<<
>>

«СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ГУМАНИЗМ»: ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ КОНСТАНТА И ЕЕ КОНТЕКСТ

Первая особенность функции понятия «гуманизм» в официаль­ном советском высказывании — это его расположение на де­маркационной линии «социализм — капитализм». Уже в 1930-е годы это политическое место выражено крайне отчетливо и за­креплено в двух словах, образующих элементарное понятие — «социалистический гуманизм».

В этот период отношение, вы­раженное через понятие «гуманизм», воспроизводит схематику исторического превосходства: «Социалистический гуманизм является высшим, качественно новым типом гуманизма, вен­чая собой все историческое развитие гуманистических идей прошлого»[219]. Еще более яркой отличительной чертой этого определения «гуманизма» служит «священная ненависть» и узаконенное истребление «всех темных сил прошлого ...под­лых изменников, предателей социалистического отечества»[220]. В противовес этому, в середине-конце 1970-х годов понятие «гуманизм» напрямую соединяется с ранее в целом негатив­но коннотированным понятием «права человека» (негативно из-за его принадлежности к буржуазному праву)[221] с акцентом на преимущества советского, в отличие от буржуазного, пони­мания прав и свобод. В целом в существенно меняющемся на протяжении 1930-1980-х годов контексте понятие «гуманизм» сохраняет не содержательную, а функциональную устойчи­вость, прежде всего маркируя оппозицию между полюсами «социализма» и «капитализма».

Функция понятия как чистого маркера границы между по­люсами одновременно географической и политической оппози­ции поддерживается тем не менее при помощи регулярно вос­производимого тематического набора. Прежде всего это тема «труда», точнее «свободного труда», которая обнаруживается во множестве точек официального советского высказывания: «Труд из силы, угнетающей и калечащей производителя, впер­вые становится действительным условием развития каждой человеческой личности, источником радостной, бодрой, счаст­ливой и гармонической жизни.

В этом основа и глубочайшее со­держание социалистического гуманизма...» (1938)[222]; «Творчество Шолохова глубоко гуманно, проникнуто сердечной любовью к человеку-труженику» (1959)[223]; «Наши цели и практические дей­ствия, проникнутые заботой... о благе человека труда... как ни­что другое говорят о высоком гуманизме политики Коммуни­стической партии и Советского правительства» (1971 )[224]; «Мы за мир, утверждающий гуманизм на деле, возвышающий человека труда» (1988)[225].

Вторая ключевая тема — это тема народа и «простого челове­ка», которая прямо замыкается на тему труда через отождествле­ние «простого человека» с «тружеником». Эта тема присутствует в приведенных выше цитатах разных периодов, где обе темы по­рой почти неразличимо сливаются в результате отождествления «простого» и «трудового». Наиболее детальной разработке она подвергается, вероятно, в 1930-е годы, тогда как в образцах по­следующей риторики используются устойчивые формулы и го­раздо менее различительные краткие отсылки к общим местам. В частности, образцовой свернутой отсылкой к очевидной поли­тической истине является формула из горбачевского обращения 1988 г.: «Мы за мир, утверждающий гуманизм на деле, возвышаю­щий человека труда». Она представляет собой своего рода крат­кое резюме целого пласта текстов, порожденных в пейзаже еще не стихнувших символических битв 1930-х годов, где профилирую­щая понятие «гуманизм» тематика представлена в эксплицитной форме: «Мощный разлив политической активности широчайших масс трудящихся... производственный подъем, расцвет социа­листической культуры, сталинская забота о человеке, как и вся социалистическая действительность Страны Советов, являются осуществлением заветов великого Ленина, реальным воплоще­нием принципов социалистического гуманизма»[226]. Примечате­лен собственно ученый комментарий 1970-х, расположенный на границе официальной истины, который примиряет целый набор определений, незаметно стирая противоречия в исходных выска­зываниях, принадлежащих различным пророческим текстам:

При коммунизме труд из средства к жизни превращается в пер­вую жизненную потребность, а высшей целью общества стано­вится развитие самого человека.

Поэтому Маркс называл ком­мунизм реальным, практическим гуманизмом (см. Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. 1956. С. 637)... Противники коммунизма отрицают гуманистический характер марксизма на том основании, что он опирается на материализм и включает в себя теорию классовой борьбы. Эта критика несостоятельна, ибо [эта теория]... вовсе не является апологией насилия. Она оправ­дывает вынужденное применение революционного насилия для подавления сопротивления меньшинства в интересах большин­ства в тех условиях, когда без него становится невозможным ре­шение назревших социальных проблем[227].

