<<
>>

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ СДВИГ: ОТ «НАУКИ НА СЛУЖБЕ ПРАКТИКИ» — К «НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОМУ ПРОГРЕССУ»

Как явствует из сказанного ранее, превращение Гостехники (ГКНТ) из сугубо технического ведомства в научно-техническое происходит в рамках обширной смены политических класси­фикаций — трансформации всей категориальной сетки поли­тического режима и государственной администрации.

Данные социальной истории советских понятий свидетельствуют об од­новременном протекании в ключевые периоды 1930-х, 1960-х и 1990-х годов множества отраслевых семантических «мутаций», которые ставят под вопрос ценность и иерархические позиции связанных между собой понятий-посредников универсалии «социализм». Суть необъявленной революции в поле научной политики по мере его становления в 1960-е годы как обособлен­ной сферы государственного управления — в нейтрализации принципа партийности науки (1920-1930-е) за счет признания собственной ценности науки и техники в рамках новой, все более ориентированной на «личность» телеологии народного благосостояния, а также внешнеполитического курса на мир­ное состязание между странами с различным общественным устройством[355].

Официальное назначение науки в системе общественных производств покидает узкие рамки создания и использования промышленного оборудования, которые образуют понятийную сетку начального периода административных реформ на рубе­же 1950-1960-х[356]. Исходная формула согласуется со сталинским

«основным законом социализма», заявленным в 1952 г. и букваль­но воспроизведенным в Программе КПСС 1961 г. в качестве «цели социализма»: «Обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребно­стей всего общества путем непрерывного роста и совершен­ствования социалистического производства на базе высшей техники»36. В противовес этой формуле к середине 1960-х го­дов официальное определение науки и техники приобретает все более выраженный цивилизационный характер, вводя его в семантическое ядро социализма: научно-технические новше­ства, как «непосредственная производительная сила», обретают место в основании социального порядка.

Наука по-прежнему подчинена принципу общественной пользы и служит победе социалистического строя в мировом соревновании. Эта по­беда, однако, зависит уже не только от прогресса политически нейтральной техники, но и от облагораживающей интеграции научных знаний и самой науки в общественное устройство. Благодаря этому советский политический режим приобретает новое качество, сближающее его с европейским «государством благоденствия», в той мере, в какой успех обоих обеспечивается не простым ростом экономических показателей, но всеобщим научным просвещением, так необходимым для осведомленного согласия управляемых37.

Так, если в 1959 или в 1962 гг. при характеристике отдельных предприятий «научно-технический прогресс» определяется как усовершенствование машин, введение новой техники и ускоре-

1959-1965 гг. / под общ. ред. Ю.Е. Максарева. М.: Госпланиздат, 1960. Здесь «технический прогресс» все еще определяется через усовершен­ствование техники (см. «Предисловие»), что объективирует позицию ведомства, локализованного на полюсе производства, а не академиче­ской науки.

16 Сталин КВ. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Гос- политиздат, 1952. С. 8. Воспроизведение этой формулы в последующих редакциях можно проследить по тексту Конституции 1977 г.: «Высшая цель общественного производства при социализме — наиболее полное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей лю­дей» (ст. 15).

37 Одну из объемных иллюстраций смены риторики предоставляют сборники официальных документов: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 9, 10. М.: Политиздат, 1972; 1986.

ние темпов производства38, то в 1969 г. технический контекст уже явственно нагружен цивилизационными мотивами соци­ального прогресса: «Иркутский обком партии... проводит... ра­боту по мобилизации трудящихся на ускорение технического прогресса и повышение эффективности общественного произ­водства. На отдельных предприятиях достигнут высокий уро­вень технической оснащенности, культуры и организации про­изводства, освоен выпуск технически совершенных изделий»34.

Подобных примеров множество. «Усовершенствование техни­ки» покидает прежние границы, образуя новые связи с «куль­турой производства» и «совершенством изделий»: при социа­лизме нейтральная наука-техника оптимизирует социальные отношения. Этот сдвиг отражается в разнообразии контекстов категории «научно-технического прогресса» и в риторике «на­учного управления обществом», эксплуатация которой с конца 1960-х до середины 1980-х годов сопровождается неизменным ростом библиографического списка40.

