<<
>>

ТРЕТЬЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНАЯ СИЛА «БЕСКЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА» (1970-1980-е ГОДЫ)

В отличие от 1930-х и даже 1950-х годов, 1970-е — период оформ­ления проекта социальной однородности советского общества, который сменяет риторики, плотно пронизанные семантикой классового противостояния.

По мере институциализации таких дисциплинарных разделов, как количественная социология и системные исследования, тексты, проблематизирующие капита­листический строй, выделяются в самостоятельный жанровый корпус. Утверждение новых дисциплин в разделении интеллек­туального труда ведет ко все более отчетливой кристаллизации советского общества как реальности per se. Такому академиче­ски заданному обособлению социальной реальности предше­ствует политический разрыв с ранними моделями публичной речи. На рубеже 1950-х и 1960-х годов коррекции подвергается международное определение советского проекта, сформулиро­ванное в 1920-1930-х годах: социализм признан утвердившим­

ся «в рамках всего мирового социалистического содружества». Это означает его международную демилитаризацию — перевод в рамки «мирного сосуществования» и экономического состя­зания с прежним непримиримым врагом, капиталистическим миром[156]. Синхронные сдвиги во внутриполитической риторике определяются прежде всего кардинальным исключением из нее внутренних врагов, что позволяет провозгласить «развернутое строительство коммунизма по всему широкому фронту великих работ»[157]. На деле эти сдвиги целиком меняют формулу режима. Ключевое место в оформлении проекта социализма занимают риторические и понятийные конструкции, которые не просто указывают на доктринальные расхождения с 1930-ми годами. Они объективируют иное переживание времени режима. Для позднесоветской официальной и академической речи харак­терны — если пользоваться грамматической аналогией — кон­струкции совершенного времени. Построение нового режима, создание нового общества и человека объявлены завершенны­ми, внутренний классовый антагонизм преодоленным, совет­ский строй получает новое официальное (само)обозначение «развитого» или «зрелого социализма», а «советский народ» провозглашен «новой исторической общностью»[158].

Эти тезисы, многократно воспроизведенные корпусом докт­ринальных комментаторов на протяжении десятилетия, оконча­тельно закрепляются в Конституции 1977 г.

Ее текст утверждает существование новой интернациональной советской (т.е. граж­данской) нации, которая гарантирована развитием социализма уже не в перманентной борьбе с опасными врагами и «пережит­ками» прежнего порядка, а «на своей собственной основе»[159]. В развернутом виде эта формула существенно дополняет, если не отрицает более раннюю классовую декларацию СССР как «со­циалистического государства рабочих и крестьян»[160]. В отличие от Конституции 1936 г., в Конституцию 1977 г. вместе с двумя номинальными классами вводится «народная интеллигенция», и все вместе они образуют «нерушимый союз»[161]. Конституцион­ное признание третьего равноправного и производящего па­ракласса предлагает радикальную замену бинарной социальной структуры воинствующего социализма.

Помимо прочего, такое признание сопровождается присвое­нием Коммунистической партии новой функции: теперь она не просто «руководит и направляет», но «придает планомерный научно обоснованный характер его [советского народа] борь­бе за победу коммунизма» (ст. 6). В следующих главах книги я показываю, что появление подобных формул в Конституции не случайно и совпадает по времени с превращением научных институций в экспертный аппарат государственного управле­ния[162]. Рост символической ценности категории «интеллиген­ция», одновременно с ростом позиции Академии наук в госу­дарственных иерархиях, дает ключ к более ясному прочтению понятийной сетки позднесоветского социализма. Вместе с це­

лым рядом сопутствующих изменений эти сдвиги не отменяют риторику классовой борьбы окончательно, но растворяют их в понятийном строе «научного управления» — управления обще­ством и «научно-техническим прогрессом», — которому посвя­щена отдельная VI глава настоящей книги.

Если «интеллигенция, или служащие» выступают струк­турной основой «однородности», то в более высоком регистре внутриполитического высказывания формула «новой истори­ческой общности» резюмирует переход от общества антаго­нистических классов к почти бесклассовому «народу»96.

Чтобы оценить масштаб произошедшего семантического поворота, будет полезно отвлечься от корпуса официальной речи и об­ратиться к примеру, лежащему по ту сторону утверждаемой в этой речи доктрины. Текст Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной сво­боде» (I968)97 принадлежит к числу первых неподцензурных политических манифестов позднесоветского периода, опубли­кованных за рубежом9*. Фрагменты, легшие в основу брошюры, исходно предназначены для печати в официальных СМИ, но от­вергнуты цензурой. Переработанный и дополненный текст рас­пространяется уже как самиздат. В силу такого двойного статуса документа особенно интересно представление в нем вопроса о социальной структуре советского общества. На деле единствен­ной новацией по отношению к трехчастной схеме, которую мы можем обнаружить в тексте, выступает лапидарное упомина­ние (в сноске) «особого класса — бюрократической “номен­клатурной” элиты» из зарубежных публикаций, в существова-

м «(Развитое социалистическое общество] — это общество зрелых со­циалистических общественных отношений, в котором на основе сбли­жения всех классов и социальных слоев, юридического и фактического равенства всех наций и народностей, их братского сотрудничества сло­жилась новая историческая общность людей — советский народ» (Кон­ституция СССР (1977), Преамбула).

