<<
>>

СТАНОВЛЕНИЕ «ВНЕВЕДОМСТВЕННОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ»: ТЕХНИЧЕСКОЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКОЕ

Если для индивидуального ученого или научной группы про­фессиональный успех в 1990-х годах все более определяется до­ступом к вневедомственным источникам финансирования, то в административной структуре науки успех реформ тесно связан с появлением центров «вневедомственной» и «независимой» на­учной экспертизы, которые успешно замещают прежде единого исполнителя государственной экспертизы — академические институты.

Наиболее известный сегодня пример подобных инстанций — это государственные научные фонды, которые действуют в секторе академической науки (РФФИ и РГНФ). Од­нако хронологически первенство принадлежит не им. Первыми

институциализируются экспертные центры, которые практи­чески фиксируют новый смысл «научно-технического прогрес­са» — проблематичный характер связи между научной полити­кой и государственным управлением. Самые первые попытки такого рода относятся к концу 1980-х и обладают отчетливо вы­раженным компромиссным характером, поскольку все еще тес­но связаны с категориальной системой «научно-технического прогресса». Инновационный фонд при ГКНТ, учрежденный в 1989 г. «для содействия ускоренной разработке и освоению но­вовведений в области науки и техники», предполагает ведение «вневедомственной экспертизы научно-технических проектов». При этом сам Иннофонд остается в подчинении ГКНТ и по ши­рокому ряду полномочий (создание хозрасчетных и совместных предприятий, ведение внешнеэкономической деятельности) во многом сохраняет черты ведомственной модели35. В 1991 г. Ин­нофонд иереучреждается как республиканское ведомство, а уже в конце 1992 г. ликвидируется как «не обеспечивший выполне­ние возложенных на него задач»36.

С 1991 г. можно ожидать появления экспертных центров но­вого типа, которые выступали бы самостоятельными игроками на формирующемся рынке консультационных услуг. В противо­положность этому, инстанции «вневедомственной экспертизы» создаются в первую очередь как подразделения одного или не­скольких «старых» заведений, порой открыто эксплуатирую­щих понятийную контаминацию «независимой государствен­ной экспертизы».

Именно так заявляет о себе Республиканский исследовательский научно-консультационный центр эксперти­зы (РИНКЦЭ), созданный уже в 1991 г. при Госкомитете науки высшей школы РСФСР, в статусе научно-исследовательского института37. Совмещая самоатрибуцию «независимого» и «го-

-,5 Ранее цит. постановление «Об Инновационном фонде при Государ­ственном комитете СССР по науке и технике».

Постановление Правительства Российской Федерации от 5 ноября 1992 г. N» 850 «О ликвидации Республиканского Инновационного фон­да». П. 1.

47 На актуальной версии сайта в презентации Центра (, последний доступ 12.02.2013) сохранилось только понятие «государственной экспертизы»: устранена вторая часть смелой конструкции, атрибуция «независимой», которая присутствова­ла в рекламных буклетах и на сайте еще в начале 2000-х.

сударственного», эти центры действуют и в ведомственном секторе, и на складывающемся рынке консультационных услуг. В том же 1991 г., в двойном подчинении Миннауки и Акаде­мии наук создается Центр исследований и статистики науки (ЦИСН), один из ключевых проводников реформы научной статистики, организации экспертиз по научным приоритетам, составитель справочника российских научных организаций3*. Тогда же в двойном подчинении Миннауки и Минобразова­ния создается (в статусе научно-исследовательского институ­та) междисциплинарный центр ИСТИНА, который предлагает анализ «состояния российской науки», организует семинары по научным приоритетам с участием нескольких ведомств, уча­ствует в подготовке законопроектов о науке, о наукоградах и т.п. В 1993 г. на базе Аналитического центра по проблемам научно- технического и социально-экономического развития при Пре­зидиуме Академии наук (1990) создается (в том же статусе научно-исследовательского института) Аналитический центр по науке и промышленной политике Миннауки (АЦНПП), ко­торый предлагает мониторинг науки и анализ научной полити­ки, участвует в подготовке научного законодательства и разра­ботке научных приоритетов[400] [401].

