контекст определения «гуманизма» задается сочетанием всего спектра тем: базовой темы «труда, свободного от экс­плуатации» и «антимилитаризма» конца 1950-1960-х, «кон­кретно-исторического» определения человека в противовес «абстрактному» (с отсылками к текстам Маркса и Ленина) и од­новременно «всестороннего развития свободной человеческой личности» (1960-е), «классовой борьбы» (1930-е) и сопутствую­щим «признанием ценности человека как личности» (1960-е), наконец, «права на свободу, счастье, развитие и проявление своих способностей», постоянно воспроизводимую и детализи­рованную на протяжении 1970-х.

Примечательно, что в начале-середине 1970-х этот обшир­ный набор разнородных тем объединяется под наименованием гуманизма, тогда как в конце 1950-х или в 1960-х годах весьма близкий круг тем, в том числе в сопровождении аналогичных отсылок к текстам Маркса и Ленина, словно не нуждается в обобщающем понятии. Иными словами, в 1970-е годы мож­но наблюдать своего рода повторную символическую сборку, объединяющую спектр разрозненных тем под эгидой едино­го понятия, при одновременной утрате абсолютного различия между «социализмом» и «капитализмом» в рамках универсали- зованной перспективы «прав человека». В связи с этим возни­кает вопрос: каков был политический смысл появления, вернее, очередного введения понятия «гуманизм» в его новом значении именно в середине-конце 1970-х годов?

На мой взгляд, здесь соединяются два ключевых фактора. Во-первых, понятие «гуманизма», как часть политической исто­рии понятий советского периода, оказывается прямым ответом советского официального руководства на деятельность право­защитных объединений, вернее, на критику западными пра­вительствами и международными организациями репрессий инакомыслия в СССР. Ответ на эту критику никогда не являет­ся прямым. Но в политических и юридических текстах с неиз­менным постоянством обосновываются «социалистический гу­манизм», «социалистическая демократия», «социалистические права личности» как подлинные — в сравнении с неполными или извращенными гуманизмом, демократией, правами в капи­талистических странах. Иными словами, советская официаль­ная риторика, по крайней мере в контексте понятия «гуманизм», формируется как ответ международным политическим органи­зациям, претендующим на обладание истинного определения демократии и прав человека. Действительно важным в этой си­туации оказывается не только появление самой внутренней оп­позиции советскому режиму, но и проявление специфической чувствительности официальных государственных инстанций к внешней критике ее ответов на оппозиционную активность. Следует полагать, что эта обретенная чувствительность явля­ется результатом рутинизированной деятельности делегаций СССР в рамках ООН и, с большой вероятностью, иных межго­сударственных организаций, включая международные ассоциа­ции социальных наук, в рамках которых происходит неявная конвергенция мыслительных схем и которые делают в какой-то момент необходимым и неизбежным официальный ответ СССР на обвинения в недемократичности[237]. Свою высшую форму этот ответ получает в тексте Конституции 1977 г., расширенный спи­сок прав советских граждан в которой становится предметом особенно гордых и восторженных комментариев.

Во-вторых, в тех же текстах и текстах более высокого иерархи­ческого уровня (Конституций, докладов съездам) можно наблю­дать уже отмеченный ряд сдвигов в использовании базовых категорий предшествующих периодов. В частности, из офици­альной риторики 1970-х годов исчезает понятие «массы» («на­родные массы», «трудящиеся массы»), которое характерно для официальных текстов еще конца 1950-х, и происходит переход к понятию «личность», которое помещается в центре социали­стической заботы — заботы, отправляемой социалистическим государством и коммунистической партией28. А доктринальная категория «народ», которая одновременно дублирует «массы» и отсылает к «новой исторической общности», нередко про­филируется или замещается категориями «население» или «трудящиеся» (эллипсис «трудящихся масс»), — т.е. элементами словаря, претерпевающего необъявленную технократическую реформу. Следуя той же тенденции, понятие «благосостояние» все более явно связывается с категорией «научно-технический прогресс»29. Таким образом, «гуманизм» получает новый смысл в ходе целой серии сопутствующих категориальных сдвигов. В движении находится вся система официальной риторики: происходит замена ряда ключевых понятий, смещаются базовые контексты понятий, оставшихся в обороте. Эти два усиливаю­щих друг друга эффекта: необходимость ответа на внешнепо­литическую критику и формирование новой сети официальных понятий, — задают новый смысл понятия «социалистический гуманизм» прежде всего как «обеспечение прав человека в СССР».

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме СМЫСЛОВЫЕ И СИЛОВЫЕ СДВИГИ: МОДЕЛЬ АНАЛИЗА:

  1. 2.1. «НОВАЯ ФИЛОСОФИЯ» В КОНТЕКСТЕ ПОСТМОДЕРНИЗМА
  2. РЕДУКЦИЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНАЯ - СМ. Э. ГУССЕРЛЬ РЕИФИКАЦИЯ - СМ. ОВЕЩЕСТВЛЕНИЕ
  3. Важнейшие термины
  4. К ЧИТАТЕЛЮ
  5. Библиографические ссылк
  6. Семантика, риторика и социальные функции «прошлого» К социологии советского и постсоветского исторического романа
  7. «Русский ремонт» Проекты истории литературы в советском и постсоветском литературоведении
  8. Писатели века
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. Психологические аспекты
  11. СПАСЕМ ДЕТЕЙ - СПАСЕМ РОССИЮ» (вместо заключения)
  12. Алгоритмы российских модернизаций