>>

Введение. Метод исторической социологии понятий

настало время прояснить понятия. Означающие их слова ясны или кажутся таковыми. Проблема заключается не в семантике, а в центрах силы, отношения между которыми име­ют учредительный характер для нашего языка, как и для самой реальности.

Со времен просветителей известно, что институ­ты — это материализованные понятия. Но верно и обратное. Эмиль Дюркгейм с Марселем Моссом, Эмиль Бенвенист, Райн­харт Козеллек, Джордж Лакофф и другие исследователи различ­ными способами продемонстрировали, что понятия — это со­циальные институты[1]. Данная интуиция столь же продуктивна в интеллектуальном отношении, сколь опасна в политическом. Господствующий сегодня исторический и политический оппор­тунизм, подкрепленный скоростью социальных изменений, ча­сто склоняет нас видеть в понятиях просто слова: они имеют смысл, но мы используем их так, словно те избавлены от прину­дительной силы факта. Как следствие, из публичной речи, будь она политической или академической, непрерывно ускользает реальность, которой понятия придают форму и окончатель­ность. Между тем язык, компрометирующий понятия, — это прежде всего язык без истории, которая, как повторял Пьер Бурдье, и есть подлинное коллективное бессознательное.

Подобное положение дел вовсе не означает, будто наш язык предельно свободен для рефлексии о настоящем. Напротив, от-

называясь иметь дело со своей исторической определенностью, он погрязает в прошлом, реальном или воображаемом, не спо­собный совладать с силой факта. Реактуализация истории- бессознательного в зоне рефлексивной работы с настоящим может сопровождаться сегодня такими усилиями и рисками, которые делают успех предприятия маловероятным. При этом публичное использование понятий редко обходит стороной «большую» со­бытийную историю в ее традиционном и зачастую мифологизи­рованном изложении. Подобных аллюзий как раз достаточно, а порой и больше необходимого.

Наша публичная речь крайне не­рефлексивна в первую очередь в отношении исхода даже недав­них социальных столкновений, которые определяют победителей и проигравших на годы вперед, — тех, что создают социальный порядок в собственном смысле слова. Погруженные в простран­ство актуальной публичной речи, мы живем в иллюзорном мире открытого настоящего и любых возможных исходов. Тогда как в понятиях, которыми мы пользуемся как просто словами, нередко уже содержится эскиз нашего будущего, а отчасти — и указание мест, которые нам в нем определены.

То, что «мертвые хватают живых», — лишь одна и давняя проблема. Другая состоит в том, как мы этого не замечаем. Вни­мание к понятиям оправданно не только ради ретроспективной регистрации их роли в настоящем и освобождения от груза про­шлого. Не менее важна их проективная потенция, т.е. способ­ность понятий создавать будущее, доопределяя реальность в форме институтов. На обширном материале европейской исто­рии Козеллек с коллегами показывает, что использование слов как понятий самым радикальным образом меняет будущее и само переживание времени. Этот кардинальный политический факт имеет следствия для реальности, как и для методологии ее исследования. В своем пределе исследование понятий совпада­ет с раскодированием генезиса реальности. Его ожидаемый ре­зультат — вскрытие той разметки, которая, выражаясь ученым языком XIX в., нечувствительно присутствует в реальности, встроенная в ее восприятие и оценку ее потенций, и сообщает элементам реальности смысл и ценность. Исследование позволя­ет отслоить от реальности понятийную сетку, ключевые элемен­ты которой сформированы когда-то ранее, вероятно, с другими целями и, очевидно, в иных социальных условиях. Прошлое, за­печатленное в узлах и ячейках этой сетки, не диктует нам вос-

ю

приятия актуальности с неизбежностью приговора. Ее элементы прагматически переприсваиваются и калибруются вслед за сме­щениями и разрывами в силовых полях, которые мы и склонны отождествлять с «самой реальностью».

Однако история обнару­живает себя не только в прямом диктате неотменимых условий: ранее установленных границ, групп родства и бесспорных оче­видностей. Исторически определенные формы опосредуют лю­бой разрыв, который создает следующую, прежде немыслимую разметку реальности, т.е., в конечном счете, саму известную и понятную нам реальность. Значит, исследование понятий — это прояснение и подготовка условий такого разрыва.