Датировать категориальный сдвиг можно и по партийным программным заявлениям, хотя поначалу он представлен здесь в менее отчетливой форме. В одном из официальных выступлений 1964 г., в разделе, посвященном научно-техническому прогрес­су, можно обнаружить следующее высказывание: «Воздействие науки на производство и влияние ее на все стороны жизни на­рода неизмеримо возрастают»41. Между тем в упомянутой Про­грамме КПСС 1961 г., гораздо менее новаторской в ее понятий­ном измерении, «научно-технический прогресс» по-прежнему определяется через «проектирование новых технических средств и освоение их в производстве», «технические усовершенствова-

м КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1956-1960. Т. 9. М.: Политиздат, 1986. С. 438-443; Там же. С. 380; а также: Технический прогресс в СССР, 1959-1965 гг.

39 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1969-1971. Т. 10. М.: Политиздат, 1972. С. 92.

40 Примеры заглавий, вписывающихся в эту тенденцию, предложены в начале главы.

41 О государственном плане развития народного хозяйства СССР на 1965 год. Доклад А.Н. Косыгина на пятой сессии Верховного Совета СССР... С. 702. Примечательно, что это выступление принадлежит Ко­сыгину: именно он вводит при правительстве институт академических экспертов, участвующих в разработке программы экономических ре­форм.

ния», «развитие производительных сил», «совершенствование технологий»[357].

Более плотный семантический поиск, вероятно, позволит локализовать этот сдвиг с еще большей точностью. Од­нако для наших целей вполне достаточно найденного интервала. Смысловой разрыв в определении науки и ее переопределение в качестве цивилизационного фактора социализма можно датиро­вать хронологическим отрезком 1961-1964 гг.

Еще одной, возможно, даже более наглядной иллюстрацией той же динамики служит возвращение науке ее собственной эти­ческой ценности вместе с ценностью социальной — впервые по­сле победы принципа партийности знания, который в 1930-е годы декларативно подчиняет науку требованиям партийной морали и дисциплины. Так, публично отвечая на вопросы газеты по геме «Наука и нравственность» в 1967 г., академик Александр Алек­сандров утверждает, что критерии точных и естественных наук «являются одновременно нормами нравственности»[358]. Апология нравственности науки, предложенная академиком, так же пока­зательна, как сама постановка вопроса редакцией: «В каком от­ношении находятся между собой рост знаний и моральные фак­торы?» Как и в случае «личности», чья свобода в тот же период уравновешивает обременительное господство «коллектива», во­прос редакции публично провозглашает возможность паритет­ных отношений «науки» с «моралью». По сути, это иллюстрация скрытого разрыва с безусловностью классового и партийного подхода, который освобождает место для науки и техники как обособленной — и амбивалентной — социальной силы.

Возросшая неопределенность связей между партийностью (моралью) и политически нейтральным знанием (наукой) от­ражается в ближайшем контексте понятий одновременно с контекстуальными смещениями, которые сопровождают из­менения смысла и ценности других ключевых универсалий со­ветского режима, таких как «личность», «гуманизм», «право», чья социальная история прослеживается в двух предыдущих главах. В конечном счете вал литературы о социальных по­следствиях научно-технического прогресса, публикуемый с конца 1960-х годов официальными обществоведами, вызван

необходимостью урегулировать новый скачок в неопределенно­сти отношений между базовыми политическими категориями.

Доктринальное определение науки в роли цивилизационного фактора, выкованное в течение ряда последующих лет, задей­ствует в новых отношениях не только природу, преобразуемую по мере развития естественных наук. Оно настаивает на воз­можности «управления всеми общественными процессами», в стороне от которого не могут оставаться социальные дисцип­лины. Характеризуя науку в роли цивилизационного начала, уместно вспомнить приведенную ранее общую формулу, при­надлежащую одному из идеологических виртуозов того перио­да: «[Наука] не только изменила характер производственных процессов, но и оказывает все возрастающее влияние на совер­шенствование общественных отношений людей»[359].

Вполне возможно, что своей исключительной политической ценностью категория «наука» была исходно обязана эйфориче­ским правительственным прогнозам, которые основывались на быстром (и нередко завышенном в официальной отчетности) росте экономических показателей второй половины 1950-х го­дов[360]. Но даже если первоначально это и было иллюзией, таковая становится основой для масштабной трансформации режима, ведущей далеко за рамки отраслевой организации науки и офи­циальных риторических упражнений по торжественным случа­ям. Иллюзия превращается в illusio — практическое коллектив­ное верование, которое Пьер Бурдье назвал главным интересом в игре, обеспечивающим ее продолжение[361]. «Онаучивание» офи­циальной формулы социализма, наряду с ее смещением в сто­рону «личности», наделенной «правами», «потребностями» и даже «вкусами», получает выражение в обновлении партийных и академических структур — создании аппарата академической экспертизы административных решений. Эти же изменения от­ражаются в частичной внутренней эмансипации науки, смяг­

чив императивы «практической целесообразности» и заново легитимировав ее интернациональную ориентацию.

