<<
>>

СРЕДНИЕ-БУРЖУАЗНЫЕ: ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ И СОВЕТСКИЙ СТИГМАТ (1950-1960-е ГОДЫ)

Чем объясняется «запаздывание» академической социоло­гии в изобретении новых социальных понятий? Сопротив­ление «среднему классу» в академической речи и мышлении 1990-х годов, как возможному обобщающему и проектному понятию для послесоветского опыта, восходит к поворотной точке конца 1950-х — начала 1960-х.

Именно в этот момент по­нятия «средние слои» и «средний класс» вводятся в академиче­скую и пропагандистскую речь: одновременно с «гармониче­ски развитой личностью», «научно-техническим прогрессом», «мирным сосуществованием», смысловым и социальным пе­рипетиям которых посвящен следующий раздел книги. В позд­несоветской социогонии такие конструкты отчетливо мар­кируют полюс «социалистического образа жизни», тогда как «средние» располагаются от него на столь же явственной дис­танции. Однако относительную, пускай и амбивалентную цен­ность понятию сообщает уже само его официально лицензиро­ванное появление в публичном обороте[126]. Оно же составляет основу для межпозиционной контроверзы в академическом и политическом мирах, одно из проявлений которой я проил­люстрирую подробнее. Административный и культурный по­ворот, сопровождающийся обновлением словаря публичной речи, контекстуально изменяет определение «социализма», заставляя самых разных авторов корректировать ритуальные приемы и темы, посредством которых генерируется контекст этой политической универсалии.

Функция таких приемов и тем состоит в освещении поли­тического режима через утверждение отличий социализма от буржуазного (капиталистического) общества. Ключевое ме­сто в этом ряду принадлежит тематической формуле «классов и классовой борьбы», которая постоянно и на первый взгляд в неизменном виде воспроизводится в советской идеологи­ческой работе на всем ее протяжении. Публичные лекции и брошюры, посвященные «природе классов», «классовой борь-

бе», «теории классов и классовой борьбы», которые адресова­ны партийному активу и широкой публике, регулярно пуб­ликуются с 1920-х годов, в ряде случаев достигая тиражей в 100 тыс.

экземпляров[127]. Проектное высказывание основано здесь на оппозиции классов при капитализме, в контексте не­прерывно обостряющейся борьбы, и классов при социализме, в контексте мобилизованного единства или социальной одно­родности — последний характерен для послевоенного перио­да. Тексты, представляющие собой развернутое изложение этих контекстов, упорядочены в двух тематических измерени­ях: внешнеполитическом, при состязательном сопоставлении СССР с буржуазным обществом, и внутриполитическом, ко­торое сфокусировано на уничтожении/преодолении буржу­азных элементов и пережитков в СССР. Смысловое напряже­ние и усиление, необходимые для перформативного эффекта, обеспечиваются серией устойчивых понятийных операторов, таких как «ликвидация» — «кооперация», которые выстраи­ваются вокруг понятия «класса» и комбинируются между со­бой. Для радикально ортодоксальных версий этого типа речи характерна милитаризованная конструкция «ликвидация экс­плуататорских классов», которая понимается в первую оче­редь экономически[128]. В реформистских, кристаллизующихся в поворотной точке конца 1950-х — начала 1960-х годов, акцент с «ликвидации» смещается на «вовлечение» и «союзничество».

Именно в последнем случае в рамках «классовой борьбы» по­являются «средние слои»4''.

Я далек от того, чтобы предложить здесь сколько-нибудь ис­черпывающий анализ литературы о классовой структуре и о борьбе классов. То, что интересует меня в первую очередь, — это контексты и границы, в которых в публичный оборот вводятся «средние слои» и «средний класс». Какие контексты становятся привилегированным местом появления «средних», каким смыс­лом и ценностью они снабжают эти понятия, и как при появ­лении в публичной речи этих терминов за ними закрепляется статус опасных?