97 Электронная версия текста: (последний доступ 23.11.2013).

Со всеми возможными оговорками, подобные тексты можно ква­лифицировать как оппозиционные, имея в виду не намерение авторов немедленно участвовать в парламентском состязании, но их желание влиять на политический курс страны с альтернативной программой, посредством не санкционированного политическим руководством экс­пертного и публичного высказывания.

нии которого автор признает «непонятную... долю истины». В остальном текст отсылает к ортодоксальным категориям «ра­бочих», «крестьянства» и «интеллигенции», противопоставляет свободную мысль «мещанству» и вводит тезис о схождении со­циальных противоположностей: «Можно сказать, что наиболее прогрессивная, интернациональная и самоотверженная часть интеллигенции по существу является частью рабочего класса, а передовая, образованная и интернациональная, наиболее дале­кая от мещанства часть рабочего класса является одновременно частью интеллигенции»99.

Оценить сходство социальной структуры из текста Сахаро­ва с официально санкционированной типологией позволяет множество текстов, посвященных теме «социальной однород­ности». Я воспользуюсь только одним примером, более позд­ней социологической статьей (1979), которая иллюстрирует социальное сближение рабочих и интеллигенции. Сравнение позволяет убедиться, что оба высказывания выстраиваются на сходных допущениях стирания классовых границ: «В цент­ральной части [схематичной] шкалы займут место погранич­ные слои рабочего класса (рабочие-интеллигенты) и интелли­генции (интеллигенты-рабочие), в труде которых сочетаются непосредственное воздействие на предмет труда и сложная умственная деятельность. Эти слои в социалистическом об­ществе характеризуют частное слияние рабочего класса с интеллигенцией»100. Специфика второго текста состоит в том, что он служит целям публичной демонстрации на междуна­родной сцене преимуществ социалистического образа жизни, т.е. расположен на жанровом полюсе, противоположном саха- ровской брошюре.

” Обращение к социальным категориям «зрелого социализма», поня­тию «научно-технического прогресса» в его цивилизующем значении, а также ряд иных понятий и смысловых операций делают текст доста­точно созвучным официальной доктрине, чтобы автор адресовал его очередную версию высшему политическому руководству (Сахаров А.Д. Воспоминания: в 2 т. Т. 2. М.: Права человека, 1996. Гл. 2).

100 Филиппов Ф.Р., Колбановский В.В. Социальное развитие рабоче­го класса и интеллигенции в СССР // Информационный бюллетень 1979. XVI проблемная комиссия. Эволюция социальной структуры социалистического общества. Социальное планирование и прогно­зирование. Варшава: Институт философии и социологии ПАН, 1981. С. 123.

Ограничивается ли сдвиг в понятийной сетке официальной риторики и социальных наук прибавлением третьего элемента к прежде бинарной классовой структуре и их номинальным слия­нием? Если нет, к каким структурным следствиям ведет появле­ние в центре этой сетки понятия «однородность», усиленного «научным управлением»? Вероятно, одним из наиболее замет­ных и важных эффектов становится тенденция, прямо проти­воположная слиянию классов до неразличимости: насыщение словаря публичного высказывания дифференцированными техническими категориями, отражающими разнообразие со­циальных позиций.

В ходе экспертной и исследовательской ра­боты, выполняемой преимущественно в рамках недавно учреж­денных дисциплин, математической экономики и «конкретных социологических исследований», два с половиной официально признанных класса советского общества: доктринальные рабо­чие, колхозное крестьянство и прослойка советской интелли­генции, или служащих, — переводятся в технические (в первую очередь, отраслевые) группы на основе показателей распределе­ния доходов, обеспеченности жильем, уровня образования и т.д. В результате в публичный оборот вводятся весьма тонкие со­циальные деления, вплоть до разбиения отдельными авторами социопрофессиональных категорий на дробные учетные под­группы: «инженеры-исследователи», «инженеры-технологи», «инженеры-эксплуатационники», «инженеры-руководители» и т.д.[163]

Детализация и возможность научного учета, как следствие введения неполитических параметров в социальную структуру, отвечает требованиям научного обеспечения режима социализ­ма. Но этим мотивы и последствия введения технических типо­логий не ограничиваются. Новые модели советского общества принципиально совместимы с параметрами описания социаль­ной структуры «буржуазного общества» и призваны политиче­ски обосновывать преимущества социализма на универсальном языке международных сравнений[164]. Конечно, у частичной за­мены политических классовых типологий техническими со- циопрофессиональнымиш имеются существенные ограничения. Прежде всего использование технических признаков социаль­ной структуры сопровождается жесткой доктринальной крити кой как «теорий среднего класса», о которой я упоминал ранее, так и понятий из того же смыслового кластера: «социальной стратификации» и «социальной мобильности». Один из ран­них авторов переводит «социальную стратификацию» с явно негативной коннотацией — как «социальное расчленение»10,1. Тем самым даже терминологически здесь заявлена дистанция, отделяющая «буржуазные измышления» от «подлинных» раз­личий и возможностей, свойственных социалистическому обществу.