ПОНЯТИЕ И ЕГО СМЫСЛ

Понятийные структуры, подвергнутые историко-социальному анализу, в отличие от экономических показателей и даже по­литической догматики, способны дать более точное понимание специфики политического и социального режима послесовет- ской России и СССР, как и познавательных возможностей и профессиональной организации социальных наук в СССР и после. Чтобы приблизиться к такому пониманию, необходим метод, для начала позволяющий выделить понятия, в которых порядок обнаруживает себя в наиболее ясной и действенной форме, — т.е. ключевые социальные и политические категории. Вслед за этим такой метод должен обеспечить устойчивые ре­зультаты при фиксации смысла понятий, не испытывающего критической зависимости от произвола исследователя и при том не сводящегося к разновидности энциклопедической ста­тьи. Наконец, метод должен раскрывать непроизвольное отно­шение между двумя типами социальных структур: понятийны­ми и теми, что не могут воспроизводиться вне языка, но к языку не сводятся, — т.е. между смысловым и силовым измерениями социальной практики.

Таким образом, социальному исследованию понятий пред­посланы три кардинальных методологических вопроса: 1) Что такое понятие и какие понятия следует избрать предметом ис­следования? 2) Как определять смыслы понятия и фиксировать их в систематической форме? 3) Как возвращать понятие в ре­альность, т.е. прослеживать его действие на непонятийные со­циальные структуры?

и

Два первых вопроса давно и активно обсуждаются разра­ботчиками конкурирующих версий истории понятий и исто­рии идей2.

Ответы на них представлены у исследователей, об­ращавшихся к социальному действию языка и производящему характеру понятий: от Райнхарта Козеллека и Квентина Скин­нера, вместе с коллегами и последователями работающих с пе­риодами большой длительности, через Ролана Барта и Джорджа Лакоффа, сосредоточившихся на актуальности социального по­рядка, к исследователям, которые, как и российские авторы не­скольких сборников, с начала 2000-х годов дополнили историю понятий изучением периодов средней длительности3. Однако не все эти ответы достаточно эксплицитны и не все они удовлет­воряют задачам исторической социологии. Кроме того, третий вопрос, хотя декларативно озвучивается в рамках той же исто­рии понятий, не может быть в действительности решен без об-

См., например, чрезвычайно содержательный и иллюстративный в этом отношении сборник: The Meaning of Historical Terms and Concepts. New Studies on Begriffsgeschichte / ed. by H. Lehmann, M. Richter. Washing­ton (DC): German Historical Institute, 1996.

3 К настоящему времени на русском языке имеется несколько обзоров, которые с разной степенью детальности представляют существующие подходы: Копосов Н.Е. История понятий вчера и сегодня // Историче­ские понятия и политические идеи в России XVI-XX века. Вып. 5. СПб.: Алетейя, 2006; Буссе Д. История понятий — история дискурса — лингви­стическая эпистемология // Персональность. Язык философии в русско- немецком диалоге / под ред. Н.С. Плотникова, А. Хаардта, при участии В.И. Молчанова. М.: Модест Колеров, 2007; Плотников Н. Язык русской философской традиции: «история понятий» как форма исторической и философской рефлексии // Новое литературное обозрение. 2010. № 102; Бедекер Х.Э. Отражение исторической семантики в исторической куль­турологии // История понятий, история дискурса, история метафор / под ред. Х.Э. Бедекера. М.: Новое литературное обозрение, 2010; Мил­лер А., Сдвижков Д., Ширле И. Предисловие // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода: в 2 т.

/ под ред. А. Мил­лера, Д. Сдвижкова, И. Ширле. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. 1. Исследования на российском материале представлены в сборниках: Понятие государства в четырех языках / под ред. О. Хархордина. СПб.: Издательство Европейского университета; Летний сад, 2002; Историче­ские понятия и политические идеи в России XVI-XX века. Вып. 5. СПб.: Алетейя, 2006; Персональность. Язык философии в русско-немецком диалоге / под ред. Н.С. Плотникова, А. Хаардта, при участии В.И. Мол­чанова. М.: Модест Колеров, 2007; «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода: в 2 т. / под ред. А. Миллера, Д. Сдвиж­кова, И. Ширле. Т. 1. М.: Новое литературное обозрение, 2012; а также в отдельных статьях, опубликованных вне тематических сборников.