Чтобы понять, почему в официальной советской риторике 1920-1940-х годов нет места примиряющим «средним клас­сам», следует обратить внимание на крайне поляризованное и неустойчивое будущее советского режима, которое разитель­но отличает классовую риторику этого периода от позднесо­ветской.

Не только в 1920-е, но и на протяжении 1930-х годов классовый антагонизм проецируется и на внешнюю политику, описываемую в терминах «враждебного окружения»50, и на со­циальную структуру самого нового общества, которая остается ареной непрерывного столкновения полярных сил, где новому неизменно угрожают как презренные «пережитки», так и актив­ные, агрессивные агенты старого порядка51. «Эксплоататорские

АЧ Например, текст диссертации, выстроенный вокруг темы «самых широких антимонополистических классовых союзов, соглашений ра­бочего класса с различными промежуточными слоями», где «город­ские средние слои» паделяются позитивной ценностью, с их растущей ролью «потенциального союзника пролетариата в капиталистических странах» (Юркин Г.Н. Социализм и городские средние слои: автореф. дис.... канд. экон. наук. М.: ИМЭМО, 1964. С. 1). См. также: Степин А.П. Вовлечение мелкой городской буржуазии в социалистическое строи­тельство: дис.... канд. филос. наук. М.: Мысль, 1967; Ли В.Ф. Некоторые проблемы изучения средних (городских) слоев в многоукладных стра­нах Востока // Средние (городские) слои в развивающихся странах Азии и Африки (Материалы к симпозиуму в Институте востоковедения АН СССР 27-28 нюня 1972 г.). Ч. 1. М.: Наука, 1972.

50 «Надо иметь в виду, указывал товарищ Сталин, что классовая борь­ба имеет два конца. Если один находится в СССР, то другой уходит за пределы нашей страны» (Черемных П.С. Указ. соч. С. 45). См. также под­робное исследование образов врага в этот период: Голубее А.В. «Если мир обрушится на нашу республику...» М.: Кучково поле, 2008.

м Один из ярких, хотя, возможно, и не самых представительных при­меров: Шкловский Г. Вредительство как метод классовой борьбы (К во-

классы ликвидированы, но сопротивление оказывают оскол­ки этих классов», — утверждает одна из брошюр, изданная в 1941 г.52 Затянувшееся «сопротивление старого», очевидно, пре­восходит оптимистические оценки начала 1930-х, пускай и не вполне им противореча: «...Классы будут уничтожены, но следы классовых различий еще сохранятся на некоторое время и за пределами второй пятилетки»53.

Вопрос «кто кого?», озвучен­ный в контексте борьбы старого и нового, капитализма и ком­мунизма, буржуазии и пролетариата, в равной мере относится и к политическим доктринам, и к формам собственности5"1. «Пока остается мелкотоварный способ производства, остается еще основа возрождения эксплоататорских классов»55, — подобные высказывания сопровождаются неизменными отсылками к те­матическим выступлениям Иосифа Сталина, которые сообща­ют им бесспорную легитимность.

Следует отметить, что еще в 1923 г. Сталин публикует неболь­шой текст о «средних слоях» и Октябрьской революции56, который актуализируется не только в официальных текстах исторического материализма, но и после его смерти, в борьбе против «ревизиони­стов». В этой публикации, почти заметке, понятие сохраняет цен­ностную амбивалентность, что делает его потенциально опасным в контексте непримиримой борьбы классов. С одной стороны, средние слои служат «теми серьезными резервами, среди которых класс капиталистов набирает свою армию против пролетариата»; с другой — «пролетариат не может удержать власть без сочувствия, поддержки средних слоев, и прежде всего крестьянства, особен­но в такой стране, как наш Союз Республик»57. В противополож­ность исторически господствующему смыслу родственного поня­тия («средний класс»), «средние слои» определяются здесь не как

просу изучения вредительства в условиях переходной экономики). М.:

Советское законодательство, 1931.

52 Черемных П.С. Указ. соч. С. 43.

51 Корнеев М. Указ. соч. С. 63.

54 Там же. С. 7-9.

55 Медведев А. Указ. соч. С. 18.