Соединяя отсылки к раннему Марксу с ответом на актуальную внешнеполитическую критику государственного насилия в на­чале 1970-х годов, ученый комментарий, получающий оконча­тельную легитимность в рамках официальной универсальной энциклопедии (БСЭ), сплавляет разнообразие контекстов в тематический монолит, где «классовая борьба», «забота о чело­веке», «свободный труд» и «решение социальных проблем» ока­зываются равновесными, взаимодополняющими и взаимозаме­няемыми определениями искомого понятия.

В ходе подобного конструирования и практической рекон­струкции смысла понятия в 1930-1980-е годы, включающих бо­лее ранние официально одобренные находки и разработки, со­четание тем задает базовую формулу, которая определяет смысл понятия «гуманизм» на границе между «социализмом» и «ка­питализмом»: в отличие от капитализма, социализм избавляет «трудящиеся массы», «простых трудящихся» от эксплуатации, заботится об освобождении труда — и именно в этом состоит его гуманистическая сущность.

Особого внимания заслуживает тип высказывания, в котором понятие «гуманизм» извлекается из терминологической связки с «социалистическим» и, сохраняя при этом однозначную связь с полюсом «социализма» и не утрачивая всего веса позитивных коннотаций, получает более широкую, в пределе универсальную смысловую перспективу. Речь идет об употреблении в официаль­ном высказывании производного понятия — «гуманист».

Оно зарезервировано для характеристики фигур, возведенных в пан­теон советского строя: вожди (Владимир Ленин, Иосиф Сталин, Леонид Брежнев)[228] и «народные» писатели (Николай Некрасов,

Иван Тургенев, Максим Горький, Михаил Шолохов)12, — и также регулярно воспроизводится на протяжении 1930-1980-х годов. Более того, «великий гуманист» Сталин, «гуманист» Брежнев или Шолохов, чье творчество «проникнуто гуманизмом» — ряд фигур, обладающих высшими государственными наградами и премиями. Парадигмальным определением этой бюрокрагико- романтической способности к гуманистическому видению мира выступает «человечная близость всем простым людям»11. Такое использование «гуманизма» как знака отличия, релевантного одновременно высшему месту «народного» в символической иерархии и обладанию высшей правительственной наградой, существенно дополняет схему учреждения границы между «со­циализмом» и «капитализмом» как границы между режимом со­циальных привилегий и режимом депривации.

Таким образом, в понятии «гуманизм», терминологически или контекстуально определяемом через принадлежность к «со­циализму», соединяются коннотации привилегированности, отеческой близости и заботы: всеобщей привилегии «простого» советского народа — свободного труда, недоступного в капитали­стическом обществе, — и отеческой озабоченности сохранением этой привилегии, которую отправляет высшее государственное руководство и официально признанные писатели. Иными сло­вами, в официальной советской риторике понятие «гуманизм» определяется по крайней мере двумя неизменно соседствующи­ми и незаметно подменяющими друг друга контекстами: про- грессистским представлением об освобожденном труде и патри­архальным мифом о заботливом старшем родственнике.

материала. Вполне вероятно, однако, что в использовании или неис­пользовании данной атрибуции применительно к высшим советским руководителям задействована та же основополагающая механика но производству политического смысла, которая определяет базовую де­маркационную функцию понятия «гуманизм».

12 В целом одним из специализированных языковых пространств, в котором понятие «гуманизм» получает детализированную и поэтому не всегда ортодоксальную тематизацию, является литературная критика. Официально признанный гуманизм советских писателей и советской литературы выступает тематическим приоритетом вплоть до 1980-х. См., напр.: Советская литература и мировой литературный процесс. Гу­манистический пафос советской литературы. М.: Наука, 1982.

15 Корабельников Г. Образ Сталина в народной поэзии П Пропагандист и агитатор РККА. 1939. N» 23. Декабрь.

Именно в этой ситуации крайне силен соблазн выделить «по­стоянный смысл» понятия, напрямую обязанный «тоталитарно­му» способу поддержания символической системы Советского государства, т.е. наличию некоего неподвижного центра, кото­рый обеспечивал контроль за смыслом на протяжении всего советского периода, и рассматривать разнообразие контекстов, задающих смысловые вариации и сдвиги, как малозначимое или случайное. Такой соблазнительной интерпретации способ­ствует и вполне прозрачная догматическая оснастка тематиче­ского ядра: прямое или аллюзивное цитирование текстов Карла Маркса и Владимира Ленина. Единственным неразрешимым вопросом в рамках любого сколько-нибудь серьезного иссле­дования остается лишь эмпирическая локализация такого цен­тра языкового контроля. Принимая во внимание регулярные трансформации государственного аппарата, борьбу и уход с ад­министративной сцены целых фракций государственной бюро­кратии, систематическое смещение приоритетов внутренней и внешней политики и, соответственно, центров административ­ной власти, практически реализующих эти приоритеты, нужно будет признать, что некий неподвижный «тоталитарный» центр всего советского режима существовал прежде всего в крайне специфическом коллективном воображаемом самого позднесо­ветского периода.