Вклад этих центров в определение политического режима, на первый взгляд, минимален. Это особенно очевидно при со­поставлении масштабов их деятельности с обширным государ­ственным и коммерческим секторами, где административные решения принимаются без предварительной научной экспер­тизы. Вместе с тем именно они технически и символически переопределяют внутреннее пространство научной политики, сопровождая его перевод из универсального регистра «научно- технического прогресса» и национального планирования в отраслевой. То есть именно через эти своего рода институ­циональные реле, с их компромиссом между ведомственным и рыночным подчинением, прежний государственный режим «научного управления обществом» трансформируется в но­вый режим «рыночной экономики», где научный сектор ста­новится лишь одним из многих и одним из нерентабельных (дотируемых). Области экспертной активности таких центров: приоритетные направления исследований и разработок, оценка научных проектов, подготовка отраслевого научного законода­тельства. Небольшой круг штатных сотрудников в статусе гос­служащих на контрактной основе привлекает индивидуальных экспертов, создает временные экспертные группы, организует разовые мероприятия. Сами штатные сотрудники также высту­пают в роли экспертов на министерских совещаниях, в составе ведомственных рабочих групп, с оценочными докладами в меж­дународных организациях, таких как ОЭСР (АЦНПП, ЦИСН), предоставляют материалы для комитетов Госдумы (ЦИСН) или предлагают публичную экспертизу научной политики в СМИ (ИСТИНА)[402]. По своей организационной структуре эти мало­заметные инстанции ближе всего к неолиберальной модели, которая получает привилегированное место в мире культуры, образования и науки полутора десятилетиями позже[403].

Другой тип экспертного центра, государственные научные фонды, которые изначально учреждаются как самостоятельные ведомства, а не подведомственные организации, наиболее по­следовательно воплощают принцип «независимой экспертизы», в том числе из-за их исходной оппозиции «старым» инстан­циям: «Вся идея [фондов] была придумана, чтобы подорвать бюрократический монополизм учреждений»[404].

Вызванные к жизни деятельностью руководства Миннауки, и в частности, министра Бориса Салтыкова (занимавшего эту должность в 1991-1996 гг.), они представляют собой один из немногих успешных результатов институционального трансфера[405]. В кон­це 1991 г. учреждается Российский фонд технологического развития (РФТР), в начале 1992 г. — Российский фонд фунда­ментальных исследований (РФФИ), в конце 1994 г. от него от­деляется Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ): два последних финансируют научные проекты, которые попадают в категорию «фундаментальных». А в начале 1994 г. создается фонд содействия развитию малых форм предприятий в научно- технической сфере, наряду с РФТР кредитующий реализацию «прикладных» разработок. Изначально РФФИ проектировался как единый и единственный государственный научный фонд, аналог Национального научного фонда США (NSF)44. Конвер­сия отделения гуманитарных наук РФФИ в самостоятельное ве­домство (РГНФ), получившая поддержку министра Салтыкова и официальное признание Миннауки, нарушала первоначаль­ный замысел, но вполне вписывалась в линию либерализации научной политики. Организация эмансипировавшегося РГНФ повторяла отработанную модель РФФИ, а потому позиционные различия между этими двумя фондами в научно-политических дебатах 1990-х годов оставались минимальными45.

Само существование таких инстанций в значительной мере зависит от предприимчивости и связей сотрудников и может быть прервано de jure или de facto, как и целая серия не получив­ших развития институциональных проектов того периода. Вер­нуться к этому моменту тектонического сдвига в понятийной сетке государственного управления и генетического экспери-

из NSF, из американского фонда, начальник отдела грантов... говорит: “...A у вас уже [электронная система] действует?” — “Давно действу­ет.” — “А мы только внедряем у себя!” Это было года три назад. Но зато потом они сразу рванулись вперед... Сразу стали принимать через Ин­тернет. ...Больше того, [российскому представительству] INTAS...