36 Сталин И.В. Октябрьская революция и вопрос о средних слоях //

Сталин И.В. Соч.: в 18 т.Т. 5. М.: Государственное издательство полити­ческой литературы, 1947.

57 Там же. С. 342.

юз

антитеза революции, а как условие ее успеха. Но принципиально не только это. В развернутом определении понятия, которым ста­новится этот текст, активным действующим началом признается лишь пролетариат, который «сумеет оторвать средние слои...

от класса капиталистов», должен «превратить эти слои из резервов капитала в резервы пролетариата», тогда как революция призва­на сомкнуть «вокруг пролетариата угнетенные национальности». «Средние слои» не наделяются субъектностью, по крайней мере, сколько-нибудь значимой для революционной логики. История «средних» на деле оказывается историей «борьбы за средние слои», а не их собственным действием на исторической сцене.

Антагонистическая конструкция двух активных «классов», проецируемая в 1920-1940-е годы на все сферы общества, слу­жит схемой социальных взаимодействий, которая переводится в социальную структуру без политических компромиссов, но также, казалось бы, и в контекст далеких от классовых баталий категорий личности, гуманизма или науки, отчего те приобре­тают неожиданный сегодня смысл[129]. Подобную тотализацию класса как действующей причины самых разных, в пределе лю­бых и всех общественных отношений, обосновывает не только фундаментальное и «чистое» понятие социалистической рево­люции. В ней объективируется куда более актуальный опыт са­мих авторов: неокончательность, в пределе обратимость смены политического режима и неустойчивость победы партийных фракций, добившихся стратегического превосходства на дан­ный момент. XV съезд ВКП(б) (1927) открывается вопросом о внутрипартийной оппозиции, который вписан в риторику «ги­гантского напряжения» при строительстве нового общества, «новых революционно-классовых столкновений в международ­ном масштабе» и «организации враждебного блока и провока­ции против нашего Союза»[130]. Открытие XVII съезда (1934) со­провождается не менее эпическим определением последних лет, «наполненных напряженной борьбой рабочего класса с врагами социализма... и отчаянного сопротивления новому строю со сто­роны последнего капиталистического класса — кулачества»[131]. Межфракционная борьба и показательные политические про­цессы против партийных противников продолжаются вплоть до 1938 г.[132] Риторика партийных «ошибок» здесь тесно связана с опасностью поражения социализма, на которое рассчитывают внешние и внутренние враги.

В этих обстоятельствах хрупкий альянс победителей вос­принимает победу как состояние, открытое множеству угроз и рисков, а его агоническая речь обращена куда более широ­кой публике, нежели одним только соратникам и конкурентам в политическом руководстве. Помимо стенограмм съездов и пропагандистских брошюр, выпускаемых многотысячными ти­ражами, об этом свидетельствует корпус более «мирных» дидак­тических текстов. Так, статья «Советское государство» в Малой советской энциклопедии (1941) предлагает следующее опреде­ление режима: «Советское государство рабочих и крестьян есть диктатура подавляющего и ранее угнетенного большинства над незначительным меньшинством эксплоататоров, остающихся еще в первое время после пролетарской революции»[133] [134] [135].