ращения к исследовательскому арсеналу социологии. Поэтому здесь я обозначу собственные методологические предпосылки исследования, которое представлено в данной книге. Это не бу­дет исчерпывающим изложением метода. Не желая разбивать текст книги на теоретические и исторические главы, я буду воз­вращаться к отдельным предпосылкам и допущениям по мере работы с материалом, тем самым наряду с кратким наброском во введении предлагая «заземленную» теорию.

Прежде чем развернуть ряд посылок и исследовательских операций, следует сделать важное замечание. Если с самого на­чала очертить поле исследования, сосредоточившись на опреде­лении понятия как элементарного семантического или социаль­ного факта, это не даст никакого понимания действий, которые исследователю необходимо совершить, чтобы выделить ключе­вые понятия из потока публичной речи, выявить социальные коллизии при наделении их смыслом и ценностью, установить роль понятия в регламентации практик. Поэтому я сразу пред­ложу операциональное определение понятия: не что есть поня­тие, а как можно изучать понятия социологически.

1. Социальную «работу» понятий следует искать в измерении, отличном от истории слов. В рамках историко-социологического исследования меня в первую очередь интересует место понятия в социальном порядке, а не историческая траектория лексем от общества к обществу, из одной языковой среды в другую или от одних авторов к другим.

Само по себе описание историко­географической траектории — важная исследовательская зада­ча, которую на российском материале решает ряд авторов сбор­ников «Персональность...» и «Понятия о России...»[2]. Однако для целей исторической социологии важнее описать и объяснить, как данное понятие — вне зависимости от траектории его гео­графического движения — «работает» в актуальных социаль­ных практиках и межпозиционной борьбе. Знание географиче­ской траектории понятия может быть полезным в случае, если оно позволяет точнее объяснить особенности использования, т.е. придания понятию смысла здесь и теперь. Так, уделяя вни­мание осаждению смыслов в историческом поле понятия «сред­ний класс», я обращаюсь к англо- и франкоязычным источни­кам (см. гл. I наст. изд.). Это делается для того, чтобы прояснить активные и тупиковые генетические линии понятия и уточнить способы его определения в России сегодня. Однако я не вполне достигаю дальней цели, объяснения социальной «работы» по­нятия, оставаясь преимущественно в границах политического и интеллектуального круга производителей его смыслов и лишь на материале самых недавних событий (2011-2012 гг.) проверяя, включается ли оно в практики непрофессионалов. Если боль­шая социологическая задача исследования — объяснить, как понятие направляет самый широкий спектр практик, как его смыслы рассеиваются и оседают в эмпирическом разнообразии взаимодействий, предлагаемое в настоящей книге исследование имеет лишь подготовительный характер.

В главах, посвященных исторической организации социоло­гии и социальных наук, я возвращаюсь к связям понятия с гео­графией. Здесь речь идет уже не о понятиях, которые, подобно «среднему классу», производятся социальными учеными о мире, а о самом понятии «социология». Хотя географические пути по­нятия объективируют в первую очередь политические отноше­ния между обществом-донором и обществом-реципиентом, за первым шагом анализа, отсылающим к языковой географиче­ской карте понятий, следует второй, который направлен уже не на географическую историю, а на территориальную логику заимствованных категорий. Как и понятие «средний класс», которое остается исключительно экстерриториальным в рус­ской научной речи XIX и начала XX в. (т.е. за редкими исклю­чениями не используется авторами для описания «своего» со­циального порядка), аналогичным статусом обладает понятие «социология». В начале XX в. ни институционально, ни линг­вистически русская социология не может быть материализова­на в ином пространстве, нежели Париж. Но есть и противопо­ложные примеры. В главе V я анализирую превращение науки и научности в доктринальное основание советского режима и прихожу к прямо противоположной констатации. Хотя понятие «прогресс» попадает в русский язык из европейских, преиму­щественно французских источников, а «научно-технический прогресс» вводится в словарь международных центров экспер­тизы, вероятно, раньше, чем в официальный советский словарь, символическая ценность этой категории в демонстрации раз­личий между социализмом и капитализмом настолько велика, что Советский Союз послевоенного периода превращается в образцовую иллюстрацию «научно-технического прогресса», признанную и на международной сцене. В данном случае гео­графическая история понятия полностью переопределяется его территориальной логикой.