базу- то ставили мы... Потом.., надо им отдать должное, через два года у них был прекрасный свой классификатор» (интервью с сотрудником РФФИ, июнь 2001 г.).

Интервью с сотрудником РФФИ (июнь 2001 г.). Министр науки в 1991-1996 гг. Борис Салтыков указывает, что вместе с единомышленни­ками первый раз подавал в ЦК КПСС предложение о создании фонда, подобного РФФИ, еще в 1983 г. (Салтыков Б. Реформирование россий­ской науки... // Отечественные записки. 2002. № 7. С. 26).

45 Вплоть до 2000 г., когда правительство потребовало от фондов вне­сти изменения в их уставы, что произошло в 2001 г. См.: Алфимов М. Битва на «фондовом» рынке // НГ-Наука. 2000. № 11; Евгений Семенов: «Я подаю в суд» (интервью с А. Вагановым) // НГ-Наука. 2001. № 6.

мента с новыми формами администрирования науки позволяет интервью с одним из свидетелей и участников — сотрудником РФФИ первых лет:

На самом деле, первый конкурс вообще проводился на обще­ственных началах... Не было сотрудников фонда в 1993 г. вооб­ще... Был один председатель — директор-организатор Гончар... Вот в первом году, комната в 2 раза больше этой — у нас угловые такие, большие — там был навален такой штабель посреди ком­наты. Это были заявки. Ничего не было. Сидели люди из — даже не из отдела, а просто по направлениям — и выдергивали свои проекты и растаскивали по своим комнатам... Такие пионерские времена были... То было сладкое время, в общем. Действитель­но страшно увлекательное. Скрепки, карандаши, прочее... Я вот переезжал сюда из Отделения своего, так я со своими столами и стульями и вот с этими шкафчиками перевез еще: я из старых дел своих надергал скрепок два конверта и принес... Какие-то ка­рандаши набрал, еще чего-то набрал. Вот такой бумаги натаскал из Отделения. Ну, не было просто — и все... И все сделали. Но вот люди работали... Пришли, поувольнялись, там, взяли отпуск на три месяца. То есть не насовсем, естественно [поувольнялись], потому что неизвестно, чем закончится. Я, например, со своим директором договорился...

Ну, мне было проще всех. Потому что у меня свои отношения были со всеми. А другие просто оформ­ляли длительный отпуск... И когда конкурс... Мы объявили его в ноябре, конкурс закончился в марте, по-моему, и первые люди были зачислены лишь в мае месяце. То есть они все отработали... не состоя в штате[406].

Несмотря на экспериментальный поначалу статус, научные фонды получают отдельную строку в расходной части государ­ственного бюджета и закрепляются в структуре государствен­ной администрации. В конце 1990-х годов лишь через РФФИ распределяется 6% государственного научного бюджета[407]. Это­му способствует тот факт, что вместе с административными и финансовыми полномочиями научные фонды получают узко­очерченную сферу компетенции. Тщательный государственный контроль за их действиями, в частности систематические про­верки Счетной палаты, в некотором смысле не позволяет делать «ничего, кроме главного», т.е. принуждает их к поддержанию формализованных процедур экспертизы и финансирования научных проектов, одновременно не допуская выхода этих ин­станций на рынок коммерческих услуг48. В противоположность указанным выше ведомственным центрам «независимой экс­пертизы», которые, парадоксально для их статуса, выступают также агентами рынка коммерческих услуг.