Дисциплинарный горизонт исторического материализма прямо наследует поляризованной логике «борьбы классов», ког­да переприсваивает понятия «средних слоев» и «среднего клас­са», заимствуя последнее из зарубежных публикаций в целях критики. Ключевой догматический текст, лицензированный компендиум принципов исторического материализма (1951), неумолим в отношении стратификационных схем американской социологии и наличия в них «среднего класса»: «Деление капи­талистического общества на два враждебных друг другу класса подменяется неопределенным делением людей на “ранги”, чтобы скрыть, замазать коренной классовый антагонизм между буржу­азией и пролетариатом»63. Показательно, что, в отличие от начала 1990-х годов, в тот момент «средний класс» и «средние слои» при­надлежат относительно не связанным между собой контекстам. Наряду с американским «средним классом» здесь же вводится «средний слой», существование которого не может быть чем- либо иным, как пережитком феодализма, пускай «в большинстве капиталистических стран этот слой довольно многочисленен и составляет от 30 до 45% населения»64. Нужно отметить, что если такое определение и пересекается со сталинским, то лишь отча­сти. В позднейшей догматической критике эти два понятия сбли­жаются, теряя «феодальный» контекст и окончательно утверж­даясь в «капиталистическом». Неизменной остается негативная ценность, которая господствует в определении этих двух поня­тий в официальной ортодоксии, хотя она неравным образом рас­пределена между «средними слоями» и «средним классом». В по­следний направлено куда больше доктринальных критических стрел. В 1960-1970-е годы на пересечении дисциплинарных шту­дий исторического материализма и широкой пропаганды пуб­ликуется ряд монографий и диссертаций, где понятие деполити- зированного «среднего класса» буржуазной науки, вытесняющее агоническую модель классов, осуждается как «ревизионистское», «несостоятельное» и «лживое»[136].

Таким образом, на рубеже 1950-1960-х годов понятия «сред­ние слои» и «средний класс» снова политизированы вслед за их

повторным введением в академическую и публичную дискус­сию. Характеризуя переводную монографию Эндрю Гранта о «среднем классе» (I960) как образцовое выражение марксист­ской линии, автор русского предисловия уточняет: это «не толь­ко полемическая и не только научная, но и глубоко политиче­ская работа. Именно такой должна быть книга о средних слоях, ибо сама эта проблема — в первую очередь политическая»[137]. Подтверждая эволюцию состава «средних слоев», от мелких собственников — к «техническим специалистам, людям сво­бодных профессий», куда входят «инженеры и техники, худо­жественная интеллигенция, врачи и учителя и т.д.», виртуоз официальной доктрины Юрий Арбатов[138], по сути, утверждает разрыв с лицензированным Сталиным определением, которое ограничивает средние слои «крестьянством», «мелким трудо­вым людом» и «угнетенными национальностями»[139]. В рамках такого сдвига «привлечение средних слоев на свою сторону» определяется уже не милитаристским «превращением в резерв пролетариата»[140], но реформистским проектом: «сблизить борь­бу средних слоев с рабочим движением»[141]. При этом «средние классы», в отличие от «средних слоев», по-прежнему квалифи­цируются Арбатовым как «фальсификация врагов марксизма».

В целом десятилетие 1957-1967 создает ощутимую цезуру в отправлении ритуала «классовой борьбы», которая описывает­ся в терминологии двух полярных сил. Различные дисциплины в разной степени эмансипируются от господствующих, бинар­ных и сталинских схем исторического материализма, и в неко­торых случаях мы можем наблюдать осторожное введение «тре­тьей силы». Как и в российском XIX веке, взятом в измерении «среднего класса», история и историки предлагают, вероятно, наиболее отчетливые альтернативы. Главным образом они лока­

лизованы в контексте революции: не социалистической 1917 г., но буржуазной 1848 г., на примере которой, среди прочих, Ста­лин объясняет роль «средних слоев». Специализированная дис­циплинарная работа с материалом буржуазных революций тре­бует владения исследовательским корпусом «буржуазной науки», который обеспечивает понятийные и мыслительные альтернати­вы по отношению к официальной советской догматике. Вместе с этим та же работа требует плотного согласования с доктриналь­ными формулами, более скрупулезного, нежели античные иссле­дования или большинство разделов истории Нового времени, по­скольку публичное высказывание о революции в конечном счете замыкается на принципы советского строя. Две публикации мо­гут проиллюстрировать происходящий сдвиг в академическом описании революционной «борьбы классов», который совпадает с большим политическим поворотом. Обе объединяет лишь тема, тогда как они существенно разнятся по содержанию и научному жанру. Тем более показательным на фоне этих различий пред­стает обращение двух авторов к разным социальным категориям для обозначения «одних и тех же» социальных сил.