2. Перед реконструкцией «работы» понятий следует опреде­литься со списком тех из них, «работа» которых вносит наиболь­ший вклад в субъективные схемы практик: их воспроизводство гарантирует порядок, в пределе они и являются самим соци­альным порядком[3]. Различные версии истории понятий и исто­рической семантики, естественно, не предлагают одного испы­танного приема в формировании первичного списка. Козеллек в некотором смысле дает понять: вы сами увидите, когда перед вами — базовое понятие. Это приемлемо для исторического труда, ориентированного на составление обширного лексикона, но недостаточно для историко-социологического исследования, сфокусированного на изучении практик. Среди основных при­чин здесь можно назвать не только трудности такого подхода, плохо согласующиеся с требованием минимального обоснова­ния в социологии, но и сбои лингвистического порядка. Созда­тели лексиконов, которые описывают социальный порядок на периодах большой длительности, тяготеют к выбору в качестве ключевых понятий изолированных лексических единиц: «труд», «власть», «государство», «общество», «класс» и т.д.[4] Это позво­ляет поддерживать консистентность лексикона, несмотря на сдвиги в социальных условиях воспроизводства системы языка. Однако периоды средней и малой длительности демонстрируют нам решающее отличие от этой картины. Среди наиболее дей­ственно работающих понятий — по крайней мере, в российском случае — мы обнаруживаем составные лексические конструк­ции. Если это «класс», то «рабочий» или «средний», если «про­гресс», то «научно-технический», если «гуманизм», то «социали­стический» и т.д. В таких обстоятельствах попытки некоторых российских авторов механически копировать европейские исторические лексиконы, не соблюдая удвоенной бдительности в отношении социальных условий оборота понятий и истори­ческой дистанции при реконструкции их смысла, дают весьма проблематичные результаты[5]. В действительности выявить, ка­кие понятия лучше «работают», и означает дать ответ на вопрос, что есть ключевое историческое понятие в данный период. На интервалах, ограниченных десятилетиями или, самое долгое, столетием-полутора, социальные понятия, в которых объек­тивируются осцилляции и сдвиги социального порядка, имеют форму лексических сочетаний.

В общем виде ключевые понятия — это такие конструкции, которые в ходе масштабных сдвигов социальных и политиче­ских структур выполняют функции операторов сдвига. Напри­мер, «классовая война» операционализирует смысл «пролетар­ского государства» в первые два десятилетия после революции 1917 г., «научно-технический прогресс» и «всесторонне развитая личность» — характер режима «развитого социализма» в 1960- 1980-е годы, «средний класс» — смысл послесоветского пере­хода к «демократии». Как отслеживать систематические возму­щения, которые такие понятия вносят в ближайший контекст высших определений социального порядка и политических ре­жимов (таких как «социализм», «капитализм», «демократия»)? Существует несколько показателей, позволяющих отбирать по­нятия на более твердых основаниях, нежели интуиция участни­ков событий или держателей исторического архива.

Это изменения в словаре официальной государственной речи, в частности, публичных обращений высших государственных руководителей к населению и к политическому аппарату; ма­териалы политических дебатов и экспертных дискуссий ввиду принятия новых законов, выработки перспективных планов и политических проектов; рабочая («серая») литература, издавае­мая ограниченным тиражом для внутреннего использования правительственными комиссиями, техническими и финансовы­ми подразделениями органов власти, разнообразными вспомо­гательными структурами. За пределами корпуса официальной политической или официально лицензированной экспертной речи это статистика распространения отдельных понятий в заглавиях публикаций или их примерная оценка, которая мо­жет основываться на появлении или исчезновении отдельных библиографических категорий в высокоэтатизированных биб­лиотечных классификаторах, отражающих символическую цен­ность этих понятий. Еще одним показателем служит активиза­ция интеллектуальных дебатов вокруг того или иного понятия или темы, которая через идейную контроверзу вносит вклад в историческое поле понятия и дополняет его новыми элемента­ми, доступными для повторной активации десятилетия спустя, в том числе в иных национальных и политических контекстах[6]. Наконец, это факты перевода доктринальных понятий в техни­ческие, такие как перенос понятий «прогресс» или «фундамен­тальная наука» 1960-х годов с высоких политических трибун в номенклатуру государственного бюджета. То есть закрепление отдельных понятий в той институциональной форме, которая уже относительно нейтральна к последующим политическим катаклизмам. В начале 1990-х годов «научно-технический про­гресс» перестает выполнять функцию ключевого оператора, или понятия-посредника, в определении государственного режима социализма и плановой экономики. Однако понятия «прогресс» и «фундаментальная наука» по сей день сохраняются в структу­ре российского государственного бюджета.