Конкурсное и проектное финансирование, в противовес ве­домственному «базовому», и трехуровневая техническая экс­пертиза заявок становятся неразрывно процедурным и идей­ным определением позиции научных фондов в пространстве государственной политики. Именно оно характеризует пози­цию руководства фондов по целому ряду ключевых «проблем» государственной научной политики: бюджетных расходов на научные исследования, научных приоритетов и т.д. Основопо­лагающая институциональная коллизия в треугольнике Акаде­мия наук — государственные научные фонды — Министерство науки на протяжении 1990-х годов оформляется, таким обра­зом, не в политической, а в технической понятийной оппози­ции «конкурсной — ведомственной» организации и финанси­рования исследований. Схожая коллизия выстраивается вокруг понятия «приоритеты». Если в рамках министерской модели формирование приоритетных направлений выступает залогом эффективности затрат (их окупаемости), то для РФФИ и РГНФ, которые финансируют научные исследования, принципиально не рассчитанные на экономический эффект, задание приорите­тов противоречит самому режиму их работы. В противополож­ность Министерству, фонды опираются на доктрину поддержки центров «научного совершенства», или «внутренних приорите­тов» науки, т.е. финансирования уже сформировавшихся про- [408] ектов, школ и ученых-19. Эта доктрина, отвечающая организаци­онной модели научных фондов, вступает в прямой конфликт со стремлением министерства унифицировать организацию на­уки, которое критикует фонды за неэффективное расходование средств50.

В столь хрупком и напряженном балансе сил именно РФФИ, административно наиболее весомый из фондов, отчетливо де­монстрирует отсутствие явных идеологических расхождений со «старыми» ведомствами и господствующими принципами ведомственной доктрины: «РФФИ — эффективный инструмент государства на ниве науки», «РАН и РФФИ — разными путя­ми к общей цели», «Как создать спрос на знания?», «Не гран­том единым»51. Вместе с тем поскольку прямая идеологическая конфронтация научных фондов Академии наук или Миннауки угрожает их институциональной автономии, особую роль при­обретает демонстрация технического совершенства конкурс­ной грантовой системы52. Следует заметить, что целый ряд

4’ Апфимов М.В., Цыганов С.А. От научной идеи до практического ре­зультата. М.: Янус-К, 2000. С. 11-12; Семенов Е.В. Явь и грезы россий­ской науки. М.: Наука, 1996. С. 93-94.

50 Подробнее об институциональной коллизии вокруг научных прио­ритетов, см.: Бикбов А. Государство в научной проекции // Отечествен­ные записки. 2002. № 7.

51 Заглавия статей Михаила Алфимова, директора РФФИ в 1997- 2001 гг..

52 Систематические публикации руководства РФФИ, посвященные его эффективной работе, нередко включают численные данные и сопостав­ления, доказывающие эффективность этой модели организации науч­ных разработок и финансирования. См., напр.: Алфимов М.В. РФФИ и наука: опыт первых пяти лет // Поиск. 1997. № 25; Минин В.А. Конкурс­ная деятельность РФФИ за 5 лет — организация, методика, результаты // Поиск. 1997. № 25; Алфимов М.В. РАН и РФФИ — разными путями к общей цели // НГ-Наука. 1999. № 2; Алфимов М., Минин В. Страна на­уки — РФФИ: о природе, структуре и особенностях функционирования системы // Поиск. 1999. № 41,44 (большинство статей, выполняющих од­новременно аналитические и пропагандистские функции, дублируются в СМИ и в «Вестнике РФФИ»). Помимо указанных статей, на протяже­нии 1990-х годов в газете «Поиск» появляются многочисленные публи­кации сотрудников Фонда, разъясняющие экспертную процедуру, прин­ципы выделения гранта, правила оформления заявок и т.п. От стратегии, реализуемой РГНФ, РФФИ в 1990-х — начале 2000-х годов отличает не только более активное медийное присутствие, но и поддержка регуляр­но обновляемого сайта, который служит одним из принципиальных ин­струментов самопрезентации Фонда и его успешной работы.

инструментов экспертизы, используемых в РФФИ, таких как классификатор научных направлений, формы анкет и заявок, процедура обработки экспертных оценок, действительно гене­тически связан со «старыми» институциями. Первые версии этих инструментов предварительно отработаны к моменту основания фонда одним из его организаторов в программах Президиума Академии наук и ГКНТ[409]. Предшествующие этапы профессиональной карьеры административных сотрудников научных фондов также связывают их с Академией наук, откуда фонды рекрутируют и значительную часть своего экспертного корпуса. Это становится еще одним фактором, объясняющим, почему в тех же многочисленных статьях, подписанных руко­водством фонда, аргументы, не задевающие «старых» ведомств напрямую, подчеркнуто сосредоточены на таком «частном» тех­ническом пункте, как конкурсная организация государственной поддержки науки.