В книге, посвященной французской революции 1848 г. и опубликованной к ее столетию, известный университетский историк Наум Застенкер описывает классовую структуру Фран­ции в категориях «крупной» и «мелкой» буржуазии, «рабочего класса», «аристократии», «банкиров», «заводчиков», «ростов­щиков» и т.д. Приближая французские реалии XIX в. к восприя­тию своих читателей, автор даже прибегает к презентистской категории «фермер-кулак»[142]. Однако в его словаре не находится места «среднему классу». Коллизия прогресса как социального компромисса, эскизно очерченная в предыдущей главе, пред­стает на языке его сторонников Гизо и Прудона как альянс «ра­бочей демократии и среднего класса». В своем тексте Застенкер переводит эти формулы на язык русских изданий Маркса как преданный либералами «союз мелкой буржуазии с рабочим классом». Наряду с тем, уже в описании революционных собы­тий, он вводит не менее характерные для риторики сталинского периода «народные массы» и «толпы», противопоставленные «правящей буржуазной клике». В конечном счете «революцию совершили пролетариат, мелкая буржуазия и, отчасти, средняя буржуазия, объединенные борьбой против верхушки буржуа­зии... — финансовой аристократии»[143]. Подобная поляризация социальных сил во Франции в точности отвечает официально одобренной в СССР модели высказывания о социальной струк­туре буржуазного общества, которой приписывается непрерыв­ный рост напряжений.

Второй текст, посвященный тому же периоду, представля­ет собой не изложение революционных событий, а разбор их исторических интерпретаций. При всех жанровых отличиях от книги Н. Застенкера, определяющим для его словаря служит тот факт, что книга опубликована двумя десятилетиями позже (1969). В тексте Любови Бендриковой, в ряду отсылок к отцам- основателям мы находим такие суждения: «К. Маркс на опыте революций 1848-1849 гг. подчеркивал важность союза пролета­риата с крестьянством и другими средними слоями общества». В доктрине Прудона Бендрикова восстанавливает «средний класс» и «союз среднего класса и пролетариата»[144]. И хотя упо­минание «среднего класса» тем или иным французским авто­ром сопровождается переводческой ремаркой в скобках: «по- видимому буржуазия», «очевидно, буржуазия», — при сходстве базовой модели интерпретации с книгой Застенкера возврат во французскую историю имманентного ей понятия-проекта фак­тически перекомпонует социальную структуру революционных сил в узком сегменте академической науки.

На равной хронологической дистанции между этими двумя публикациями, незадолго до перевода книги Гранта, локализу­ется событие, которое тесно связывает между собой академиче­ский и политический смыслы понятия: дискуссия 1957-1958 гг. о «средних слоях» на историческом факультете МГУ[145]. В 1957 г. арестована группа аспирантов и молодых преподавателей фа­культета, так называемая группа Краснопевцева, которые соз­дают «ревизионистский» кружок, проводя политические дис­куссии, распространяя официально не одобренные работы по советской истории и листовку с требованиями широкой народ­ной и партийной дискуссии, суда над сообщниками Сталина, права на забастовку, усиления роли советов[146]. За арестом груп­пы следуют проверки на факультете, которые актуализируют давние напряжения, в первую очередь между догматически и исследовательски ориентированными фракциями сотрудников. Среди арестованных — двое членов КПСС: Лев Краснопевцев, аспирант кафедры истории КПСС, и Николай Обушенков, мо­лодой преподаватель кафедры новой и новейшей истории. Есть также выпускники других кафедр. На первый взгляд, это дает основания для догматической атаки на весь факультет. Однако пружиной публичного конфликта становится противостояние кафедры истории КПСС, во многом остающейся бастионом ста­линской партийной ортодоксии, и кафедры новой и новейшей истории, которая объединяет специалистов по истории зару­бежных стран, владеющих иностранными языками.

