<<
>>

XII. Нормативное содержание модерна

Радикальная критика разума вынуждена платить слишком высокую цену за расставание с модерном. Во-первых, эти дикурсы не могут дать отчет о конкретной точке своего приложения. Негативная диалектика, генеалогия и деконструкция не подпадают под критерии, по которым (отнюдь не случайно) дифференцировалось современное знание и которыми мы в наши дни руководствуемся при толковании текстов.

Их нельзя однозначно отнести к философии или науке, к теории морали и права, к литературе и искусству. Они всячески противятся возврату к догматической или еретической форме религиозного мышления. Поэтому существует инконгруэнция между всеми этими «теориями», выдвинувшими требование выразить значение только для того, чтобы признать его несостоятельным и необоснованным, как и сам способ «производства значений» в индустрии науки. Есть также определенный способ их институционализации в науке. Существует и асимметрия между риторикой, с помощью которой эти дискурсы настойчиво ищут свои пути, и критическим дискурсом. Как ни парадоксальны требования, которые предъявляет Адорно к формам выражения истины, как ни борется Фуко с явным противоречием своих выводов, как ни стараются Хайдеггер и Деррида уйти от неизбежности эзотерического обоснования своих тезисов, — все равно в результате возникал некий симбиоз различных понятий невыносимого, амальгама, в основе своей недоступная традиционному научному анализу. Но как только мы меняем систему координат и рассматриваем дискурсы не как предмет, от-

348

носящийся к такой сфере научной деятельности, как философия, а как один из литературных жанров, этот груз неувязок смещается. То обстоятельство, что самокоординирующая критика разума в дискурсах, не имеющих конкретной точки приложения, находит применение одновременно везде и нигде, делает ее невосприимчивой по отношению к самым разным версиям трактовок. Такого рода дискурсы лишь подчеркивают фаллибилизм параметров инстистуционализации; если все аргументы уже исчерпаны, они позволяют сказать последнее слово: оппонент из-за своей манеры отвечать применил неправильные категории и не понял смысла всей игры со средствами языкового выражения.

Различные варианты саморазрушающей критики разума сходны еще и в том, что они руководствуются нормативной интуицией, далеко выходящей за пределы всего того, что можно поместить в опосредования заклинания «другое разума».

Независимо от того, описывается ли модерн как овеществленный и технически пригодный, как претендующий на тоталитарность или изолированный, застывший жизненный контекст, все обвинения в адрес модерности вырастают из чрезмерной чувствительности к любому ущербу, повреждению, утопическому насилию. Эта чувствительность, уязвимость является образом межсубъектных отношений, который молодому Гегелю представлялся как нравственная тотальность. Использование таких, в сущности противоположных понятий, как «бытие» и «суверенность», «власть», «дифференциация» и «нетождественное», позволяет сторонникам этого критического направления ссылаться на содержательный эстетический опыт; но сформированные на его основе ценности преклонения и просветления, доходящего до экстаза восхищения, физического здоровья, исполнения желаний и интимной близости в наиболее благоприятных для этого условиях не совпадают с переменами в области морали, которые эти критики выдают за исправно функционирующую (а не только примиряющую с внутренним) жизненную практику. Между явными и скрытыми основами существует диспропорция, причина которой кроется в недиалектическом отражении субъективности. Стремление опереться именно на этот принцип модерна вынуждает отказаться не только от ущербных выводов овеществленного самосоотношения, но и от других коннотаций, изначально присущих субъективности в виде невыполненного обещания: речь идет об осуществлении в перспективе базирующейся на самосознании практики; эта практика соединяет выраженное в солидарных действиях самоопределение всех с аутентичной самореализацией каждого в отдельности. Такой синтез подразумевает отказ от цели, которой модерн стремится достичь с помощью таких понятий, как «самосознание», «самоопределение» и «самореализация».

349

Отрицанием современных жизненных форм можно объяснить наличие у этих дискурсов еще одного уязвимого места: их основные принципы сами по себе интересны, однако результаты недифференцированны. Критерии, по которым Гегель, Маркс, Макс Вебер и Лукач отделяли их эмансипаторские (в русле примирения) аспекты от репрессивных (в смысле антагонизма), уже на сегодняшний день оказались несостоятельными.

Сегодня критика сумела освоить и тщательно проанализировать понятия, в которых прослеживаются не только различия данных аспектов, но и, как это ни парадоксально звучит, их неразрывная связь. Просвещение и манипуляция, сознательное и бессознательное, производительные и деконструктивные силы, экспрессивная самореализация и репрессивная десублимация, гарантирующие и отнимающие свободу эффекты, истина и идеология — все эти моменты слились воедино. Они не объединены внутренне, но невольно участвуют в дискуссии контрагентов процесса. Диффенрециации подверглись таким сокрушительным нападкам, что критика в итоге так и не смогла обнаружить контрасты, оттенки и вторичные тона на равнинном, мертвенном ландшафте оказавшегося во власти тотального насилия и контроля со стороны закрытого мира, где все уже заранее просчитано и взвешено. Конечно, теория управляемого мира Адорно и доктрина власти Фуко гораздо более содержательны и просто информативны, чем рассуждения Хайдеггера или Деррида по поводу техники как первооснове или о тоталитарной сущности политики. Но все они не могут воспринять двойственное содержание социального и культурного модерна. Нивелирование особенно заметно при диахронном сравнении жизненных форм до и после их модернизации. Огромные расходы, бремя которых ранее предполагалось возложить на основную массу населения (оплата физического труда, затраты на материальные блага и сохранение возможности индивидуального выбора, деятельность правоохранительных органов и функционирование системы исполнения наказаний, участие в политической жизни, школьное образование и т.д.), здесь почти не учитываются.

Самое удивительное, что в первых публикациях, посвященных критике разума, не нашлось четко определенного места для повседневной практики. Прагматизм, феноменология и оформившаяся в одну из методологических процедур философии герменевтика возвели теории повседневности, разговоров и совместной жизни в ранг эпистемологии. Маркс даже охарактеризовал повседневную практику как пространство, где разумное содержание философии потоком вливается в жизненные формы эмансипированного общества.

Ницше же направил взоры своих последователей к феномену выхода за рамки повседневности. И в дальнейшем практика повседневности с презрением игнорируется, призна-

350

ется отвлеченным или несамостоятельным фактором. Я уже говорил [1], что в коммуникативном действии присутствует креативный момент совместного конституирования мира языковыми и когнитивно-инструментальными средствами. В нем есть также морально-практические и экспрессивные моменты осуществления внутри этих миров таких функций языка, как описание, содействие налаживанию межсубъектных отношений и выражение субъективных намерений, это своего рода синдром. В модерне в каждом из этих моментов выделились на принципах миропонимания «сферы ценностных критериев». С одной стороны, это искусство, литература и эстетическая критика, а с другой — дискурсы, вырастающие из процессов обучения и специализирующиеся на решении проблем и исследовании вопросов истины и справедливости; одно направление связано с преобразованием мира, другое — с процессами обучения-образования внутри этого мира. Степень отдаленности превратившихся в системы знаний искусства и критики, науки и философии, права и морали от повседневных коммуникаций определяется тем, насколько они готовы ограничиться выполнением словесной функции и таким ее аспектом, как выражение значений. Но чрезмерное абстрагирование отнюдь не означает, что их следует считать симптомами распада субъект-центрированного разума perse.

Ницшеанству выделение науки и морали представляется процессом формирования разума, одновременно присваивающего и умерщвляющего поэтически-миропонимающую силу искусства. Культурный модерн представляется ему царством страха, в нем ярко выражены тоталитарные черты структурно перегруженного субъект-центрированного разума. За этим образом теряются три элементарных факта. Во-первых, не показано, что эстетический опыт, в свете которого раскрывается подлинная природа разума, подобно науке и морали, порожден тем же процессом дифференциации.

Далее, не выявлен тот факт, что раскол культурного модерна на специальные дискурсы о проблемах вкуса, истины и справедливости обусловлен всего лишь увеличением объема знаний (и данный вывод очень трудно оспорить). Но главное, Касториадис не показал, что ответ на вопрос, оказывают ли абстрактные выгоды деструктивное воздействие на жизненные миры, всецело зависит от способов обмена между этими системами знаний и повседневной практикой.