3. Оставляя в стороне реконструкцию историко-географи­ческой траектории понятий, социологическое исследование признает актуальность другого вопроса, оживляющего дебаты между английской и немецкой школами истории понятий. Это вопрос: кто и что производит понятия? Очевидно, что ответ на него не может быть слишком простым. Но что можно сделать сразу — это отказаться от традиционно филологической и в зна­чительной мере архаичной установки, которая предполагает ис­следование «авторского и интенционального механизма в кон­струировании социальной реальности, осмысленной в языке»[7]. Участники проекта «Понятия о России», к счастью, не следуют презумпции индивидуального авторства понятий и, отвечая на вопрос «кто?», указывают в первую очередь на имперское правительство. Введение этой инстанции в описание периода (XVIII-XIX вв.), когда участию государства в производстве со­циального порядка несвойственны более современные нам мо­нопольные формы, требует дополнительных пояснений и уточ­нений. Альтернативу этому составляет ряд материалов проекта «Персональность». Они демонстрируют ключевую роль в ста­новлении семантического поля понятия «личность» интеллек­туальных групп и центров того же периода, которые не имеют прямой связи с государственным аппаратом. Именно в работах и дебатах участников этих групп и центров приобретают эта­лонную форму некоторые смыслы, которые повторно активи­руются при масштабных политических сдвигах в послевоенном СССР и в ходе демонтажа советского режима. Так или иначе, фактическое обращение к коллективным инстанциям наряду с текстами индивидуальных авторов важно, поскольку сближает методологии истории и социологии понятий. Оба проекта пред­лагают важные элементы для дальнейшего изучения не геогра­фической, а социальной траектории понятий. На основе дан­ных, которые вводятся в настоящей книге, к государственным органам и интеллектуальным группам в XX в. следует также прибавить экспертные инстанции, в первую очередь научные и образовательные институты, а также СМИ, которые становятся основными «изготовителями» конкурирующих смыслов: часть последних государственный аппарат институциализирует в ка­честве политических универсалий.

Даже если в отдельных случаях можно проследить вклад тех или иных инстанций и участников в итоговую конструкцию понятия, следует исходить из того, что продукт подобных кон­структорских усилий соотносим не с индивидуальной автор­ской интенцией или результирующим вектором нескольких интенций, а с практиками, локализованными в различных, в первую очередь профессиональных, институциях по произ­водству смыслов. В этой перспективе понятие выступает ано­нимным и коллективным продуктом уже на отрезке его лекси­ческого генезиса. Такой его характер лишь закрепляется в ходе последующей циркуляции по каналам уполномоченной речи. Рутинные академические публикации, ведомственная «серая» литература, оформление технических классификаторов позво­ляют наблюдать неприглядную в своей серийности социальную жизнь понятий, которая избавлена от благородных оттенков истории идей, часто обязанной своим звучанием крайне узкой селекции авторитетных источников из мира философии, худо­жественной литературы, образцовой политической риторики. Понятие приобретает характер ключевого через множество по­второв и копирований, зачастую нерефлексивных, порой меха­нических. Такое положение дел прекрасно иллюстрирует сегод­ня социальная траектория основных политических категорий.

Перекочевывая из авангардных художественных и маргиналь­ных академических публикаций в черновики безымянных спичрайтеров, которые дополняют их результатами диффузных заимствований и несистематизированного чтения, отдельные понятия становятся предметом публичного высказывания по­литических руководителей после того, как текст выступлений проходит их личную правку или редакцию их секретарей; бу­дучи переозвучены и заново контекстуализированы журнали­стами, исходные лексические конструкции снова попадают в заглавия академических и экспертных, уже серийных публика­ций. Именно в таком анонимизирующем публичном обороте единицы исторического публичного словаря окончательно из­бавляются от следов исходного авторства и становятся общими понятиями в собственном смысле, подобно популярному музы­кальному мотиву или удачному анекдоту. Сам процесс продви­жения лексической конструкции от одной инстанции к другой, в ходе которого происходит насыщение и переопределение ее смыслового поля, перепроизводит ее как понятие, которое на­ходит свое место в символической архитектуре порядка.