О том, что иностранный язык — отнюдь не нейтральный культурный навык, свидетельствует убеждение заведующего кафедры истории КПСС Наума Савинченко: «Те, кто знает ино­странные языки, — потенциальные шпионы»[147]. И это не про­стая девиация по отношению к научному здравому смыслу, а выражение основополагающего конфликта между догматиче­ской и технической компетентностями в академическом репер­туаре. Конфликт находит точное соответствие в политическом напряжении между «детьми XX съезда» и «сталинистами», при том, что последние в тот момент получают преимущество в партбюро факультета[148]. Они инициируют поиск единомыш­ленников Обушенкова и проверку «идейной направленности» работ преподавателей и студентов кафедры, работающей с ино­странным материалом. Кроме того, прямой атаке подвергается профессиональный журнал «Вопросы истории», который пар­тийные ортодоксы обвиняют в распространении «ревизионист­ских идей».

При всех возможных формах, в которых могла получить выражение эта коллизия, ее смысловым стержнем становится именно понятие «средних слоев». Эго может выглядеть случай­ным в событийной канве конфликта, но не в логике «теории классовой борьбы» сталинского периода. В контексте бинарной классовой оппозиции обращение к опасному третьему элементу социальной структуры становится едва ли не квинтэссенцией «ревизионизма» для доктринеров, обязанных этой теории свои­ми местами на кафедрах. Комиссия парткома факультета крити­чески отзывается об одном из дипломов под научным руковод­ством Наума Застенкера, посвященном участию средних слоев в движении Сопротивления во Франции. По мнению критиков, студент и его научный руководитель неверно решают вопрос о составе средних слоев, а значит, о том, кого можно признать со­юзником рабочего класса. В ответ научный руководитель пред­лагает организовать дискуссию. В ходе обсуждения наиболее скандальным моментом становится предложение Застенкера включить «кулаков» в состав «средних слоев»[149]. Он и его защит­ники с кафедры истории нового и новейшего времени, Кароли­на Мизиано, Ирина Григорьева, Григорий Куранов, остаются в очевидном меньшинстве. По итогам обсуждения сталинское определение признается «лучшим в марксистской литературе», противники обвинены в «ревизии учения о классовой борьбе». За резолюцией следуют санкции: Мизиано и Куранов покидают факультет, отсрочено утверждение на должность Григорьевой, Застенкеру предписано трактовать «средние слои» согласно по­становлению партбюро.

Политические напряжения, актуализированные в контексте «средних слоев», не ограничиваются университетскими стена­ми. Те же конфликтные линии расчерчивает административ­ный аппарат. По свидетельству Владислава Смирнова, отдел науки ЦК КПСС принимает сторону Застенкера, тогда как московский партком подтверждает верность факультетского постановления. Коллизия получает публичное развитие не­сколько лет спустя, в 1962 г. На Всесоюзном совещании исто­риков академик и заведующий Международным отделом ЦК КПСС Борис Пономарев делает доклад, который ложится в основу партийной резолюции. В докладе Пономарев, по сути, пересматривает итоги дискуссии 1957-1958 гг. Согласно его изложению, «ряд преподавателей пытался осмыслить понятие “средние слои” применительно к условиям развития социали­стической революции на ее современном этапе, но они встре­тили сокрушительный отпор со стороны некоторых кафедр»[150]. Содержательный разрыв со сталинским определением в до­кладе не артикулирован, акцент сделан скорее на автономии экспертной трактовки «средних» как самостоятельной соци­альной силы. В начале 1920-х годов Сталин квалифицирует «средние, непролетарские, крестьянские слои всех националь­ностей и племен» как пассивный реципиент революционных идей[151]. Согласно Пономареву, «жизнь показала необходимость нового подхода к определению “средних слоев”, и компартии, которые работают там, где эти “средние слои” существуют в действительности, отвергли ограничительное толкование, данное Сталиным»[152].