С точки зрения отдельных сфер культурных ценностей синдром обыденного мира представляет собой «жизнь», «практику» или «нравственность». Им противостоят «искусство», «теория» или «мораль». О своеобразной роли посредников, которую играют критика и философия, мы уже говорили в другом контексте. В первом случае соотношение «искусства» и «жизни» представлено столь же проблематично, как во втором

351

соотношении «теории» и «практики» или «морали» и «нравственности». Неопосредованная перестановка специальных знаний в частные и общественные сферы обыденной жизни может, с одной стороны, поставить под угрозу автономию и своеобразие систем знаний, а с другой — нарушить целостность контекстов жизненных миров. Знания, ориентированные исключительно на то, чтобы выразить претензию на знание даже в не характерном для контекста варианте всем спектром выразительных средств, присущих повседневной практике, выводят из равновесия коммуникативную систему жизненного мира. Такого рода вмешательства приводят к эстетизации, онаучиванию или морализации отдельных жизненных сфер; наиболее характерными примерами их практик являются экспрессивные контркультуры, реформы, проводимые в интересах технократии, или фундаменталистские движения.

Раскрыв сложное соотношение культуры специалистов и культуры повседневной жизни, я, конечно же, еще не затронул глубинную проблему парадоксов рационализации общественной жизни. Ведь речь идет о систематическом овеществлении повседневной практики, и к этому вопросу я еще вернусь. Уже первые шаги на пути к дифференциации в структуре не слишком четко рационализированного жизненного мира заставляют осознать проблему, анализом которой мы займемся.

Просчитать заранее свойственный нивелирующей критике разума фактор контрдифференциации можно только с помощью описаний, в основе которых опять же лежит нормативная интуиция. Альтернативой произвольному формулированию этого нормативного содержания может служить лишь его извлечение из присущего повседневной практике разумного потенциала и соответствующее его оправдание. Выходящее за пределы субъект-центрированного разума понятие коммуникативного разума следует избавить от парадоксов и уравнительных моментов критики разума, сконцентрированной на себе; с другой стороны, это понятие должно преодолеть противоречие в начале системной теории, которая убирает всю связанную с рациональностью проблематику, избавляется от любого понятия разума вообще, полагая его всего лишь продолжателем прежних европейских традиций, препятствием на своем пути; поэтому система и теория — наследница философии субъекта (как, впрочем, и теория воли к власти над собой). Это двойное противостояние превращает процесс реабилитации понятия разума во вдвойне рискованное начинание. Его нужно защищать с обеих сторон, чтобы оно вновь не оказалось в путах субъект-центрированного мышления, которому не удалось сохранить за собой характерный для разума момент спонтанного принуждения, свободного от насилия. Понятие разума придется защищать и от тоталитарных свойств инструментального разума, который опредмечивает все во-

352

круг (в том числе самого себя), и от тотализирующих свойств разума, присваивающего все и вся и в результате празднующего победу над любыми различиями. Философия практики намеревалась лишить нормативного содержания модерна разум, как он воплощен в опосредованиях общественной практики. Изменится ли встроенная в это понятие перспектива тотальности, если понятие общественного труда заменить таким основополагающим понятием, как коммуникативное действие?

2

Согласно Марксу, понятие «общественная практика» распространяется на параметры исторической эпохи и социального пространства и способствует сочетанию субъективной природы кооперирующегося индивида в горизонте истории рода, включенной в историю природы в себе в ее взаимодействии с внешней объективированной природой, реакции которой выражены и в чисто физическом воздействии. Процесс осуществления опосредующих функций труда соотносим с природой в трех аспектах: как потребностью субъекта ощущать, как предметом познания и, наконец, как предполагающей труд в качестве горизонта природы в себе. При этом труд, как я уже говорил в лекции III, трактуется как фактор эстетизации производительной деятельности и представляется в виде циклического процесса освобождения, овеществления и присвоения основных сил. Соответственно, процесс самоопосредования природы вбирает в себя процесс самореализации участвующих в нем субъектов. Оба они являются процессами самопроизводства, так как производят себя из собственной продукции. Точно таким же образом порожденное этой практикой общество воспринимается как продукт возникших в нем и через него производительных сил и производственных отношений, созданная практической философией модель вынуждает первоначально четко соотносящиеся друг с другом моменты труда и природы быть полностью поглощенными тотальностью самоотносящегося процесса воспроизводства. В конечном итоге природа сама воспроизводит себя через воспроизводство общества как основного субъекта и действующих в нем обычных субъектов. Маркс также не смог избежать воздействия тоталитарного мышления Гегеля. Ситуация изменится при условии отказа от трактовки общественной практики в первую очередь как трудового процесса.

С помощью дополняющих друг друга понятий коммуникативного действия и жизненного мира вводится понятие разницы между определениями, которые, в отличие от разницы между трудом и природой, не снимаются на более высоком уровне. Разумеется, воспроизводство жизненного мира подпитывается вкладами, вносимыми коммуникативным

353

действием, а оно опять же вынуждено использовать ресурсы жизненного мира [2]. Однако этот цикл мы не должны, ориентируясь на модель самопроизводства, представлять себе в виде производства из собственной продукции. Он также не должен ассоциироваться с процессом самореализации. Иначе мы гипостазируем процесс взаимопонимания в процесс осуществления опосредующей функции — то же самое проделывает философия практики с процессом труда, — а жизненный мир поднимаем до уровня тотальности субъекта, находящегося на более высокой стадии развития. Именно так поступает рефлексивная философия с понятием духа. Разница между жизненным миром и коммуникативным действием не снимается в моменты, когда они становятся единым целым: напротив, она еще более увеличивается в той степени, в какой воспроизводство жизненного мира не только проходит через среду, где происходит ориентированное на взаимопонимание действие, но и накладывает себя на достижения в области интерпретации самих секторов. Решения, лежащие в основе коммуникативной повседневной практики и связанные с выражением согласия или отрицания, не обусловлены предписанным сверху согласием с нормативами, а порождены совместными трактовками самих участников процесса; конкретные жизненные формы и общие структуры жизненного мира отличаются друг от друга. Между множеством тотальностей жизненных форм существует, конечно же, определенное сходство; однако они не перехлестываются, не сплетаются друг с другом и не поглощаются супертотальностью, ведь многообразие и рассеивание возникают в процессе абстрагирования, в ходе которого содержания партикулярных жизненных миров все сильнее и сильнее отличаются от общих структур жизненного мира.

Если рассматривать жизненный мир как источник ресурсов, то тогда он подразделяется на «поставляемые компоненты» высказываний, иначе говоря, на их пропозициональные, иллокутивнные и интенциональные ингредиенты, на культуру, общество и личности. Культурой? я называю запас знаний, из которого участники коммуникативных действий, стремящиеся договориться о чем-либо в этом мире, черпают нацеленные на достижение консенсуса интерпретации. Обществом (в узком смысле слова понимаемом как один из компонентов жизненного мира) я называю легитимные системы, ставшие источником опирающейся на принадлежность к тем или иным группам солидарности для вступающих в межсубъектные отношения участников коммуникативных действий. «Личность» воспринимается как искусственно образованное слово для обозначения приобретенных полномочий, которые субъект использует для высказываний и совершения определенных действий и тем самым сохраняет их за собой с целью принять участие в процессе взаимопонимания с его впол-

354

не определенным на данный момент контекстом и отстоять собственную идентичность в интеракциях с их постоянно меняющимися взаимосвязями. Эта стратегия разработки понятий нарушает давнюю, поддерживаемую философией субъекта и философией практики традицию мыслить общество как множество коллективов, в свою очередь состоящих из индивидов. Их, равно как и группы, можно назвать «принадлежащими» к жизненному миру только в метафорическом смысле слова.