4. Сознательное включение в исследование широкого круга социальных инстанций по производству понятий, который в пределе смыкается с набором профессиональных, биографиче­ских, политических условий производства и циркуляции смыс­лов, представляет собой серьезный разрыв с господствующими версиями истории понятий и истории идей. В частности, Квен­тин Скиннер отрицает важность изучения «социального кон­текста» авторского высказывания, усматривая в нем источник огрублений и ошибок при интерпретации авторского замысла[8]. Райнхарт Козеллек отчасти склонен рассматривать реальность социальных институтов как производную от смысла понятий, когда приглашает видеть в отдельных базовых понятиях такую производящую потенцию, которая определяет ход социальной истории[9]. Отличительная характеристика исторической социо­логии понятий, опыт которой я предлагаю в настоящей книге, заключается в том, чтобы вовсе отказаться от мыслительной фигуры «социальный контекст», будто бы комплементарной смыслу или даже замыслу, заключенному в понятии.

Социология, отправным горизонтом которой служит соци­альная, т.е. коллективная и объективная реальность, позволяет исследовательски и операционально определять смысл понятия следующим образом: смысл — это то, как данное понятие исполь­зуется в коллективных контроверзах и в процессах институциали- зации. Не больше и не меньше. Вне социальных взаимодействий, которые направляются теми или иными понятиями, невозмож­но установить какой-либо смысл. И если какой-то исторический смысл нам непосредственно доступен или очевиден, это оказы­вается возможным лишь потому, что условия нашего существо­вания сохраняют сходство или подобие с ранее действовавшими. Часто у нас нет возможности с достаточной полнотой восстано­вить эмпирическое содержание взаимодействий. Однако следу­ет максимально близко придерживаться этой посылки. Пони­мание — лишь следствие взаимодействий, которые производят субъективность. Такое операциональное определение понятия ближе всего к предложенному Пьером Бурдье «практическому смыслу», который одновременно является практическим чув­ством, т.е. тем смыслом, которым вещи и понятия «естественно» наделены для участников взаимодействий, в условиях возможно­сти, определяемых объективными социальными структурами12.

По этой причине «индивидуальный автор» Скиннера, интен- ционально генерирующий смыслы, равно как «базовое понятие» Козеллека, генерирующее рамочные условия реальности, в каче­стве центральной методологической фигуры должны уступить

несвойственный методологический радикализм взвешенному и даже осторожному анализу Козеллека отношений понятия с реальностью. Резюмируя подход, который представлен в словаре «Основные истори­ческие понятия», он явным образом указывает: «Понятия — это и по­казатели, и действующие силы политической и социальной жизни», и их использование «подвержено также действию внелингвистических сил, таких как [социальные] структуры, которые не могут быть изменены в одночасье» (Koselleck R. A Response to Comments on the Geschichtliche Grundbegriffe 11 The Meaning of Historical Terms and Concepts... P. 61, 67).

12 Бурдье П. Практический смысл / пер. с фр. А. Бикбова, Е. Вознесен­ской, С. Зенкина, Н. Шматко под ред. Н. Шматко. СПб.: Алетейя, 2001. Кн. I. Гл. 3, 5.

место иной формуле: гомологии, или соответствию, между се­мантическим и социальным пространствами данного общества в данный период, которые взяты сами по себе, безотносительно к авторству и идейным рамкам. Такая смена методологического фокуса имеет по меньшей мере два кардинальных следствия, от­деляющих историческую социологию понятий от исторической семантики и истории идей.