Это официальное высказывание санкционирует последующее обращение к «средним слоям» не только в исторических исследо­ваниях, но и в работах, посвященных современности развиваю­щихся стран[153]. Основным политическим контекстом, который закрепляет за понятием позитивную ценность на рубеже 1950-х и 1960-х годов, становится «союз [с пролетариатом] против мо­нополистического капитала». В содержательном отношении по­нятие частично синхронизируется с моделью «новых средних классов», заимствуемой как из работ англоязычных левых авто­ров (Миллс, Грант), так и из более широкого круга источников, препарированных в жанре «критики современной буржуазной

теории»83. Однако параллель между двумя понятиями, не говоря о прямом терминологическом отождествлении, не должна быть явной, пока «средние классы», будь то «новые» или «старые», стигматизированы политически и доктринально84. Эталонный пример такой расщепленной рецепции дает Философская эн­циклопедия (1967-1970), где «средним слоям» и «теории нового среднего класса» посвящены две самостоятельные и очевидно не­равноценные статьи, выстроенные по той же схеме85.

В куда меньшей степени эффект, произведенный историче­ской дискуссией о «средних слоях» в зарубежных странах и по­следующим перекодированием ее итогов, распространяется на социологию. В десятилетие институциализации новой дисципли­ны (1960-е) и до конца советского периода ее методологические допущения значительно больше обязаны «идейной работе» про­фессионалов от исторического материализма, особенно в разделе социологической теории86. «Средние слои», чье действительное

83 Помимо детальных раэборов в пособиях с заглавиями класса «Кри­тика буржуазной теории», краткий перечень источников см.: Семе­нов В.С. Указ, соч.; Вебер А. Нового среднего класса [теория] // Фило­софская энциклопедия: в 5 т. / под ред. Ф.В. Константинова. Т. 4. М.: Советская энциклопедия, 1967. Некоторые советские заимствования и дискуссии о «среднем классе» начала 1960-х также рассмотрены в: Шка- ратан О.И., Инясевский С.А. Новый средний класс на Западе // Обще­ственные науки и современность. 2007. № 4. Имена современников, та­ких как «экономист Г. Фон Лилиенштерн», «американский профессор М. Салвадори», «профессор Гарвардского университета Томас Карвер», упомянуты в: Чаплыгин Ю. Миф о «едином среднем классе». Слегка об­новленный краткий список также см.: «Среднего» и «нового среднего класса» теории // Философский энциклопедический словарь. М.: Совет­ская энциклопедия, 1983.

84 Примечательные иллюстрации перевода по умолчанию дают тексты, посвященные представлениям о социальной структуре в «буржуазных теориях». Здесь речь может идти, например, об увеличении числен­ности «“новых средних слоев” — интеллигенции, служащих и научно- технического персонала, которые по условиям жизни все более сбли­жаются с рабочим классом» (Грзал 77., Попов С. Критика современных буржуазных социологических теорий / под общ. ред. Ю.Н. Солодухина. М.: Прогресс, 1976. С. 71). По сути, это никак не проблематизируемый перевод «нового среднего класса» в более легитимную терминологиче­скую форму, подобно тому, как это происходит и в предисловии Ю. Ар­батова к книге Гранта.

85 Философская энциклопедия: в 5 т. Т. 4-5. М.: Советская энциклопе­дия, 1967, 1970.

86 Подробнее об этом см. в гл. VII и VIII наст. изд.

ИЗ

существование в начале 1960-х годов признано официально до­пустимым в других обществах, остаются фигурой умолчания в обществе победившего социализма. Даже при историческом опи­сании роли «средних слоев» в России и СССР авторы предпочи­тают благоразумно ограничиваться 1920-ми годами[154]. Но амбива­лентность понятия в категориальной сетке, которая образована универсалиями «социализма», «борьбы классов» и «революции», несоизмерима с негативной ценностью «среднего класса», чей контекст составляют «вымыслы буржуазных социологов». Как следствие, понятие содержит куда более очевидную опасность для любых проекций на советское общество.