Описанию данной языковой ситуации — наличию посто­янного тематического ядра, философского по своему проис­хождению, в подвижной политической конъюнктуре — гораздо лучше соответствует иная модель, набросок которой можно об­наружить в работе Жака Ле Гоффа «Интеллектуалы в средние века»[229].

Описывая способ построения христианской догмати­ки в ХП-ХШ вв., Ле Гофф указывает, что система религиозных представлений в среде их непосредственных производителей (духовенства) конструировалась не через постоянный возврат к священным текстам и отсылки к первоисточникам, а через тексты сумм-комментариев, которые обеспечивали необходи­мое опосредование между сложными и противоречивыми про­рочествами и текущими нуждами религиозной практики. Эта подвижная область догматического комментария выступала

не только основным источником религиозного схематизма, но и пространством дополнений и уточнений, которое плавно и непрестанно эволюционировало вместе с институциональной конъюнктурой. Собственно, это пространство комментариев к комментариям и образовывало центр дискурсивной системы в отсутствие прямого «тоталитарного» контроля религиозного смысла со стороны церковных инстанций. Последние контроли­ровали скорее не основное содержание религиозного высказы­вания, а наиболее явные отклонения от легитимной догматики.

Еще раз оговорюсь, что для выявления действительного порождающего механизма официального советского выска­зывания необходима предварительная микроисторическая работа, обращенная к генезису конкретных текстов. Решусь, однако, предположить, что устойчивое воспроизводство те­матического контекста, который гарантировал смысл понятия «социалистический гуманизм», равно как целого ряда ключе­вых понятий официального словаря советского периода, был результатом именно такого способа порождения риторической истины. Узкий круг профессиональных экспертов по текстам- первоисточникам, которые составляли ограниченную фракцию даже в рамках специализированного Института марксизма- ленинизма или Института философии, могли лишь отчасти гарантировать «подлинное» воспроизведение исходных схем в рамках официальной риторики. Основные производители та­ковой: журналисты, советники, высшие государственные ад­министраторы, основной корпус гуманитарных академических институтов — были пользователями рассеянной, неизбежно частной и самореферентной вторичной литературы. Услови­ем поддержания узкого тематического репертуара в этом слу­чае выступало отнюдь не прямое цензурное принуждение в их адрес, но пригодность той или иной тематической связки для удачного (и безопасного) выражения политической конъюнкту­ры. Тематическое ядро, неизменно определяющее «социалисти­ческий гуманизм» как границу между «социализмом» и «капи­тализмом» в ходе изменения самих этих режимов, полагалось, таким образом, в рамках специфической экономики означения, которая оставляла за понятием одновременно высшую легитим­ность научно доказанной истины и практическую многознач­ность, допускавшую его использование в решении не связанных между собой напрямую политических вопросов.

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме «СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ГУМАНИЗМ»: ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ КОНСТАНТА И ЕЕ КОНТЕКСТ:

  1. 9.4. Цели, принципы и методы функционального народовластия
  2. 2. Исторические судьбы России в контексте концепции «всемирности» А.И. Герцена
  3. Литература 1.
  4. ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
  5. Советское искусство от 1917 до 1941 года
  6. Библиография
  7. § 3. Направленность личности
  8. § 49. Убыток, подлежащий возмещению
  9. МОТИВАЦИОННАЯ ДЕТЕРМИНАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ ФУНКЦИОНАЛЬНО-УРОВНЕВОЙ КОНЦЕПЦИИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ РЕГУЛЯЦИИ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
  10. Глава 1 СОВЕТСКОЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРАВО КАК НОВЫЙ, ВЫСШИЙ, ИСТОРИЧЕСКИЙ ТИП ПРАВА
  11. Г л а в а 5 РОЛЬ СОВЕТСКОГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ПРАВА В ДЕЛЕ КОММУНИСТИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ
  12. Анна Темкина ПОЛОВАЯ ЖИЗНЬ В ПОЗДНЕСОВЕТСКОМ BPAK
  13. 3. ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ В ПЕРЕВОДЕ. ПЕРЕВОД КАК ОПТИМАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ РЯДА ДИАЛЕКТИЧЕСКИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ. ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДИМОСТИ
  14. DEUS OTIOSUS
  15. Художественная культура
  16. Виды феминизма: либеральный, социалистический, радикальный, психоаналитический, постмодернистский