В целом признание цивилизационной роли науки как в гар­моническом ключе («совершенствование отношений»), так и в агоническом, т.е.

в мирном экономическом состязании со­циалистического государства с промышленно развитым За­падом, становится решающим для частичной победы автоно­мистских научных позиций над партийно ориентированными и изоляционистскими[362]. Требование идеологической чистоты, сопровождающее международную изоляцию советских иссле­дователей в сталинский период[363], в 1960-х годах сменяется рефе­рентной фигурой передовой (западной) науки и официальной переоценкой значения международных научных контактов[364].

Нужно отметить, что вера в потенциал науки, которая спо­собствовала интернационализации всего советского режима, не становится исключительно советским феноменом. В тот же период или даже немногим ранее мы без труда обнаруживаем мировые аналоги, масштаб которых превращает illusio науки в Zeitgeist. В символических системах политических режимов, которые в 1950-1980-х годах находятся в состязательных отно­шениях с Советским Союзом, также заметны рост символиче­ской ценности «прогресса» и интеграция науки в националь­ную экономику и международные обмены. В этом отношении особенно показателен случай Франции позднего голлистско- го периода (1958-1968), в силу политической централизации сближающейся по ряду признаков с СССР. Среди прочего в это сближение вовлечен смысл науки как одной из основ «величия

Франции»50 и «национальной независимости» страны, прежде всего по отношению к США51. В 1953 г. будущий глава правитель­ства Пьер Мендес Франс объявляет исследования национальным приоритетом5*. Сама категория «научно-технический прогресс», хотя и не так широко, как впоследствии в СССР, используется во французском ведомст венном обороте, куда попадает из междуна­родного уже в середине 1950-х годов55. В конце 1950-х Франция и Россия разово обмениваются административно-экспертными де­легациями, цель которых — взаимное ознакомление с практиками научного прогнозирования и предвидения54. В 1958 г. во Франции создается специализированный орган, Общее представительство (delegation gen^rale) научных и технических исследований, кото­рому предписывается координация и планирование научных ис­следований. Тогда же начинает вестись статистика бюджетных расходов на исследования и разработки (в соответствии с реко­мендациями ОЭСР). А с 1961 г. публикуются программы «согласо­ванных действий» научной политики в разных секторах55.

Таким образом, иллюзия производительной роли науки, вклю­ченная в определение социализма, оказывается действенной вдвойне, будучи подкреплена эмпирически не только националь­ным, но и международным балансом сил. Она сохраняет акту­альность вплоть до конца 1980-х, скрепленная альянсом ГКНТ и Академии наук, этой опорой планомерного, предсказуемого и не сулящего никаких катаклизмов развития советского общества.

м Сведения из интервью с одним из сотрудников Общего представи­тельства но исследованиям Комиссариата планирования в 1962-1969 гг., взятого совместно с Яном Даре в январе 2003 г. (Париж).

51 Gilpin R. France in the Age of the Scientific State. Princeton: Princeton University Press, 1968. P. 3-17.

si Chatriol A., Duclert V. Introduction. Un module politique Mendes France- deGaulle interrogl// begouvernement dc la recherche. Histoire dun engage­ment politique, de Pierre Mendis France au gёnёгal de Gaulle (1953-1969) / sous la dir. d'A. Chatriot, V. Duclert. P.: La D6couverte, 2006.

5J Один из первых сборников, посвященных этой теме, — представи­тельское издание трудов международной конференции: Мётопа! du Congrts international du progris scientifique et technique. P.: Imprimerie Nationale, 1954.

54 Указанное интервью с членом Общего представительства по иссле­дованиям (Франция). В 1970 г. подобная встреча повторяется.

55 Le Progr£s scientifique. Programmes d'actions concedes. P.: La Docu­mentation fran^aisc, 1961-1981.

VI.
<< | >>

Еще по теме ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ СДВИГ: ОТ «НАУКИ НА СЛУЖБЕ ПРАКТИКИ» — К «НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОМУ ПРОГРЕССУ»:

  1. Финк Э. - СМ. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ
  2. 3.2. Американская версия политической социализации: поиски новых подходов
  3. Психологические аспекты
  4. 5.1. История Права в призме духовной эволюции России и Запада
  5. Российская модернизация в контексте глобализации. Прогноз и перспективы