Все это хорошо объясняет существенно более поздние колеба­ния академических авторов при обращении к «среднему классу» в описании послесоветского общества. По свидетельству Влади­мира Пантина, автора статьи 1993 г. о «среднем классе»: «“Сред­ние слои” в [заглавии] моей диссертации появились потому, что термин “средний класс” в Институте сравнительной политоло­гии, где я обсуждал диссертацию, встретил сильное сопротив­ление среди бывших советских марксистов»[155]. Следует помнить, что защита диссертации проходит в 1995 г., через несколько лет после официального исчезновения СССР. На фоне советских пе­рипетий понятийной пары «средних слоев» — «средних классов» ее повторное введение в начале 1990-х годов, которое исходит с периферии академической системы, представляет собой ре­зультат очередного политического разрыва. По сути, это третья история понятия, которая начинается заново.

Вместе с этим во всех догматических хитросплетениях, ко­торые с 1950-х годов позволяют отграничивать «средние слои» как союзников рабочего класса от «среднего класса» как вымыс­ла буржуазных социологов, можно видеть, что использование «средних» в позитивном контексте «союза» и «альянса» с про­

летариатом отмечает полюс новых исследований в истории, эт­нографии, экономике, чаще получая место на страницах канди­датских диссертаций и специализированных научных изданий. Второй тип контекстуального определения «среднего класса», отсылающий к искажению истинной картины борьбы между пролетариатом и буржуазией, привязан к полюсу историческо­го материализма — того типа публичной речи, которому лучше соответствуют докторские диссертации по философии и моно­графии, издаваемые десятками тысяч экземпляров. В этом от­ношении два способа тематизации «средних» изоморфны двум другим, казалось бы, отчетливо синонимическим конструкциям: «гармонически развитой личности» и «коммунистического вос­питания личности», — которым я посвящаю главу IV. При всем созвучии, эта понятийная пара в 1950-1960-х годах точно так же, как и в случае «средних», объективирует оппозицию между реформистски настроенными исследователями и сталинистски ориентированными виртуозами исторического материализма. В случае обеих практических оппозиций, которые образованы конкурирующими контекстами общего базового понятия, речь идет о противостоянии между полюсами нового профессиона­лизма и старой партийной ортодоксии.

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме СРЕДНИЕ-БУРЖУАЗНЫЕ: ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ И СОВЕТСКИЙ СТИГМАТ (1950-1960-е ГОДЫ):

  1. Современные модели объяснения политики
  2. Политические и экономические отношения европейских стран народной демократии с Советским Союзом в 1945—1949 годах
  3. Г. С. Батыгин, И. Ф.Девятко Советское философское сообщество в сороковые годы: Почему был запрещен третий том «Истории философии»?
  4. Третий этап: политическая либерализация и кризис этакратического гендерного порядка
  5. Второй период (1944—конец 1960-х годов)
  6. Спорт, культ и культура тела в современном обществе Заметки к исследованию
  7. ДИДОЙСКАЯ ГРУППА БЕЖТИНЦЫ
  8. ТАБАСАРАНЦЫ
  9. РУССКИЕ
  10. Основные принципы советской военной стратегии в послевоенные годы
  11. § 4. Пересмотр классических традиций в XX в.
  12. НАТАЛЬЯ РОЗИНСКАЯ КАРЛ ПОЛАНЬИ: В ПОИСКАХ СВОБОДЫ
  13. Политическая борьба в Риме в начале 60-х годов I в. до н. э. и завоевания на Востоке
  14. Тема 71 Общественно-политическое развитие СССР в середине 1950-х - начале 1960-х гг
  15. 14.3. Советское общество в годы войны и мира. Кризис и крах советской системы (40-80-е годы) Общая характеристика
  16. Пореформенная экономика Экономическая статистика Ф Основные черты политического строя остались неизменными в 60—70-х годах Ф Крестьянский надел — принудительная собственность
  17. Раздел 3. Возможные сценарии политического и социально-экономического развития России до 2012 года
  18. КРИЗИС БУРЖУАЗНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ экономии И ЕГО ЭТАПЫ
  19. ПЕРЕХОД БУРЖУАЗНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ экономии НА ПОЗИЦИИ АПОЛОГИИ КАПИТАЛИЗМА
  20. § 2. Допетровская Русь в системе исторических представлений советского общества