Во-первых, смыслообразование отныне рассматривается как практика среди прочих, т.е. как социальная практика. В этом случае для ее объяснения в целом иррелевантно представле­ние об исходном замысле или авторской интенции так же, как оно бесполезно при объяснении других элементов социальной реальности sui generis. Следуя логике социологического подо­зрения, мы всегда можем достаточно точно локализовать по­добный замысел, обращенный на значимое историческое по­нятие, в наборе объективных возможностей, биографических склонностей, характере борьбы, которую автор высказывания ведет в своей профессиональной среде или на политической сцене и т.д. Исходная авторская интенция, или смысл, который автор приписывает понятийной конструкции, будут здесь так или иначе детерминированы социальными, т.е. коллективными и объективными условиями самой возможности того или иного понятия. Бесконечная спираль «авторский замысел или объек­тивные условия» вменяет исследованию ложный вопрос. Поэто­му смысл понятия в историко-социологической работе следует исходно рассматривать как продукт и продуктивное основание социальной реальности. И смысл понятий, и смысл действий уже наличествует в эмпирической истории, зарегистрирован­ный в текстах и иных результатах социальной практики. Нам следует изучать и описывать их как данные.

Во-вторых, анализ понятий, их семантического контекста, генерируемого отношениями с другими понятиями, историче­ского поля отдельных категорий, продуктивных и тупиковых (для каждого отдельного периода в разных языковых общно­стях) генеалогических линий исторической семантики имеет значение не сам по себе, не как акт реконструкции понятийного архива. Все исследование так или иначе имеет своим дальним горизонтом прояснение того, как понятия направляют прак­тики. Достаточным для такой работы можно признать весьма ограниченный набор понятий, которые предоставляют доступ к ранее ненаблюдаемым и неочевидным свойствам порядка. Составление исчерпывающего словарного списка, эта во мно­гом предельная амбиция истории понятий или истории идей, вступает в конфликт с задачами исторической социологии, по­скольку почти неизбежно, а порой и декларативно разрывает главную искомую связь — между семантическим и силовым из­мерениями порядка. Конечная цель исторической социологии понятий — не произвести исчерпывающий лексикон ключевых социальных и политических универсалий каждого периода, а глубже проникнуть в работу социальных механизмов, описав, как понятия выполняют «работу» узловых элементов соци­ального порядка. Здесь основным ответом на вопрос «кто или что производит понятия?» служит анализ связи между инсти­туциональными (и институционализирующими) практиками и семантическими контекстами, которые формируются вокруг отдельных понятий, выполняющих роль социальных и поли­тических универсалий в ходе работы инстанций освящения и распространения, таких как научные центры, государственный аппарат или СМИ.

5. В связи со сказанным историко-социологическое иссле­дование вносит еще одну существенную поправку в методоло­гию работы, предложенную Райнхартом Козеллеком. Козеллек предлагает различать в семантическом поле понятий Нового времени область опыта и горизонт ожиданий. Не отрицая эв- ристичности этого различия, историческая социология опе­рирует не только и не столько областью исторического опы­та, осажденного в семантике понятия, сколько эмпирическим референтом понятия, который наделяется достаточно узким и специальным значением. На периодах малой и средней дли­тельности эмпирическим референтом таких понятий, как «го­сударство», «наука», «свобода слова» и др., выступает не опыт гражданства, исследований или публичного высказывания, а институты государства (например, министерство экономики или полиция), науки (академии наук и университеты), жур­налистики (редакции СМИ). Иными словами, эмпирический референт в данном случае, во всем спектре значений лексиче­ского термина — это прежде всего коллективные инстанции, которые гарантируют само социальное существование и вос­производство понятия. Такие инстанции, как машины по про­изводству смыслов, также служат источником проектных ком­понент понятия, которые нормативно отсылают к желаемому или возможному будущему.