Принцип, который обеспечивает «современность» модели фондов, во многом отвечает веберовскому определению идеаль­ной бюрократии: рациональная схема и формальный характер оценки проектов, подаваемых на конкурс, привлечение «неза­висимых экспертов» (исследователей) той же дисциплинарной компетентности, что и авторы проектов. Отличие от подведом­ственных инстанций «независимой экспертизы» состоит здесь в том, что штатные сотрудники фондов не участвуют непосред­ственно в процедуре оценки проектов, а сама процедура отчет­ливо формализована. Подобное технинеское-как-политическое отличие научных фондов от «старых» институций представляет собой одну из основных линий напряжения в борьбе за опреде­ление оптимальной модели научной организации и, как след­ствие, самой категории «наука». Несмотря на умиротворяющую тактику фондов, эти отличия служат поводом для регулярных попыток распустить их или превратить в подведомственные Миннауке учреждения, которым они с успехом противостоят до начала 2000-х годов[410]. Частью этой борьбы являются не ути­хающие в 1990-е дебаты вокруг обоснованности модели науки, реализуемой фондами, а также вокруг отдельных принципов их функционирования: анонимности экспертизы, отказа коммен­тировать решения о непредоставлении гранта, (беспристраст­ности экспертных оценок и ряда подобных.

В целом же наиболее острая борьба в пространстве научной политики смещается в 1990-х годах от политических и цивили­зационных универсалий, которые ранее связывали «науку» с кардинальными характеристиками самого социалистического режима, к понятиям административным и техническим, что объективирует утрату категорией «наука» универсального по­литического измерения и закрепление за ней лишь отрасле­вых смыслов. Точно так же теряют в масштабах эмпирические референты нового вокабуляра научной политики: институ­циональный демонтаж масштабного альянса Академии наук — ГКНТ — Госплана как единой экспертной и плановой структуры «управления научно-техническим прогрессом» оставляет место разрозненным экспертным инстанциям, вступающим друг с другом не только в ведомственную, но и в публичную конкурен­цию за внутриотраслевое определение научной организации[411].

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме СТАНОВЛЕНИЕ «ВНЕВЕДОМСТВЕННОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ»: ТЕХНИЧЕСКОЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКОЕ:

  1. 8.4. Демократия как политический режим
  2. ИСЛАМСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ
  3. Партии как политический институт
  4. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ СУБПРОЦЕСС
  5. 1.8.4. Нация как политическая сила
  6. § 1. Становление возрастной (детской) психологии как самостоятельной области психологической науки
  7. Государственные преступления в XVIII веке
  8. Дементьева В.В.. Римское республиканское междуцарствие как политический институт. М.: Инфо-Медиа. — 137 с., 1998
  9. Шмидт С.О.. Становление Российского самодержавства (Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного) М.: Мысль. - 350 с., 1973
  10. В. В. КОРОТЕЕВА РОДЖЕРС БРУБЕЙКЕР: НАЦИОНАЛЬНОСТЬ КАК "ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛЕ”
  11. НОРМА КАК ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО
  12. § 2. Криминалистическая экспертиза оружия и следов его применения как важнейшая процессуальная форма использования специальных знаний
  13. Глава XIII. Афинская демократия и спартанская олигархия как политические систем
  14. Афинская демократия как политическая система
  15. 17.3.6. Нация как политическая общность
  16. 1. Повышение роли государства как политического фактора безопасности и социально-экономического развития
  17. § 3. Становление и развитие коммуникативной традиции философского исследования социально-политического взаимодействия: от античности к модерну
  18. УДК 339.138 Гоношилина И.Г. (Ульяновск, Ульяновский государственный технический университет) СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ*
  19. Построение гражданского общества и правового государства как политическая детерминанта этноменталитета.