Разумеется, символическое воспроизводство жизненного мира имеет циклический характер. Появление же структур жизненного мира в основе своей «становится возможным» через соответствующие процессы воспроизводства, а те начинаются лишь благодаря вкладам, вносимым коммуникативными действиями. Воспроизводство культурных ценностей гарантирует (в масштабах семантики) взаимосвязь новых ситуаций с тем или иным конкретным состоянием мира, которая обеспечивает как преемственность традиций, так и конкретность знаний в масштабах, удовлетворяющих потребность повседневной практики в процессе взаимопонимания. Социальная интеграция также гарантирует эту взаимосвязь (в масштабах социального пространства); она создает предпосылки скоординированных действий через легитимно регулируемые межличностные отношения и обеспечивает идентичность общественных групп. Наконец, ту же самую взаимосвязь обеспечивает еще и социализация членов этих групп; она гарантирует обретение подрастающим поколением генерализирующей способности к соответствующим действиям и создает предпосылки для согласования индивидуальных биографий и коллективных жизненных форм. В ходе этих трех процессов воспроизводства обновляются нацеленные на консенсус схемы трактовок (т.е. «применимых на практике знаний»), легитимно упорядоченные межличностные отношения (т.е. «солидарность»), равно как и способности к интеракциям (т.е. «персональная идентичность»).

Если признать это описанием на правах теории равнодействующего и беспрепятственного воспроизводства жизненного мира, то нам сперва следует мысленно поставить эксперимент с целью найти ответ на вопрос: насколько и как изменятся структуры жизненного мира, если беспрепятственное воспроизводство будет обеспечиваться не столько конкретными жизненными формами в их традиционно-привычном, апробированном состоянии, сколько достигнутым довольно рискованным путем консенсусом, сохранность которого гарантируют коллективные достижения самих участников коммуникативных действий.

355

Это, конечно, в каком-то смысле придуманная, но отнюдь не произвольно спроектированная ситуация. Ведь такого рода эксперимент позволяет выявить реальные тенденции развития жизненных миров: отделение, абстрагирование их общих структур от конкретных конфигураций, выступающих только во множественном числе жизненных форм. В области культуры гарантирующие идентичность зародыши традиций отделяются от своего конкретного содержания, с которым они когда-то сплелись в мифологии. Они как бы превращаются в такие сухие абстракции, как ценности, коммуникативные предпосылки, методы аргументации, абстрактные исходные понятия и т.д. В сфере социального базовые принципы выкристаллизовываются из обособленных контекстов, в которые они вошли еще на стадии существования примитивных обществ. В современных обществах добиваются признания принципы правопорядка и морали, все менее соответствующие партикулярным жизненным формам. На личностном уровне приобретенные в процессе социализации когнитивные структуры все более отделяются от содержательных знаний в области культуры, с которыми они сперва интегрировались в сфере «конкретного мышления». Предметы, на которых сперва отрабатывалось осуществление формальных полномочий, делаются все более неустойчивыми. Если мы, прослеживая эту тенденцию, будем учитывать только степень свободы, обретенной структурными компонентами жизненного мира, то получим следующие окончательные варианты: для культуры это состояние длительного пересмотра неустойчивых, т.е. ставших рефлексивными, традиций, для общества — состояние зависимости легитимных систем от формальных, исключительно дискурсивных методов определения и обоснования нормативов; для личности — состояние рискованного самоуправления пока еще абстрактной персональной идентичностью. Структуры оказывают нажим на генерализированное знание, низводя его до критического уровня, они определяют ценности, устанавливают нормативы и принуждают проводить самоуправляемую индивидуализацию (поскольку абстрактная персональная идентичность предполагает отсыл к самореализации в автономных жизненных проектах.

Это отделение формы от содержания издали напоминает о имеющих давнюю традицию условиях «разумной практики». Самосознание возвращается в форме ставшей рефлексивной культуры, самоопределение — в форме генерализирующих ценностей и нормативов, самореализация — в форме прогрессирующей индивидуализации обобществленных субъектов. Однако происходящее в ходе дифференциации структурных основ жизненного мира наращивание рефлексии, универсализма и индивидуации теперь уже не подходит под описание роста в формате отношения субъекта к самому себе. И только при описании с точки зрения философии субъекта можно представить общественную рационализацию и развитие разумного потенциала общественной практики как саморефлексию обобществленного макросубъекта. Коммуникативная тео-

356

рия вполне обходится без этого понятийного образа. В настоящее время происходит становление рефлексии культуры, генерализируются ценности и нормы, усиливается индивидуация обобщенных субъектов. Повышается роль критического сознания, автономного формирования воли и индивидуации; в условиях, когда все тоньше сплетается сеть интерсубъективности, созданной языковой коммуникацией, еще более очевидной становится роль рациональных моментов, ответственность за осуществление которых ранее относилась к сфере практической деятельности субъектов. Рационализация жизненного мира означает одновременно дифференциацию и компрессию — компрессию текстуальных хитросплетений из нитей интерсубъективных отношений, связывающих воедино одновременно все более дифференцирующееся компоненты культуры, общества и личности. Изменение процесса воспроизводства жизненного мира происходит, конечно же, не по прямолинейной оси, не в заданном такими стержневыми понятиями, как «рефлексия», «абстрактный универсализм» и «индивидуация направления». Более того, рационализированный жизненный мир использует традиционные критические методы для сохранения преемственности смысловых причинно-следственных связей; тем самым он обеспечивает социально-интегрированную связь с инструментарием, используемым в теории и практике универсализма; им пользуются готовые рисковать индивиды; он сублимирует приемы, появившиеся как результат предельной индивидуации обобществления, как образ непреодолимой мощи генеалогической связи с уязвимым фактором универсальности. Только в этом инструментарии в зависимости от того, насколько абстрактны дифференцированные структуры жизненного мира и как они функционируют в партикуляризирующихся жизненных формах, развивается разумный потенциал действий, ориентированных на взаимопонимание. Это можно объяснить с помощью следующего мыслительного эксперимента.

В области семантики традиция также не прерывается, если воспроизводство культурных ценностей происходит путем критического анализа. Развитие потенциала отрицания как неотъемлемого условия достижения взаимопонимания с помощью языкового общения в структурно дифференцированном жизненном мире становится залогом того, что тексты будут следовать друг за другом и сохранится преемственность традиций, которые, как известно, живы лишь благодаря силе убеждения. Точно так же не должна разорваться в социальном пространстве сеть, сплетенная из отношений, основанных на взаимном признании. Этот разрыв неизбежен, если социальная интеграция будет происходить только через абстрактный, но все еще скроенный по индивидуальным меркам универсализм. Присущий структурно дифференцированному жиз-

357

ненному миру метод дискурсивного формирования воли предназначен для того, чтобы наладить социальное партнерство всех общественных групп со всеми конкретными субъектами, учитывая интересы каждого отдельно взятого индивида. Будучи участником дискурсов, индивид со своим несубституированным «да» или «нет» предоставлен сам себе только при условии, что он через совместные поиски истины останется вовлеченным в универсальное сообщество. При смене поколений в историческую эпоху субстанция универсальности не исчезнет в небытии, если процесс социализации выйдет за рамки крайней индивидуации. В структурно дифференцированном жизненном мире принцип как руководство к действию признается таковым при одном условии: если обобществление как индивидуация происходит в тех же пропорциях и соотношении, в каких индивиды образуют сообщество. Свойственная языку система личных местоимений в процессе социализирующих интеракций ненавязчиво принуждает к индивидуации; в той же самой языковой среде находит свое выражение весь потенциал обобществляющих интерсубъектных отношений.

Понятийные образы теории интерсубъективности помогают понять, почему критический анализ и фаллибилистическое сознание по-своему способствуют упрочению преемственности в традиции, отрицающей свою связь с последующим поколением; почему абстрактно-универсалистский метод в дискурсе формирования воли укрепляет солидарность в нелегитимных сегодня традиционно жизненных контекстах; почему индивидуация в расширенных масштабах уплотняет и стабилизирует освобождающийся от застывших схем социализации процесс обобществления.

Если таким образом удается соответствовать нормативному содержанию модерна, не сумевшего, правда, избавиться от целей философии практики, но отбросившего весь ее понятийный аппарат, то все же остаются три не вписывающихся в ситуацию фактора, в свое время ставших основой аналитики «Диалектики просвещения»; субъективизм как принцип модерна должен также определять его нормативное содержание; субъект-центрированный разум одновременно ведет к абстракциям, мешающим достичь целостности нравственной тотальности; тем не менее саморефлексия, порожденная именно философией субъекта и стремящаяся избавиться от ее ограничений, доказала свою состоятельность в качестве примиряющей силы. Философия практики довольно своеобразно присвоила эту программу. Маркс рассматривал анализ классового антагонизма, а также концепцию его разрешения революционным путем и свободное развитие уже сконцентрировавшихся производительных сил как способы выявления трех взаимосвязанных, осно-

358

вополагающих моментов. С этой точки зрения конкретизированное понятие разума, сформулированное языковой интерсубъективностью в процессе рационализации жизненного мира, не является эквивалентом используемого в философии истории понятия «в себе» разумной практики. Как только мы откажемся от принятого в философии практики определения общества как самореферирующего макросубъекта, вобравшего в себя индивидов, отпадет необходимость использовать для диагностики и преодоления кризиса такие эталонные способы, как раскол и революция. Поскольку постепенное использование заложенного в коммуникативном действии разумного потенциала не трактуется больше как крупномасштабная саморефлексия, это определение нормативного содержания модерна уже нельзя использовать в целях диагностики кризиса с помощью понятия или как один из методов его преодоления.

Уровень рационализации жизненного мира отнюдь не гарантирует полное отсутствие конфликтов в ходе процессов воспроизводства — разве только они возникают теперь в другой плоскости. По мере дифференциации структур жизненного мира спектр форм проявления общественных патологий становится все более разнообразным в зависимости от того, какие именно структурные компоненты, с какой именно стороны и в какой степени недостаточно обеспечиваются: потеря смысла, аномальное состояние и различные виды психопатологии — наиболее характерные, но далеко не единственные симптомы [4]. Таким образом, причины патологии общества, сконцентрированные в концепции раскалывающего его классового антагонизма, уже не кажутся достаточно убедительными в свете вновь открывшихся исторических фактов. Тогда патологические свойства общества структурируются лишь при чересчур явном преобладании экономических, бюрократических и вообще когнитивно-инструментальных форм рационализации. Непоследовательно используя потенциал рациональности, можно лишить процесс самоопосредования макросубъекта его истоков. Из-за этого многое просто невозможно объяснить [5].

Совершенно очевидно, что своими размышлениями мы еще не затронули исходную для философии практики проблему. До тех пор пока не будет учтен фактор материального воспроизводства жизненного мира, нам не удастся выйти даже на прежний уровень анализа этой проблемы. Маркс выбрал в качестве основного понятия своей теории «труд» именно потому, что прямо на его глазах происходило постоянное усиление воздействия абстрактного труда — т.е. производственной деятельности, которая управляется по законам рынка, оценивается по результатам в интересах класса капиталистов и организует свое влияние по аналогии с принципом производства, — на все структуры буржуазного общества.

359

В наши дни эта тенденция заметно ослабела [6], что отнюдь не означает исчезновения того вида общественной патологии, который проанализировал Маркс на реально-абстрактном примере отчуждающего труда.

3

Похоже, что коммуникативная теория скрывает в своих первоосновах нормативное содержание модерна исключительно благодаря идеалистическим абстракциям. Пуризм «чистого коммуникативного разума» вновь навлекает на себя подозрение — на этот раз подозрение вызывает отказ со стороны абстрактных описаний рационализированных жизненных миров принимать во внимание давление со стороны материального воспроизводства. Дабы опровергнуть эти обвинения, нам придется доказать, что коммуникативная теория помогает исследовать такое явление, как функциональное сращивание в эпоху модерна рыночной экономики с монополизировавшим право на насилие государством, помогает объяснить, как государство сумело обособить часть свободной от всех норм социальной структуры жизненного мира с целью утвердить свой собственный, основанный на идее сохранения системы императив. Их полемику Маркс проанализировал, взяв в качестве аналога диалектику живого и мертвого и используя обширный материал по социальной истории; он настаивал, что грядущие перемены обусловлены возникшим в недрах традиционного жизненного мира новым способом производства. Рационализация системы в том виде, в каком она впервые проявилась в присущей капитализму своеобразной логике самооценки, за это время уже успела овладеть другими сферами деятельности.

Жизненные миры могут быть предельно структурно дифференцированы, они формируют функциональные сферы для воспроизводства культурных ценностей, социальной интеграции и социализации узкоспециализированных подсистем (и элементов самих элементов подсистем) — комплексный характер каждого из жизненных миров ограничен работой механизма взаимопонимания. По мере рационализации жизненных миров нагрузки на этот механизм возрастают: участник коммуникативных интеракций сам взвалил на свои плечи все тяготы, связанные с процессом взаимопонимания. Из-за этого возникают разногласия, так как коммуникация может создать ощущение взаимной привязанности только путем двойного отрицания претензий на значение, как они воплощены в языке. Язык в традиционном понимании по своей природе несет в себе определенный риск и представляет собой одновременно довольно затратный, не слишком подвижный и обладающий ограниченными мощностями механизм для координации действий. Значение

360

каждого языкового действия невозможно отделить от комплексного смыслового горизонта жизненного мира; оно по-прежнему сплетено воедино с основанными на интуиции подспудными знаниями участников интеракций. Обилие коннотаций, множественность функций и способность к вариации, свойственные процессу словоупотребления, являются всего лишь оборотной стороной соотношения с тотальностью, не позволяющей по собственному усмотрению увеличивать нацеленный на взаимопонимание потенциал повседневной практики.

Поскольку жизненные миры могут позволить себе расходовать энергию на координацию и взаимопонимание только в ограниченных пределах, при достижении определенного комплексного уровня разговорную речь следует избавить от узкой специализации (ее исследовал Парсонс, взяв за образец деньги). Необходимый эффект получается лишь при условии отказа использовать среду координации действий как пространство осуществления всех языковых функций. Частичная замена разговорной речи ослабляет зависимость коммуникативно направляемых действий от контекста жизненного мира. Инициированные таким способом социальные процессы протекают «независимо от мира», т.е. избавлены от соотношения с тотальностью и структур интерсубъективных отношений, связывающих между собой культуру, общество и личность. На такого рода освобождение, в частности, как нельзя лучше «работают» функции материального воспроизводства (их не нужно осуществлять непосредственно через коммуникативные действия). Изменение состояния материального субстрата непосредственно зависит от агрегированных результатов и последствий целенаправленного вмешательства в объективный мир. Безусловно, эти действия также нуждаются в координации; их нужно интегрировать в социальные процессы. Но сделать это можно только с помощью пауперизированного и стандартизированного языка, координирующего исключительно функциональные действия (как, например, изготовление и распределение материальных ценностей или оказание услуг), не увязывая интеграцию в общество с требующими чрезмерных усилий рискованными и внеэкономическими процессами взаимопонимания и не ставя перед собой цель через среду разговорной речи обеспечить обратную связь с процессами сохранения культурных традиций и социализации. Этим условиям специально закодированного управляющего языка, видимо, лучше всего соответствует среда денег. Отделившись от обычного языка, она оформилась как приспособленный к стандартным ситуациям (в данном случае связанным с деньгами) специальный код: на основе встроенных в него преференциальных структур (относящихся к спросу и предложению) он кондиционирует решения, принимаемые для совершения вполне конкретных действий, при этом ресурсы жизненного мира не используются.

361

Благодаря деньгам возникает возможность не только появления специфических форм интеракций, «не связанных с миром», но и формирования особой подсистемы, строящей свои отношения с окружающим миром только через деньги. С исторической точки зрения капитализм явил собой экономическую систему, регулирующую свой внутренний цикл и отношения с внеэкономическим окружением (семейные бюджеты и государство) исключительно через монетарные каналы. Институционализация наемного труда, с одной стороны, и налоговой политики, с другой, оказали на становление нового способа производства такое же конститутивное воздействие, как и организационная форма капиталистического предприятия в недрах этой экономический системы. По мере приспосабливания производственного процесса к наемному труду и налаживания обратной связи государственного аппарата с производством через налогообложение заработной платы начали формироваться дополнительные окружающие миры. С одной стороны, государственный аппарат попал в зависимость к управляемой внешней средой экономической системе; помимо всего прочего это привело к соответствию воплощенной в административных учреждениях и конкретных личностях власти структурам управляющей среды, а значит, к ассимиляции власти и денег. С другой стороны, традиционные формы труда и жизни распались под напором трудового процесса, организованного по производственному принципу. Плебеизация сельского населения и пролетаризация рабочих, сконцентрированных на множестве городских предприятий, — вот наиболее характерный пример системно индуцированного опредмечивания повседневной практики.

Протекающие в этих средах процессы обмена формируют в недрах современных обществ третий уровень ставших автономными функциональных контекстов. Обособившиеся, превратившиеся в субсистемы и вышедшие за пределы горизонта жизненного мира контексты интеракций в застывшем виде становятся «второй природой» ненормированной социальности. Такое разъединение системы и жизненного мира воспринимается в современных жизненных мирах как овеществление жизненных форм. На этот базовый опыт Гегель отреагировал разработкой понятия «позитивное» и концепции удвоения нравственной тотальности; отличительная особенность теории Маркса в наличии таких понятий, как «отчуждающий труд» в сфере промышленного производства и «классовый антагонизм». Они оба руководствовались основанными на философии субъекта предпосылками и поэтому, конечно же, недооценили своеобразие системно интегрированных сфер действий, которые уже

362

настолько отделились от структур межсубъектных отношений, что демонстрировали полное отсутствие структурных аналогов со сферами действий, социально-интегрированными и дифференцированными внутри жизненного мира. В понимании Гегеля и Маркса систему удовлетворения потребностей или, иначе говоря, капиталистическое общество породил процесс абстракции, во многом сходный с нравственной тотальностью или разумной практикой и по-прежнему контролируемый их структурами. Абстракции придают момент независимости самоотношению и самоманеврированию субъекта, находящегося на более высокой стадии развития, и в свою очередь вынуждены включаться в эти «практики» субъекта. В трактовке Маркса такое снятие абстракций происходит в форме революционной практики, которая порывает с традиционным своеобразием самореализации капитала, вновь направляет обособившийся экономический процесс в недра жизненного мира и избавляет «царство свободы» от диктата «царства необходимости». Революция, упраздняющая частную собственность на средства производства, одновременно должна также затронуть институциональные основы среды, предназначенной для дифференциации капиталистической экономики. Эта революция должна вновь придать стихийный характер скованному законом стоимости жизненному миру; в тот же момент мнимая объективность капитала растворится как дым.

Разложение системно опредмеченных сфер действий в спонтанном самоотношении духа или общества, как мы видели, вызвало резкие возражения уже в первом поколении учеников Гегеля. Они отрицали сам процесс дедифференциации государства и общества и упорно доказывали наличие объективной разницы между общественными системами и государством как субъектом. Их последователи из числа «новых консерваторов» придали этому тезису значение апологетики. Ганс Фрейер и Иоахим Риттер увидели в динамике овеществления культуры и общества лишь оборотную сторону конституирования близкой их сердцу сферы субъективной свободы. Гегель к тому же еще и резко критиковал эту сферу, считая ее пристанищем пустой, освобожденной от всех предметных императивов субъективности. Даже те, кто вслед за Лукачем придерживаются концепции овеществления, при ее конкретном описании сближаются со своими оппонентами; они все больше и больше проникаются ощущением беспомощности субъектов перед не поддающимися никакому воздействию циклическими процессами в самоотносящихся системах. И пусть одни с гневом говорят о негативной тотальности, а другие восторженно пишут о кристаллизации, пусть одни клеймят овеществление, а другие, будучи технократами, именуют данное явление закономерностью вещности — между ними нет никакой разницы. Основная

363

тенденция этих теорий общественного развития с их явным стремлением поставить диагноз эпохе вот уже на протяжении десятилетий сводится к одному и тому же положению, выражающему сущность системного функционализма: субъекты здесь заменяются системами. Он безмолвно подтверждает «конец индивида», который Адорно еще пытался предотвратить с помощью своей доктрины негативной диалектики и который он сам же приближал, взывая к ставшей для самой себя роковой судьбе. Н. Луманн просто предположил, что распад структур межсубъектных отношений неизбежно приведет к отрыву индивидов от их жизненных миров и формированию личностными и социальными системами окружающих миров исключительно для самих себя [7]. Для «состояния варварства», которое Маркс предрекал в случае поражения революции, характерна сублимация жизненного мира под воздействием императивов практики, неразрывно связанных с потребительной стоимостью и конкретным трудом. Поборники системного функционализма исходят из того, что это состояние уже наступило, причем не только в сфере, относящейся к капиталистической экономике, но и для всех функциональных систем. Маргинализированный жизненный мир может выжить, лишь превратившись в управляемую средой субсистему и, словно змеиную кожу, сбросив с себя коммуникативную повседневную практику.

Согласно версии Луманна, системный функционализм, с одной стороны, наследует философии субъекта: он заменяет самоотносящегося субъекта самоотносящейся системой; с другой — он радикализирует начатую Ницше критику разума: соотношением с тотальностью жизненного мира он упраздняет все возможные претензии разума [8]. Тот факт, что Луманн полностью использует рефлективное содержание этих прямо противоположных традиций (он применяет идейные мотивы Канта и Ницше в основанной на кибернетических методах языковой игре), характеризует уровень обоснованности его теории общественного развития. Луманн переносит свойства, которые Фуко с помощью трансцендентально-исторического понятия власти приписывал дискурсивным формациям, на самостоятельно оперирующие перерабатывающие смысл системы [9]. Поскольку он отказался не только от понятия разума, но также от интенции его критики, то все высказывания, которые Фуко считал дополнениями, Луманн превращает в прилагательные. В этом отношении Луманн доводит аффирмацию неоконсерваторами социального модерна до предела, т.е. до уровня рефлексии, когда все аргументы, которые когда-либо выдвигали в свою защиту сторонники постмодернизма, уже заранее сформулированы без каких-либо обвинительных доводов и гораздо более дифференцированно. К тому же системному функционализму не избежать ответа на вопрос,

364

почему он никак не определится со своим статусом; он преспокойно занимает свое место в системе научных знаний и претендует на ранг «специализированно-универсальной» теории. Столь же мало у него шансов заслужить упреки в проявлении тенденции к нивелированию. Во всяком случае, концепция Луманна, в настоящее время не имеющая себе равных по концептуальной мощи, теоретической фантазии и диапазону возможностей, дает все основания заявить: «А не слишком ли высока цена за "выгоду по части абстракции"?» Неутомимая хирургическая пила реконцептуализации полностью вырежет непереваренный «подкомплексный» жизненный мир, т.е. именно ту феноменальную сферу, которая привлекает к себе интерес обществоведов и еще не порвала все контакты с донаучным кризисным опытом.

В отношении капиталистической экономики Маркс не различал новый уровень системной дифференциации, как он воплощается в формирующейся вместе с управляемой, внешней и внутренней средой экономической системой и обусловленными классовой спецификой формами ее институционализации. Естественным синдромом для него было устранение классовых структур и отбрасывание системного своеобразия функционально дифференцированных и овеществленных интерактивных сфер. Луманн совершает очень серьезную ошибку: в условиях существования нового уровня дифференциации систем он не учитывает, что такие управляющие среды, как деньги и власть, отделяющие функциональные системы от жизненного мира, вновь должны в нем институционализироваться. Поэтому вне поля зрения оказываются обусловленные классовой спецификой эффекты распределения сред, укорененных в нормах собственности и государственного устройства. «Подключение» в смысле равного доступа ко всем функциональным системам выглядит теперь как системное и потому неизбежное последствие процесса дифференциации [10]. Если для Маркса после победоносной революции системно обособившиеся контексты однажды растворятся как дым, то для Луманна жизненный мир уже утратил всякое значение в функционально дифференцированном и модернизированном обществе. С их перспективных точек зрения исчезают противодействие и слияние императивов жизненных миров, которые способны объяснить двойственный характер общественной модернизации. Парадоксы рационализации общественной жизни, которые я сформулировал в другом месте [11], можно обобщить, если угодно, сверхупрощенно. Прежде чем в жизненном мире власть и деньги на законных основаниях институционализируются в своих средах, его рационализация должна достичь определенной степени зрелости. Вырастающие из стратифицирующихся через горизонт общегосударственного устройства классовых обществ две функциональ-

365

ные системы — рыночной экономики и государственных учреждений — в первую очередь разрушают традиционные жизненные формы староевропейского общества. Собственная динамика обеих функционально сцепленных друг с другом субсистем воздействует на сделавшие их возможными рационализированные жизненные формы современного общества в той степени, в какой процессы монетаризации и бюрократизации затрагивают первоосновы воспроизводства культурных ценностей, социальной интеграции и социализации. Средообразные формы интеракций могут не охватывать жизненные сферы, которые по своему предназначению непосредственно связаны с действиями, ориентированными на взаимопонимание, и при этом не вызывать каких-либо патологических побочных эффектов. В политических системах развитого капиталистического общества обозначились компромиссные структуры, которые с исторической точки зрения воспринимаются как реакция жизненного мира на своеобразие систем и усиление комплексного характера процессов, происходящих в капиталистической экономике и закрепивших право на насилие за государственным аппаратом. История их возникновения отразилась в условиях, не восполненных оказавшимся в глубоком кризисе государством социального компромисса [12].

Эти условия предопределены логикой политики, ориентированной на императивы экономической и государственной систем. Обе управляемые средами субсистемы, взаимообразно образующие для себя окружающие миры, должны выйти по отношению друг к другу на определенный культурный уровень — и не только взаимообразно экстернализировать издержки, чтобы затем обременять неспособную на саморефлексию общую систему. В пределах отведенного для такой политики пространства для маневра весьма затруднительно правильно распределить груз проблем между государственными и экономическими субсистемами. Одни видят причины кризиса в необузданной собственной динамике экономического развития, другие — в наложенных на него бюрократических оковах. Социальное обуздание капитализма или перекладывание решения проблем с планирующих органов на рыночную экономику — вот соответствующие методы лечения. Одна сторона видит источник системно инициированных нарушений обыденной жизни в монетаризированной рабочей силе, другая — в бюрократическом сковывании личной инициативы. Но обе они сходятся на том, что нуждающиеся в защите сферы интеракций жизненного мира играют лишь пассивную роль по сравнению с движущими силами процесса модернизации общества, государства и экономики.

366

Между тем легитимисты социального государства везде и всюду сдают свои позиции, а неоконсерваторы со спокойной душой пытаются расторгнуть достигнутый в социальной сфере компромисс — или по крайней мере изменить его условия. Они готовы не только смириться с радикальными условиями утилизации капитала, выполнять которые в своем жизненном мира какое-то время придется представителям не-привелигированных слоев населения и просто деклассированным элементам, но и пойти на самые рискованные начинания, которые в конечном итоге отразятся на положении всего общества. На границах постоянно самосегментирующегося общества возникают новые клановые структуры. Экономический рост поддерживается с помощью инноваций, впервые оказавшихся неотделимыми от вышедшей из-под контроля спирали гонки вооружений. Одновременно нормативное своеобразие рационализированных жизненных миров, как всегда селективно, выражается не только в классических требованиях более справедливого распределения, но и в широком спектре так называемых постматериальных ценностей, в интересе к сохранению естественных основ и коммуникативных внутренних структур предельно дифференцированных жизненных форм. По этому поводу в новых сопредельных плоскостях между императивами систем и жизненных миров вспыхивают конфликты, которые компромиссным структурам никак не удается предотвратить. В наши дни встает вопрос, можно ли вообще добиться нового компромисса на основе старых правил системно ориентированной полемики — или же кризисный менеджмент, настроившийся на вызванный системой и уже воспринимаемый как системный кризис, окажется бессильным перед напором социальных движений, ориентирующихся уже не на потребности системы в управлении, а на переход, преодоление границ между системой и жизненным миром.

4

Подняв этот вопрос, мы затронули еще один момент — возможность преодоления полномасштабного кризиса, справиться с которым философия практики когда-то предлагала средствами революционно-преобразующей деятельности. При отказе от трактовки общества в целом как высокоразвитого субъекта, который познает себя, определяет и осуществляет, отсутствует траектория пути самоотношения; революционерам она нужна, чтобы помочь эксплуатируемому макросубъекту, воздействуя на него в рамках, помимо и вне его самовоздействия и самоосуществления. Без самоотносящегося макросубъекта саморефлексивное познание общественной тотальности так же немыслимо, как и самовоздействие общества. Межсубъектные отношения такого уровня, как процессы волеобразования и формирования общественного

367

мнения, занимают место высокоразвитого субъекта — общества в целом, — и отношения саморефлексии теряют смысл. Встает вопрос, а имеет ли вообще смысл при изменившихся предпосылках говорить о том, что общество само воздействует и влияет на себя».

Самовоздействие требует, во-первых, рефлексивного центра, в котором общество в процессе самопонимания формирует само себя, а во-вторых — исполнительной системы, способной не только функционировать как часть единого целого, но и воздействовать на него. Могут ли современные общества выполнить эти два условия? Системная теория создала образ ацентричного общества «без центральных органов» [13]. Согласно ей жизненный мир полностью разлагается на такие функционально специализированные подсистемы, как экономика, государство, просвещение, наука и т.д. Эти системные монады, субстанционизировавшие изжившие себя межсубъектные отношения с помощью функциональных контекстов, по отношению друг к другу совершенно симметричны, хотя их такое равновесие не поддерживает общество. Подсистемы обоюдно поддерживают друг друга, причем ни одна из них не может достичь приоритетной роли в процессе развития функций общественного организма и решить задачу общества в целом. Ни одна из подсистем не может занять место на вершине иерархии и стать воплощением всего и вся наподобие императоров, в стратифицированных обществах олицетворявших свои империи. Современные общества не имеют в своем распоряжении саморефлексирующих управленческих инстанций.

С точки зрения системной теории подсистемы с учетом собственных функций развиваются, как и самосознание. Поэтому они рассматривают целое только как его конкретное общественное окружение: «Крайне сложно и даже невозможно достичь всем обществом консенсуса относительно того, что существует и что имеет законную силу; то, что называется консенсусом, воспринимается как временное явление. Кроме того, существуют продуктивные, обусловленные функциональной спецификой синтезы реальности на комплексном уровне, — это функциональные системы, неспособные суммировать себя в общемировую перспективу в смысле congregatio corporum и universitas rerum» [14]. Луманн следующим образом объясняет, что такое временное явление: «Гуссерль нашел весьма своеобразное решение, имевшее далекоидущие последствия для всех позднейших социологических дискуссий: он назвал этот синтез, это временное явление «жизненным миром» и поставил его в положение последнего и окончательного исходного базиса или вполне конкретного a priori». По Луманну, такая позиция совершенно несостоятельна с социологической точки зрения, поскольку отводит жизненному миру своего рода «бытийное преимущество».

368

Наследие постулированного Гуссерлем априоризма, возможно, и является серьезным препятствием на пути развития различных вариантов социальной феноменологии [15]; но одновременно оно позволило тем, кто сильно задолжал трансцендентальной философии, освоить такое понятие коммуникативной теории, как жизненный мир. От него очень трудно отказаться потому, что оно учитывает обобществление языка как основополагающе событие. Участники интеракций не смогут совершить координационные речевые акты, входя в жизненный мир — разделенный, межсубъектно устремленный к языковым ситуациям и укорененный в телесности и вещности. Любой жизненный мир образует для тех, кто совершает действия, нацеленные на взаимопонимание, в первом лице, в единственном или множественном числе, тотальность смысловых и отсылочных контекстов с точкой отсчета в системе координат исторической эпохи, социального пространства и семантического поля. К тому же существуют различные жизненные миры, которые обособляются, а из-за отсутствия взаимопонимания сталкиваются друг с другом. В качестве тотальностей они соответствуют своим стремлениям к универсальности и избавлены от дифференций, пока, по словам Гадамера, не «сольются» их горизонты взаимопонимания. Поэтому в современном, полномасштабно децентрализованном обществе в процессе коммуникативных повседневных действий сохраняется виртуальный центр, самостоятельно стремящийся к взаимопониманию. Функционально специфицированные системы действий, находясь в пределах горизонта жизненного мира, интуитивно сохраняют по отношению к нему дистанцию. Этот центр, конечно же, представляет собой проекцию, но достаточно эффективно действующую. Проекты тотальности порождают конкурирующие центры. Даже коллективная идентичность мелькает порой в потоке интерпретаций, создавая ощущение непрочной сети, но не стабильного центра саморефлексии.

Тем не мене повседневная практика даже в нестратифицированных обществах (т.е. в обществах, не имеющих возможности обрести знания о самих себе с помощью традиционных форм репрезентативного самоизображения) оставляет место для процессов взаимопонимания и образования идентичности. В современных обществах на основании полифонических и неясных проектов тотальности формируется диффузное общее сознание. Благодаря специфическим темам и упорядоченному стилю выражений оно концентрируется и находит гораздо более четкое выражение в предельно насыщенных и достигших наивысшей стадии развития коммуникативных публичных процессах. Такие коммуникативные технологии, как книгопечатание и пресса, а впоследствии радио и телевидение, позволили высказываться в любом

369

контексте и обеспечили создание предельно дифференцированной сети локальных и межрегиональных, литературных, научных и политических, межпартийных и обусловленных спецификой какого-либо объединения или союза публичных связей. Публично институционализируются те процессы волеобразования и формирования общественного мнения, которые, как бы они ни были специализированны, нацелены на диффузию и сочетание друг с другом. Они происходят в открытом пространстве; все общественные группы готовы к взаимным контактам. Благодаря почти явной универсалистской тенденции они обладают дискурсивными структурами. Их общий отсыл — всеохватывающая социальная группа, внутри которой все общество познает самого себя. Европейское Просвещение творчески переработало этот опыт и использовало его при составлении своих программ.

То, что Луманн называет «консенсусом, достигнутым всем обществом», зависит от контекста и носит фаллибельный характер — в действительности же это временное явление. Но существует рефлексивное знание всего общества о самом себе. Оно появилось благодаря высокоразвитым межсубъектным отношениям внутри общественных групп и поэтому уже не соответствует жестким критериям саморефлексии высокоразвитого субъекта. Наличие такого центра самостоятельного взаимопонимания совершенно недостаточно для воздействия общества на самого себя; для этого требуется еще центр, управляющая инстанция, воспринимающая и знания, и импульсы общественных групп и претворяющая их в жизнь.

В соответствии с порожденными нашей политической традицией нормативными представлениями (легитимирован демократическим путем и госаппарат, который использует теперь потенциал не королей, а народных масс) государство должно прислушиваться к мнению граждан и исполнять их волю. Сами граждане принимают участие в формировании коллективного сознания, однако не могут совершать коллективные действия. Но что может государство? Под «коллективными действиями» понимается способность государства организационно трансформировать интерсубъектно конституированные знания общества о собственном самоопределении. Однако по причинам, открытым системной теорией, следует усомниться в наличии у него такой возможности. Политика в наши дни фактически стала уделом функционально обособившейся подсистемы; по сравнению с другими подсистемами она не обладает той степенью автономии, которая необходима для централизованного управления, т.е. для обеспечения процесса воздействия на взятое в качестве тотальности общество; отправная точка этого процесса — само общество, он исходит из социума и неизбежно возвращается в него.

370

Видимо, в современных обществах существует асимметрия между (слабовыраженными) способностями к межсубъектному самостоятельному взаимопониманию и (полным) отсутствием способностей к самоорганизации общества в целом. При изменившихся первичных предпосылках нет эквивалентов разработанной субъективизмом модели воздействия общества на самого себя вообще и путем революционного действия в понимании Гегеля и Маркса в частности.

Этот вывод обрел широкую популярность на основании весьма специфического опыта. После окончания Второй мировой войны по мере реализации социалистического проекта этот опыт аккумулировался главным образом рабочими партиями и профсоюзами. Я говорю не об экономических последствиях, вызванных принятым в восстановительный период пакетом разумных законов о регулировании государством социальных отношений, не о предельно допустимом вмешательстве в экономику планирующих органов и их способности осуществить его и не о проблемах управления в целом. Напротив, я имею в виду характерное изменение восприятия демократически легитимной государственной власти, происшедшее после постановки таких целей, как «социальное усмирение» рыночной стихии, изначально свойственной системе капиталистической экономики, и, в частности, нейтрализацию побочных явлений кризисного развития, подрывающих основы существования и жизненного мира независимых тружеников [16]. Поборники социального государства считали чем-то само собой разумеющимся его активное вмешательство не только в экономический цикл, но в жизненный цикл своих граждан — они ставили перед собой цель реформировать их жизненные условия путем реформирования трудовых отношений. В основе их взглядов лежало порожденное демократической традицией представление о том, что общество может воздействовать на себя с помощью нейтральных политико-административных средств государственного аппарата. Именно в этом случае они жестоко ошиблись.

Между тем все более уплотняющаяся сеть правовых норм, государственных и парагосударственных бюрократических учреждений уже покрывала повседневную жизнь потенциальных и реальных клиентов. Дискуссии в самых широких кругах о бюрократизации и неэффективном воздействии государственной социальной политики профессионализации и занаучивании социальных служб привлекли внимание к действительному положению дел. Остается лишь сделать вывод: административно-правовые средства осуществления государственным аппаратом социальных программ отнюдь не являются пассивной и нейтральной средой. Напротив, именно с ними связана практика детализации и нормализации подлинного состояния дел, а также контроля над этой дея-

371

тельностью. В ходе анализа их овеществляющей и субъективизирующей силы Фуко дошел до тончайших капиллярных ответвлений повседневной коммуникации. Деформации регламентированного, расчлененного, контролируемого мира, разумеется, гораздо более сублимированы, чем явные формы материальной эксплуатации и обнищания; однако вызванные ими социальные конфликты, далеко не сразу осознаваемые, деструктивно влияют на психическое и физическое состояние человека.

В наши дни отчетливо видно противоречие, присущее государственным социальным программам. Их основной целью было избавление от эгалитарно структурированных жизненных форм, однако появление новых жизненных форм привело к чрезмерной власти среды. После дифференциации государства и превращение его в скопление функциональных структур, управляемых средой, его уже нельзя больше считать центральной управленческой инстанцией, в которой общество концентрирует свои способности к самоорганизации. Происходящим во всех общественных группах диффузным, однако по-прежнему отражающим интересы всего общества в целом процессам волеобразования и формирования общественного мнения противостоит вышедшая за пределы жизненного мира и ставшая совершенно самостоятельной функциональная система, отказавшаяся от перспективного подхода ко всему общественному организму и рассматривающая его исключительно с точки зрения подсистемы.

Историческое отрезвление в связи с запутавшимся в тенетах бюрократизма государственным социальным проектом объясняется новым, стереоскопически обостренным взглядом на «политическую сферу». Наряду с системным своеобразием власти среды, лишь для видимости рационально используемой, появляются еще и другие параметры. Представители публичной политики, способные при решении проблем, затрагивающих интересы общества в целом, отказаться от отстаивания собственных позиций и коллективно осмыслить опыт преодоления предыдущих кризисов, дистанцировались прежде от экономического устройства, а сегодня проделывают то же самое с политической системой, явно двойственной. Теперь она сама порождает управленческие проблемы, а не воспринимается как средство их решения. Сразу же начинаешь сознавать разницу между проблемами управления и взаимопонимания. Становится очевидной разница между отсутствием системного равновесия и патологиями жизненного мира, т.е. между нарушениями воспроизводства материальных ценностей и сбоями в процессе символического воспроизводства жизненного мира. Прозрачна и разница между дефицитом, возникшим из-за чрезмерно жестких структур жизненного мира (вследствие лишения их мотивации или легитимности) в процессе

372

снабжения лиц, занятых трудовой деятельностью и задействованных в системе власти, и симптомами колонизации жизненного мира императивами функциональных систем, стремящихся экстернализировать собственные издержки. Такого рода феномены свидетельствуют о том, что достижения в области управления и взаимопонимания обладают потенциалом, который невозможно взаимно субстанционизировать. Деньги и власть несовместимы со смыслом и солидарностью. Их нельзя ни купить, ни заставить силой служить себе. Короче говоря, результатом процесса отрезвления явился переход сознания в новое состояние, при котором проект государственной социальной политики в определенной степени рефлексируется и ставится цель обуздать уже не только капиталистическую экономику, но и само государство.

Но если требуется «социально обуздать» не только капитализм, но и обладающее интервенционистским потенциалом государство, эту задачу нужно ставить уже по-новому. Согласно проекту государственной социальной политики, задачи стимулирующего влияния на самоуправляющий механизм другой системы возлагались на административные учреждения, обладающие огромными возможностями в области планирования. Если это в высшей степени косвенное «регулирование» распространить на сферу достижений, осуществленных с помощью государственных организационных форм, их нельзя характеризовать как косвенное управление; новый управленческий потенциал может быть сформирован только новой субсистемой. Но даже если и удастся обнаружить такую дополнительную субсистему, то после потрясений, вызванных разочарованием и неизбежностью новой дифференциации, следовало бы в очередной раз убедиться, что не стоит относить кризисное восприятие жизненного мира к числу системны проблем управления.

Вместо этого ставится задача воздвигнуть непреодолимые препятствия между системой и жизненным миром, вмонтировать в стыках своего рода стопоры. Все эти начинания могут только помешать диффузии. Во всяком случае, пограничные проблемы возникают при необходимости защитить в значительной степени рационализированный жизненный мир от невыносимых императивов системы занятости или от имеющих далекоидущие последствия побочных эффектов чрезмерного административного надзора над всем человеческим бытием. Капиталистический рынок труда фактически запрещает трудящимся жить своей жизнью, жизненные формы его участников и клиентов опутаны сетью исполнительных, регулирующих и надзирающих органов, надеждам народов на лучшую жизнь вряд ли суждено сбыться из-за вышедшей из-под контроля ядерной гонки вооружений — все эти трудности нельзя преодолеть, если даже системы научатся лучше функционировать.

373

Скорее уж импульсы жизненного мира должны быть восприняты звеньями функциональных систем, отвечающих за самоуправление [17]. Это требует изменения отношений между общественными группами, с одной стороны, и управляемыми через финансовые ресурсы и властные структуры сферы действий, с другой, иначе говоря — нового разделения властей в масштабах общественной интеграции. Социально-интеграционная мощь солидарности должна одолеть такие системно-интеграционные управляющие среды, как финансы и власть.

Автономными я называю общественные группы, не созданные политической системой для придания ей легитимности и потому не находящиеся на ее содержании. Они возникают естественным путем в микросферах повседневной практики. Центры сконцентрированных коммуникаций могут превратиться в автономные общественные группы и укрепиться в качестве самонесущей, высокоразвитой опорной конструкции межсубъектных отношений лишь по мере использования потенциала жизненного мира для самоорганизации и применения в этих целях коммуникативных средств. Различные формы организации усиливают способность к коллективным действиям. Базисные организации должны, разумеется, ограничиваться пределами, не позволяющими им превращаться в чисто формальные, обособившиеся системы организации. В противном случае за бесспорный выигрыш по части комплексности они заплатят отделением организационных целей от ориентиров и идейных установок своих членов и взамен окажутся в зависимости от императивов сохранения и расширения организационного контингента. Асимметрия между способностями к саморефлексии и самоорганизации, приписываемая нами современным обществам в целом, повторяется на уровне самоорганизации процессов формирования общественного мнения и волеобразования.

Даже если вспомнить, что косвенное влияние на отдельные механизмы самоуправления функционально обособленных подсистем не есть пример рационального воздействия общества на самого себя, консолидация на основе ощущения общей ответственности вырабатывает иммунитет против всех попыток интервенции, под которой подразумевается прямое вмешательство. Однако эти же качества делают системы весьма чувствительными к стилистике, повышающей их способность к саморефлексии. Другими словами, у них развивается чувствительность к реакции окружающего мира на их собственную активность. Самоорганизованные общественные группы должны разработать планы разумного сочетания власти и принципа самоограничения на интеллектуальной основе с целью сенсибилизировать самоуправляющие механизмы власти и экономики в их противодействии

374

чрезмерно целесообразным результатам радикально-демократического волеобразования. Модель самовоздействия общества заменяет модель контролируемых жизненным миром пограничных конфликтов между ним и сложными, поддающимися исключительно косвенному влиянию субсистемами. В свою очередь жизненный мир зависит от того, насколько эффективно они функционируют.

Общественные группы могут использовать в своей деятельности только ресурсы рационализированных жизненных миров. Прежде всего это относится к культуре, т.е. к содержащемуся в науке и философии потенциалу различных форм познаний индивидом как мира, так и самого себя, к просвещенческому, образовательному потенциалу предельно универсальных норм права и морали и, не в последнюю очередь, к радикальному эстетическому модерну с его достаточно содержательным опытом. Отнюдь не случайно в наши дни социальные движения выступают под лозунгом революционных изменений именно в области культуры. Здесь, конечно же, заметно проявляется слабость структур, присущая всем современным жизненным мирам. Реактивная мощь социальных движений базируется на исходящей от них опасности полномасштабной коллективной идентичности. Несмотря на привязанность такого рода идентичности к партикуляризму отдельной жизненной формы, она вбирает в себя нормативное содержание модернизаций — фаллибилизм, универсализм и субъективизм, подрывающие мощь и изменяющие содержание этих отдельных форм. Порожденное Французской революцией национальное государство с его конституционным устройством ранее являлось единственным во всемирно-историческом масштабе удачным примером идентификационной формации, сумевшей непринужденно совместить общие и отдельные моменты. Коммунистическая партия так и не смогла упразднить национально-государственную идентичность. Если не национальной, то на какой еще почве могли в наши дни зародиться универсалистские ценности и ориентиры? [18] Атлантическая система ценностей, для отстаивания которых якобы было сформировано НАТО, — не более чем пропагандистский лозунг, звучащий из уст министров обороны стран, входящих в этот блок. Европа Аденауэра и де Голля — всего лишь надстройка на базисе экономического союза. Европейскому Общему рынку левые интеллектуалы в ближайшее время противопоставят концепцию интеграции, основанную на совершенно иных принципах.

Мечта о другой европейской идентичности, наследующей западный рационализм, возникла в период, когда США под лозунгом «второй американской революции» вознамерились вернуться к иллюзиям раннего модерна. В утопических романах прошлых веков, посвящен-

375

ных идеальным типам государственного устройства, разумные формы жизни представляли собой ложный симбиоз безжалостного покорения природы с помощью технических средств и полной мобилизации всех трудоспособных членов общества. Это отождествление понятий счастья и эмансипации с властью и производительностью с самого начала ввело в заблуждение сознание современности — и сделало ее объектом не прекращающихся вот уже двести лет критических нападок.

Но эта же в худшем смысле слова утопическая модель приняла в наши дни карикатурный облик и продолжает волновать массы. Порожденные научной фантастикой представления о звездных войнах позволили выразителям идеологии определенного типа с помощью жуткой картины полностью милитаризованного космоса вызвать настоящий инновационный бум с целью подготовить мировой капитализм к следующему раунду борьбы технологий. Свою новую идентичность старая Европа обретет лишь в том случае, если сможет противопоставить чреватому постоянными кризисами хитросплетению из экономического роста, гонки вооружений и «прежних ценностей» ощущение реальной возможности вырваться из самостоятельно наложенных ею на себя системных тисков и если будет положен конец такому позорному состоянию, при котором кажется, будто накопленное в рационализированных жизненных мирах нормативное содержание получает свободный выход только в становящихся все более комплексными системах. Международная конкурентоспособность — на рынках или в космосе — нацелена исключительно на выживание и обусловлена в конечном итоге порождаемым повседневной практикой чувством уверенности, в котором конденсируются системные факторы принуждения. Любой человек способен оправдать свою экспансию и максимальное напряжение собственных сил ради достижения агрессивных целей тем, что другой, делая то же самое, руководствуется аналогичными мотивами. Оба ведут себя так, словно не знают, что на самом деле это сформулированные социал-дарвинизмом правила игры, лежащие в основе любого силового противостояния. Современная Европа создала духовные и заложила материальные предпосылки для формирования мира, в котором этот менталитет занял место разума, — вот подлинная первооснова его критики, берущей свое начало в произведениях Ницше. И кто еще, кроме европейцев, сумеет для создания иной картины мира почерпнуть из собственных традиций знание, энергию, мужество — короче говоря, все, что необходимо для того, чтобы лишить действенности тенденцию принуждения; разрушить присущий ей менталитет силы — уже не метафизической, а разрушенной и ослепленной метабио-логическими факторами? Это правомерно, так как само принуждение, власть, господство направлены только на сохранение и усиление систем.

376

<< | >>
Источник: Юрген Хабермас. ФИЛОСОФСКИЙ ДИСКУРС О МОДЕРНЕ. 2003

Еще по теме XII. Нормативное содержание модерна:

  1. XII. Нормативное содержание модерна
  2. Лекция XI ПРОБЛЕМА ПОЛИТИЧЕСКОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ РОССИИ
  3. ИСТОРИЯ
  4. 5.1. История Права в призме духовной эволюции России и Запада
  5. Список источников
  6. КРАТКИЙ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