Признание исторической социологией множественности инстанций, т.е. коллективного и анонимного «авторства» по­нятий, не гарантирует нас от искажений перспективы, которые определяются локальной спецификой гуманитарных и социаль­ных исследований. В частности, за пределами истории науки и науковедения российские исследователи редко обращаются к интеллектуальным центрам как источникам производства языковой и социальной реальности. Если в случае естественно­научных дисциплин это еще может согласоваться со здравым смыслом, куда труднее оказывается признать, что глубокое воздействие на реальность способны оказывать социальные и гуманитарные дисциплины. В современном российском обществе, как и в позднесоветском, эта немыслимость прямо соотносится с убеждением «нас никто не слушает», которое в академических стенах подкрепляется слабостью структур кол­легиального самоуправления[10]. Но, хотя академические социо­логи и их коллеги из смежных дисциплин слабо регламентируют условия собственной профессиональной жизни, результаты их систематической деятельности, пускай самые компромиссные в содержательном отношении, вносят решающий вклад в прида­ние реальности ее воспринимаемой и узнаваемой формы. Про­исходит это по мере интеграции академической экспертизы в государственное управление. Уже в 1960-е годы, включившись в экспертный корпус государственного аппарата, социологи, психологи, философы не просто воспроизводят в академиче­ском регистре понятия, звучащие с высоких государственных трибун. Через публичные дискуссии и вал публикаций они ак­тивно участвуют в придании новых смыслов политическим по­нятиям. В форме докладов и аналитических записок академи­ческие эксперты поставляют первичный речевой материал для публичного политического высказывания, а затем закрепляют политически освященные смыслы понятий в доктринальных и исследовательских публикациях. Результатом этого двойного переноса становится институциализация нетривиальных по­нятийных связей, которые сообщают новый смысл кардиналь­ным политическим универсалиям. Именно так в администра­тивный и академический оборот 1960-х годов вводятся прежде невообразимые комбинации: «научно-технический прогресс» и «личность», «научно-технический прогресс» и «свободное время»14, — которые неявным образом перехватывают более ранние милитаризованные определения политической универ­салии «социализм» и переводят ее в мирный, отчасти «буржу­азный» контекст.

Демонтаж режима «научного социализма» и становление центров внеаппаратной и негосударственной экспертизы как конкурирующей, если не доминирующей формы интеллекту­ального участия в государственном управлении, вносит струк­турные изменения в этот процесс, но отнюдь не отменяет его. Даже то, что социологи, экономисты, политологи говорят се­годня об обществе торопливо или недобросовестно, придает смысл текущему балансу сил, который закреплен в понятиях «средний класс», «трудовые ресурсы», «бедные», «электорат», «элиты», «производительность» и т.д. В этих обстоятельствах перестают действовать в иных случаях решающие различия между образцовым теоретическим высказыванием и рутинной аппаратной речью, высотами интеллектуальной изобретатель­ности и нищетой политического сервилизма. Академические ученые и университетские преподаватели говорят то, что го­ворят. И весь корпус публичной речи, более не нуждающийся в предварительном государственном лицензировании, может быть использован и используется политически post factum. Вклад научных и образовательных институтов в производство политических понятий, со всей механикой интеллектуальных страховочных механизмов, которые заранее встроены в их публичный оборот, делает вдвойне опасными ограничения, которые диктует историческая семантика понятий. По мет­кому замечанию Пьера Бурдье, «всякий анализ идеологий в узком смысле как легитимирующих дискурсов, не включаю­щий в себя анализ соответствующих институциональных ме­ханизмов, рискует стать не более чем добавочным вкладом в

н См., напр.: Научно-технический прогресс, социальное развитие и свободное время. Информационный бюллетень Советской социологи­ческой ассоциации / под ред. А.А. Зворыкина. 1969. № 9 (24). Эта связь подробно анализируется в гл. IV наст. изд.

эффективность этих идеологий»[11]. Демистифицирующая цель историко-социологического исследования понятий состоит в том, чтобы соотнести эту публичную речь с условиями ее производства, которые снабжают такую речь способностью размечать реальность, придавая последней актуальный и пер­спективный смысл.

| >>
Источник: Бикбов, А. Т.. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, кото­рые меняют нашу реальность. 2014

Еще по теме Введение. Метод исторической социологии понятий:

  1. Метод компаративистики.
  2. А. А. Скворцов Социология Александра Зиновьева: между логикой и этикой
  3. БЛУР Д. - см. социология ЗНАНИЯ X. Блюменберг
  4. 1. ОТ ПОСТУЛАТОВ ЭМПИРИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ К МЕТОДОЛОГИИ АНАЛИЗА ДАННЫХ
  5. СОЦИОЛОГИЯ И философия
  6. Об использовании в социологии понятий других наук
  7. Введение: о значении этнометодологии Гарфинкеля
  8. Введение
  9. § 3. Формирование классической социологии в XIX в.
  10. § 1. Теоретическая социология и философия
  11. Неопозитивизм и возникновение эмпирической социологии
  12. Физикализм в социологии
  13. Концепции понимания в современной буржуазной социологии и философии
  14. 2. Социология как жизненное кредо (Электронное интервью профессора Б.З. Докторова с А. Г. Здравомысловым)