Однако для целей исследования эти понятия вскоре адаптируются в более нейтральном терминологическом пере­воде. «Мобильность» приобретает у советских социологов тер­минологическую форму «перемещений» и «подвижности». Тер­минологическими эквивалентами «стратификации» становятся «социальный состав» и «социальная структура». Низкая симво­лическая ценность закреплена за понятиями в их исходной тер­минологической форме вплоть до конца 1980-х годов. Термин «социальная стратификация», который сегодня совершенно естественно вписан в академическую и экспертную речь, нор­мализован лишь в начале 1990-х[165] [166] [167], по всем признакам, встречая меньшее сопротивление, нежели «средний класс».

Следует отметить, что социопрофессиональные типологии, которые в рамках риторики «однородности» размывают отчет­ливые классовые деления, наиболее последовательно вводятся на узконаучном полюсе исследовательской литературы. Для экспертной (и далеко не всегда публичной) и, тем более, для доктринальной презентации разработок перед лицом государ­ственной администрации социологи и экономисты прибегают к официальным понятиям-посредникам, при помощи кото­рых совершают обратный перевод социопрофессиональных делений в классовые. Такую роль выполняют две кардиналь­ных оппозиции: во-первых, «ручного и умственного труда», во-вторых, «города и деревни»[168]. Именно они функционируют как маркеры классовых различий при социализме. Оперируя статистическими показателями «частичного слияния рабочего класса с интеллигенцией»[169] или «индустриализации сельскохо­зяйственного труда» как доказательствами проектного движе­ния к бесклассовому обществу[170], экспертная и публичная речь «социальной однородности» выстраивается в форме апологии снижающегося разрыва между этими полюсами. Итогом опе­раций двойного перевода становятся, на первый взгляд, бес­содержательные формулы, подобные этой: «С установлением политической власти рабочего класса социальная функция об­разования... направляется на преодоление классовых различий и достижение социальной однородности обществ»,П9.

В целом представление социальной структуры периода «со­циальной однородности» содержит по меньшей мере три взаи­мосвязанные и отчасти взаимопереводимые понятийные ти­пологии. Во-первых, это наделенная высшей доктринальной легитимностью трехчленная модель «рабочие — крестьян­ство — служащие (интеллигенция)», которую мы обнаружива­ем на переднем плане официальных выступлений, в корневых рубрикаторах и теоретическом оформлении академической и экспертной речи. Во-вторых, это социопрофессиональные ти­пологии на полюсе описательной статистики и административ­ной экспертизы, которые, в зависимости от прагматики, могут ограничиваться обширными отраслевыми распределениями в статистических справочниках, например числом работников в промышленности, сельском хозяйстве, транспорте, строитель­стве, торговле и т.д.[171] [172], или дифференцировать каждую отрасль по характеру труда, к примеру, выделяя «рабочих», «инженерно- технических работников» и «служащих» в промышленности[173]. В-третьих, это исследовательские типологии, основанные на комбинации показателей: профессиональной принадлежности, полученного образования, наличия руководящих функций, — которые позволяют различать, например, «учителей», «инжене­ров», «работников сферы обслуживания», «квалифицирован­ных рабочих-машиностроителей» и т.д.[174] Типологии третьего типа выстраиваются с учетом их возможного перевода на язык классовых различий (в первую очередь в бинарных терминах «город и деревня», «ручной и умственный труд»), однако оче­видно, не в меньшей степени они обязаны языку международ­ных, в частности американских, социологических классифика­ций. Третий тип полнее прочих согласуется с введением третьей социальной силы в официальное представление социальной структуры СССР. Чаще и детальнее он кодирует внутренние де­ления паракласса «интеллигенции, или специалистов», нежели двух других классов. Ту же характеристику словаря социаль­ных различий позднесоветского периода можно передать иначе. Следуя за методологическим сдвигом от классовых типологий к социопрофессиональным, который в 1960-1980-е годы характе­рен для международных социальных наук в целом и совпадает с ростом числа исследований, советские авторы оперируют па- раклассовыми подкатегориями «бесклассового общества»: «ин­теллигенции» и «служащих» — там, где в ряде международных публикаций в подобных случаях вводится деполитизированная терминология «среднего класса».

<< | >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме ТРЕТЬЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНАЯ СИЛА «БЕСКЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА» (1970-1980-е ГОДЫ):

  1. ПОДТЕМА. СОЦИАЛИЗМ —ПЕРВАЯ ФАЗА КОММУНИСТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА