<<
>>

Взаимоотношения членов Ленинградской писательской организации и власти

Взаимодействие Союза писателей, в частности его Ленинградского отделения, и органов власти в период хрущевской «оттепели», как и в течение всего советского периода, заключалось, прежде всего, в осуществлении партийного руководства литературой. Устав Союза писателей прямо устанавливал его связь с коммунистической идеологией, обязывая его

членов «всей своей творческой и общественной деятельностью активно

64

участвовать в строительстве коммунизма» .

Политика в области культуры и литературы в СССР вырабатывалась и осуществлялась на нескольких взаимосвязанных уровнях.

Ее основополагающие принципы определялись в Центральном Комитете Коммунистической партии и его соответствующих отделах. Литературная политика находилась в ведении Отдела культуры. В 1962 г. он был объединен с Отделом пропаганды и агитации в Идеологический отдел[59] [60]. Официально эти решения оформлялись в виде резолюций съездов и пленумов ЦК партии и приветствий съездам писателей[61].

Решения ЦК уточнялись и реализовывались партийными органами на региональном уровне. При этом, как отмечается в работе по истории неофициальной литературы, «местная партийная власть в Ленинграде оказывалась еще более ретивой в своем консерватизме, в результате чего степень свободы в “северной столице” всегда была существенно ниже, чем в Москве. Не случайно на протяжении десятилетий происходило перемещение деятелей культуры из Ленинграда в Москву, где шансы на успешное развитие творческой судьбы значительно выше»[62]. Ленинградские писатели полагали, что их московским коллегам работалось легче, потому что столица в этом отношении была более демократична[63].

В Ленинграде деятельность союза писателей рассматривалась на пленумах обкома и горкома КПСС и на заседаниях партийных комитетов разных уровней. Фактически отделение Союза писателей подчинялось напрямую обкому КПСС. Партийные органы утверждали все существенные кадровые изменения в писательской организации и в составе редколлегий ленинградских журналов.

Непосредственно с отделением Союза писателей взаимодействовал, прежде всего, Отдел науки, школ и культуры Ленинградского обкома КПСС[64] [65] [66] [67]. После разделения партийных организаций на промышленные и сельские в 1957 году с ним стал работать Идеологический отдел Ленинградского промышленного обкома. На пленумах и заседаниях бюро обкома обсуждалась работа писательской организации, вопросы пропаганды и воспитания молодежи.

Периодически обком партии проводил совещания с представителями интеллигенции, на которых обсуждались вопросы развития литературы и искусства в контексте текущей идеологической политики. Совещания могли быть посвящены следующим темам: «XXI съезд КПСС и задачи работников литературы и искусства», «О связи творческих работников с народом», «О работе творческой интеллигенции г. Ленинграда по претворению в жизнь

71

решений Июньского (1963 г. — А. Т.) пленума ЦК КПСС» . В них принимали активное участие руководители Ленинградской партийной организации. Писательская организация должна была регулярно выражать на страницах газет и журналов коллективную поддержку решениям съездов и пленумов, а также партийным постановлениям .

Еще одним инструментом партийного руководства была первичная партийная организация Союза писателей.

В ее собраниях принимали участие представители обкома и райкомов партии, контролировавшие обсуждение идеологических вопросов.

На протяжении всего периода «оттепели» писательская организация взаимодействовала с органами власти подобным образом. Однако большое значение для ее функционирования имели конкретные политические события, происходившие в стране.

XX съезд КПСС, состоявшийся 14—25 февраля 1956 в Москве, имел большое значение для жизни страны в целом и писательской организации в частности. В ленинградском отделении СП СССР члены партии и некоторые беспартийные писатели познакомились с докладом Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» на закрытом собрании партийной организации 7 марта 1956 г. Е. Л. Шварц описал его в своем дневнике: «Вчера позвонили из Союза, что там общее собрание. Точнее — открытое партийное собрание, с участием беспартийных, по крайне важному вопросу. (С. 548). За председательским столиком появляется Луговцов, наш партийный секретарь, и вот по очереди, сменяя друг друга, читают Левоневский, Фогельсон и кто- то четвертый — да Айзеншток — речь Хрущева о культе личности. Материалы подобраны известные каждому из нас. Факты эти мешали жить, камнем лежали на душе, перегораживали дорогу, по которой вела и волокла нас жизнь. В перерыве, по привычке, установившейся не случайно, все говорят о чем угодно, только не о том, что мы слышали. У буфета народа мало. Не пьют. По звонку собираются в зал быстрее, чем обычно, и снова слышим историю, такую знакомую историю пережитых нами десятилетий. И у вешалок молчание. Не знаю, что думают состарившиеся со мной друзья» . Это же заседание описал в своих мемуарах В. Г. Адмони: «8 марта в Союзе писателей этот доклад был зачитан. Так что нам довелось услышать хрущевский доклад собственными ушами. Доклад был длинный, и его чтецы менялись. Одним из них оказался писатель, который был известен как злостный стукач. Но читал он доклад Хрущева особенно выразительно. Зал [68]

~ 74

молчал с такой сосредоточенностью, какой мы еще никогда не ощущали» .

Следующее заседание партийной организации состоялось 21 марта. На нем А. А. Прокофьев представил доклад «Итоги XX съезда КПСС и задачи партийной организации». Ленинградские писатели отреагировали на разоблачение «культа личности» не столь остро, как их московские коллеги. Однако при обсуждении прозвучало несколько критических заявлений. Так писатель В. С. Бакинский заявил: «Мне горько и жалко прошедшего времени, что мы были слепы. Я думаю, что были люди, которые понимали, что Сталин захватил власть, стал тираном. Задача писателей — подымать сознание народа. Надо разоблачать культ личности, это понятно. Но ведь то, что содержится в докладе Хрущева, становится достоянием всех. Не должны ли писатели писать о той трагедии, которая разыгралась на нашем веку? Для меня это не совсем ясно, но бояться не следует. Бояться цензуры не следует — там сидят советские люди. Сейчас дышать легко и хорошо» .

Наиболее смелым было выступление О. Ф. Берггольц. Она сказала: «некоторые из нас были подготовлены к тому, что мы услышали в докладе Н. C. Хрущева “О культе личности и его последствиях”, другие не были подготовлены, но все мы испытали сильное впечатление»[69] [70] [71]. После чего Берггольц поставила вопрос об отмене постановлений 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград».

Предложение вызвало возражения со стороны Прокофьева. Он заявил: «Вот Берггольц решила ревизировать постановление партии о журналах “Звезда” и “Ленинград”.

Н. С. Хрущев говорил, не надо открывать наших язв. А Бакинский призывает писать об этом. Что других, более важных, для литературы нет тем? В речи Берггольц было слишком много воспоминаний. Это все претензии к коллективу, но она умолчала о

претензиях коллектива к ней на протяжении многих лет» .

Дискуссия продолжалась на заседании бюро партийной организации 11 апреля. С Берггольц спорил поэт В. Б. Азаров. заявивший: «Среди ленинградских писателей идут разговоры о том, что постановления ЦК о журналах “Звезда” и “Ленинград” будут якобы пересмотрены. Это совершенно неверное мнение. На собрании может возникнуть вопрос об этом постановлении, поэтому в докладе надо сказать о том, что постановления ЦК по идеологическим вопросам не подлежат ревизии» . Итог дискуссии подвел Прокофьев: «Мыслями относительно постановления ЦК о журналах “Звезда” и “Ленинград” надо делиться с ЦК, а не на собрании. Надо давать отпор тем, кто пытается извращать решения ЦК по идеологическим вопросам» .

В. К. Кетлинская заняла более осторожную позицию. В своем выступлении она заметила, что в решениях ЦК, принимавшихся раньше «есть много грубого и неверного, что в них отразились и личные вкусы Сталина, и самый стиль его руководства, что по сути некоторые абзацы этих решений тянули искусство на лакировку действительности, на замалчивание конфликтов» . Во время открытого собрания Кетлинская не брала слово.

15 июня 1965 г. Берггольц выступала в Центральном доме литераторов на собрании московский писательской организации и вновь вернулась к обсуждению постановления 1946 г. «Считаю, что одной из основных причин, которые давят нас и мешают нашему движению вперед, являются те догматические постановления, которые были приняты в 1946—1948 гг. по вопросам искусства Допустим, что в докладе Жданова о Звезде есть что- то рациональное, но я думаю, что и доклад и последующая вульгаризаторская трактовка его нанесли крупный ущерб и нашему искусству, и литературоведению Неудобный камень, положенный [72] [73] [74] [75] на русское искусство XX века, на всю историю, на историю советской литературы — необходимо сдвинуть в ближайшее время и во что бы то ни стало И у нас теперь только одно желание — изменить это положение в сторону действительного, а не мифического расцвета искусства» — заявила она . Выступление Берггольц обратило на себя внимание властей. Согласно записке Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы» «это развязное выступление было встречено аплодисментами части аудитории»[76] [77] [78] [79]. Критика в адрес Берггольц, правда без упоминания фамилии, появилась в газете «Правда»: «Нашлись отдельные литераторы, которые пытались представить как утратившие силу известные решения ЦК партии по вопросам литературы и искусства» .

Несмотря на развернувшуюся дискуссию партийное руководство, в конечном счете, предпочло не отменять постановление 1946 года. В декабре 1956 г. было составлено и распространено закрытое письмо ЦК КПСС «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов». В нем выражалась озабоченность «идейными шатаниями» и «ревизионистскими устремлениями» некоторых писателей, их стремлением «охаять советский общественный строй». Кроме того в нем отмечалось, что «за последнее время среди отдельных работников литературы и искусства появились попытки подвергнуть сомнению правильность линии партии в развитии советской литературы и искусства, отойти от принципов социалистического реализма на позиции безыдейного искусства, стали выдвигаться требования “освободить” литературу и искусство от партийного руководства, обеспечить “свободу творчества”» . Особое значение предавалась тому, что «имели место попытки поставить под сомнение партийные решения по

идеологическим вопросам» . Часть вины возлагалась также на руководство Союза писателей, которое недостаточно активно боролось с «порочными» взглядами внутри организации[80] [81] [82] [83] [84]. О. Ф. Берггольц подверглись персональной критике за свою позицию по поводу постановлений ЦК 1946 г.

Обсуждению письма было посвящено заседание парторганизации отделения Союза писателей 4 января 1957 года. Большинство выступавших писателей и представителей партии осуждали позицию Берггольц. «Нетерпимо то, что под видом борьбы с последствиями культа личности т. Берггольц тщетно пытается доказать, что решение о журналах “Звезда” и “Ленинград” есть не постановление ЦК, а только личное мнение Сталина. Это вредная выдумка» — заявил Н. П. Луговцов. Прокофьев провозгласил: «Разве устарело это незыблемое постановление ЦК партии о журналах “Звезда” и “Ленинград”? Ни у кого язык не повернется сказать это. Забыли люди, что такое постановление ЦК партии» . В защиту Берггольц хотя и с существенными оговорками выступил лишь литературный критик А. Е. Горелов. Вскоре после собрания он не был переизбран в состав партийного бюро. Хотя Горелов входил в прежний состав бюро, его кандидатура даже не

89

выдвигалась .

В январе 1957 г. Берггольц была вынуждена составить письмо в адрес ЦК КПСС, Ленинградского обкома и партбюро Ленинградского отделения Союза писателей, в котором она признала ошибкой свое выступление в 1956 г. в Москве, произнесенное в присутствии беспартийных писателей[85].

Журнал «Коммунист» в редакционной статье выразил официальную позицию по этому вопросу: «Перегибы перегибами, однако основное направление в руководстве литературой и искусством и в тот период состояло в осуществлении марксистско-ленинских принципов в этой области. Оно выражено в известных постановлениях ЦК партии 1946—1948 гг. по вопросам литературы и искусства. Жизнь показала, что основная масса деятелей литературы и искусства правильно и глубоко восприняла их смысл и содержание и руководствуется ими в своей творческой практике. Атаки на постановление ЦК из враждебного лагеря, склонность некоторых наших товарищей представить их устаревшими, не отвечающими требованиям нового периода — все это рассыпается при беспристрастном и объективном анализе»[86] [87].

Новые возможности, открывшиеся после XX съезда, вскоре повлияли и на творчество писателей. В восьмом номере журнала «Новый мир» за 1956 г. был опубликован рассказ Д. А. Гранина «Собственное мнение», который подвергся критике на страницах центральной печати и на партийных собраниях. На писателя обрушились обвинения в безыдейности и «огульном охаивании» партийных и государственных работников. Отдел культуры ЦК КПСС дал рассказу следующую характеристику: «Инструктор горкома Локтев... изображен как “злодей по должности”, его поведение лишено художественной закономерности, писатель навязчиво подчеркивает в нем только черты бездарного и мстительного чиновника» . В статье «Партия и вопросы развития советской литературы и искусства», опубликованной в начале 1957 г. в журнале «Коммунист», рассказ Гранина, наряду с романом

B. Дудинцева «Не хлебом единым» и поэмой С. Кирсанова «Семь дней недели», характеризовался как произведение неправильно отражающее советскую жизнь. «Молодой писатель Гранин завоевал широкую известность и симпатии советского читателя своим талантливым романом "Искатели". Редакция журнала должна была дорожить доброй репутацией писателя и насторожить его против той ложной тенденции, которая ясно ощутима в рассказе “Собственное мнение”, — представить гнусную философия приспособленчества как порождение условий нашей жизни. Приспособленцев типа Минаева — персонажа рассказа — в действительности немало. Их необходимо выводить на чистую воду. Но надо правильно объяснить происхождение этого типа» — утверждалось в статье[88].

В другом журнале ЦК КПСС «Партийная жизнь» было опубликовано письмо, подписанное полковником П. Стародубцевым. В нем утверждалось, что рассказ Гранина — «это антихудожественное, безыдейное и, по существу, вредное произведение», которое подводит читателя к выводу «будто бы сами условия нашей жизни благоприятствуют постепенному моральному падению человека»[89]. Некоторые писатели попытались защитить Д. А. Гранина, утверждая, что рассказ соответствует духу XX съезда. В редакцию журнала было направлено несколько откликов от возмущенных членов Союза, в том числе от В. К. Кетлинской и ее сестры Т. К. Трифоновой[90]. Она указывала на несоответствие точки зрения Стародубцева «большой очистительной работе партии». По ее мнению, если редакция журнала и решила напечатать подобную рецензию, то она должна была вместе с ней дать и «правильную, боевую, партийную оценку рассказу, затрагивающему важную тему и бичующему весьма постыдное и все еще распространенное явление»[91]. Подобное мнение высказывалось и в других отзывах писателей, пришедших в редакцию журнала.

Признаки по которым можно было различить «очернительство» и, наоборот, «партийную, мобилизующую критику» не были сформулированы достаточно четко. Основных критериями считалось изображение «ведущей роли Коммунистической партии» и демонстрация «великих завоеваний

советского народа» . Произведения должны были выражать оптимистический взгляд на действительность. Изображение ее недостатков допускалось, однако они должны были восприниматься как исключения, а не характерные черты советского общества. В подобной ситуации критике с разных позиций могло подвергнуться любое произведение, это во многом зависело от отношений внутри писательской организации и с партийным руководством.

Важным событием культурной жизни было обсуждение в 1956 г. романа В. Д. Дудинцева «Не хлебом единым» и сборника «Литературная Москва», вызвавших неудовольствие властей. 25 октября 1956 г. в московском Доме литераторов состоялась публичная дискуссия о романе, в ходе которой он подвергся критике. Однако в защиту Дудинцева высказались некоторые известные писатели — В. Ф. Тендряков, В. В. Овечкин, В. А. Каверин, приехавшая из Ленинграда В. К. Кетлинская. Суть их выступлений заключалась в том, что критика бюрократии в книге вполне соотвествует духу XX съезда. Поведение Кетлинской вызвало недовольство секретаря партбюро ЛО СП СССР Н. П. Луговцова. В своем выступлении на собрании партийной организации он заявил: «Вот был, например, недавно вечер трех районов: Кировского, Ленинского, Октябрьского. Они приглашали В. Кетлинскую, она не дала согласие из-за отсутствия времени и возможности. Так вы знаете, что они мне заявили: "Вот Вы, т. Луговцов, как секретарь партбюро, объясните нам, почему писательница Кетлинская для нас времени не нашла, а поехать в Москву и выступить по роману Дудинцева нашла возможность"» . сама Кетлинская позднее заявляла: «Нужно было

партийной печати выступить и разъяснить, как надо понимать этот роман. А [92] [93]

сейчас мы отдаем роман в такие руки, в которые не имели права его

99

отдавать» .

В конце осени В. Д. Дудинцев приехал в Ленинград. Он у него было запланировано участие в нескольких обсуждениях романа и выступление на радио. 10 ноября состоялась встреча со студентами ЛГУ. Дискуссия проходила бурно. И. Кудрова вспоминает: «В назначенное время мы отправились на филологический факультет и увидели тучу студентов и не­студентов, — главный зал факультета был полон. Но Борис, мой муж, умудрился протиснуться в зал и усесться прямо на сцене. Я с друзьями осталась в коридоре, который был радиофицирован. Волей случая Борис оказался рядом с вихрастым парнем, чье выступление на диспуте оказалось самым острым; это был математик Револьт Пименов. Он резко заговорил о “дроздовщине” (по имени одного из персонажей романа), которая губит нашу страну, как всякое приспособленчество, в то время как стране нужны решительные перемены. и вызвал на резкий спор ректора университета Александрова. Зал шумно одобрял чуть ли не каждое слово Пименова, топал ногами, задние ряды стояли. Как раз с этого дня, как мы позже узнали, за Пименовым стали присматривать соответствующие органы»[94] [95].

12 ноября роман Дудинцева должны были обсуждать на заседании правления ленинградской писательской организации. Предварительно проведение встречи было согласовано в обкоме с заведующим отделом науки и культура Г. А. Богдановым. Однако после дискуссии в университете ЦК партии дал указание отменить все выступления Дудинцева в Ленинграде. в последний момент встреча была отменена. Прокофьев получил соответствующие инструкции от первого секретаря обкома Ф. Р. Козлова и закрыл заседание правления, не объясняя причин, что не было понято многими писателями[96]. Сам Дудинцев был выслан в Москву. В своих мемуарах он вспоминает: «И тут вваливается в номер группа писателей во главе с Сергеем Михалковым. Вот они посадили меня в машину и повезли в Союз писателей, Ленинградское отделение, прямо в кабинет Александра Прокофьева. А он помолчал немного и сказал низким голосом: “Вот что, Дудинцев, вот тебе билет, давай садись и поезжай в Москву. Тебе здесь, в Ленинграде, делать нечего”. И смотрю, лежит билет приготовленный. И я поехал в Москву» .

После закрытого заседания правления несколько писателей, недовольных поступком Прокофьева, составили и отправили две коллективные телеграммы: руководству Союза писателей СССР в Москву и первому секретарю Ленинградского обкома Ф. Р. Козлову. В них были подвергнуты критике запрет обсуждения прозы, опубликованной в журнале «Новый мир» (прежде всего, имелся в виду роман Дудинцева) и назначение Е. П. Серебровской и. о. главного редактора журнала «Нева» . Инициатором составления телеграмм был А. Е. Горелов[97] [98] [99]. Таким образом, публичное обсуждение романа Дудинцева и в Москве и в Ленинграде стало поводом для открытой, насколько это было возможно дискуссии, о проблемах советского государства и поэтому было прекращено партийным руководством.

Тем не менее, следует признать, что даже подобная позиция властей по отношению к роману «Не хлебом единым» была все же проявлением смягчения внутренней политики. Как отмечает Г. В. Костырченко: «в истории с романом Дудинцева советским руководителям хватило нервов и здравого смысла не доходить до крайности. И хотя первоначально они несколько раз торпедировали подготовку отдельного издания произведения, тем не менее, им с большим трудом удалось преодолеть собственное неприятие этого действительно “классово чуждого” для них сочинения. И в начале 1957 года оно вышло все-таки в свет 30-тысячным тиражом в издательстве “Советский писатель”. Переборов в данном случае своей запретительный синдром власти в СССР тем самым политически не подставились под пропагандистский удар извне и не позволили втянуть себя в международный скандал»[100].

В конце октября — начале ноября 1956 г. произошло вооруженное восстание, названное в Советском Союзе «контрреволюционным мятежом». Оно заставило власти уделять больше внимания настроениям интеллигенции и ужесточить политику в отношении писателей. Считалось, что на выступление могла повлиять социальная критика, содержавшаяся в художественной литературе[101] [102] [103]. Д. А. Гранин в связи с этими событиями отмечал: «Напугали кремлевскую публику венгерские события. Сталинисты тотчас связали их с молодыми писателями, поэтами, творческой

интеллигенцией — вот откуда идет крамола. Затрубили горнисты, забили

1 (\1

барабаны и пошла расправа» .

К венгерским событиям вернулся и сам Хрущев на встрече с писателями в 1957 г. Он заметил: «Возьмите Венгрию. Ведь началось же с писателей А надо было бы троечку писателей из клуба писателей Будапешта посадить в тюрьму» .

В годы «оттепели» возникло принципиально новое для всей политической и литературной ситуации в СССР явление — первые попытки распространения неподцензурной литературы, так называемого «самиздата». Под самиздатом понимается «бесконтрольное тиражирование подручными средствами литературных и общественно-политических произведений, не

имевших шанса появиться в подцензурной советской печати»[104]. Авторство термина приписывается поэту Николаю Глазкову[105]. Основным способом изготовления самиздата была перепечатка текста на машинке. Источником возникновения самиздата стали студенческие поэтические кружки и литературные объединения.

Характерной особенностью середины 50-х гг. стал рост интереса к поэзии, прежде всего, среди молодежи. В вузах начали проводить поэтические вечера, стихотворения поэтов-студентов стали печатать в вузовских многотиражках. Подобные издания и устные выступления не подвергались строгой цензуре.

В ЛГУ и других институтах работали литературные объедения (ЛИТО) представлявшие собой кружки самодеятельности для непрофессиональных писателей. Литературные вопросы в некоторых из них обсуждались куда свободнее, чем на страницах официальной прессы. Самыми известными из них были: ЛИТО филологического факультета ЛГУ, ЛИТО

Технологического института им. Ленсовета, ЛИТО Горного института. ЛИТО формально считались подконтрольными Союзу писателей, одним из направлений деятельности которого была работа с молодежью. Их руководители, как правило, были членами Союза и утверждались им. Вместе с тем некоторые из них были настроены либерально и создавали в своих учреждениях творческую атмосферу. Наиболее известными из них были: Давид Дар (руководитель ЛИТО «Голос юности» при ДК Работников профтехобразования), Глеб Семенов (руководитель ЛИТО Горного института), Татьяна Гнедич (основатель семинара поэтического перевода в г. Пушкин), Ефим Эткинд (руководитель устного поэтического альманаха переводчиков при Доме писателей «Впервые на русском языке»), Алексей Адмиральский (руководитель литературного клуба для школьников «Дерзание» при Дворце пионеров)111. Ирма Кудрова так характеризовала педагогический подход Дара: «Дару принадлежит высказывание о том, что научить мастерству нельзя. Тем не менее, один из учеников назвал все же его литературной повитухой многих питерских писателей. Дар не считал своей задачей растить поэтов и прозаиков, задачу он видел в другом: помочь каждому через слово уяснить самого себя, собственную неповторимую личность, осознать — и выпестовать ее. Воспитывал он более всего восхищением и ободрением. Сознаюсь, довольно долго это всегда щедрое ободрение меня смущало: мне чудилось, он растит графоманов или гениев»[106] [107].

Вскоре некоторые из созданных в ЛИТО произведений стали появляться в официальной печати. В 1957 г. в Москве был издан литературный альманах «Голос юности», в который вошли произведения участников ЛИТО Давида Дара. Ленинградское отделение Союза писателей с 1956 г. издает серию литературных альманахов: «Молодой Ленинград», «Первая встреча» и «День поэзии». В них печатались в том числе и произведения молодых авторов.

Одновременно в середине 1950-х гг. стали появляться рукописные и машинописные альманахи, стенные газеты, выпущенные студентами без согласования с администрацией.

В ноябре 1955 г. появился первый известный самиздатовский журнал «Голубой бутон», выпущенный студентами ЛГУ. Его подзаголовок гласил: «Ежемесячный художественный и антихудожественный журнал. Орган свободной группы творцов». В 1956 г. студенты Института инженеров железнодорожного транспорта издали журнал «Свежие головы». Авторы

называли себя «неосвежистами». Большинство авторов журнала затем под

113

разными предлогами исключили из института .

В том же 1956 г. появилась стенгазета «Культура», подготовленная студентами Технологического института. Среди авторов были впоследствии прославившиеся Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман. Учащиеся Библиотечного института имени Н. К. Крупской выпустили журнал «Ересь».

В основном в подобных изданиях печатались стихи, реже встречалась публицистика. Публикации не имели открыто политического характера, в них не было критики социалистического строя. Однако при обсуждении литературных вопросов авторы выходили за границы социалистического реализма. И хотя эти издания не представляли политической опасности, само их существование вызвало обеспокоенность властей. Кроме того на отношение государства повлияло восстание 1956 г. в Венгрии.

В 1956—1957 гг. в ленинградской прессе появилась серия публикаций с критикой студенческих изданий. 3 января 1956 г. в газете «Смена» была напечатана статья «Почему распустился “Голубой бутон”» — первая публикация в советской печати посвященная самиздату[108] [109]. Вина за состояние студенческих литературных объединений в статье возлагались на ленинградскую писательскую организацию. В декабре 1956 г. журнал «Ересь» подвергся критике в газете «Вечерний Ленинград», опубликовавшей под псевдонимом М. Матвеев статью «Смертяшкины»[110]. В ней содержалась такая характеристика журнала: «Наряду с пасквильной поэзией вниманию читателей предлагалась проза в виде пошлых афоризмов. Со стихами, отражающими чуждые нашей идеологии упаднические настроения, соседствовала откровенная порнография. Они оригинальничают, надевают на себя маску пресыщенных жизнью, хотя жизни этой они и не нюхали. Все это на наш взгляд разновидность стиляжничества»[111] [112] [113] [114] [115]. «Автор этой статьи, Берман, спустя несколько лет участвовал в организации травли Иосифа Бродского» . Он был одним из авторов, направленного против Бродского пасквиля «Окололитературный трутень» . В газете «Смена» в ноябре 1956 г. появилась статья «Литературные сорняки», разоблачавшая авторов стенгазеты «Литфронт литфака», выпущенной студентами

119

пединститута .

Однако критика в прессе была не единственной мерой. Власти переходили к более радикальным шагам. В 1957 г. весь тираж (500 экземпляров) поэтического сборника участников ЛИТО Горного института, выпущенного на стеклографе и не проходившего цензуру, по решению парткома был уничтожен. Единственный номер иллюстрированного литературного журнала «Тупой угол», подготовленного студентами Политехнического института был изъят сотрудниками КГБ.

С 1959 г. в Москве издавался самиздатовский журнал «Синтаксис», пользовавшийся большой популярностью. В третьем номере за апрель 1960 г. были опубликованы произведения молодых ленинградских поэтов: Дмитрия Бобышева, Иосифа Бродского, Глеба Горбовского, Михаила Еремина, Сергея Кулле, Александра Кушнера, Евгения Рейна, Нонны Слепаковой и Владимира Уфлянда. Газета «Известиях» отреагировала на выход издания обличительной статьей , а его редактор Александр Г инзбург был арестован и получил срок.

Наряду с литературными в Ленинграде появлялись и политические кружки. В конце 1956 г. возник подпольный кружок, членами которого были Р. И. Пименов, Б. Б. Вайль и И. С. Вербловская. Они обсуждали венгерские события и положение в СССР, планировали распространять листовки . Пименов был уже известен властям благодаря своему выступления на встрече с Дудинцевым в ЛГУ и дискуссии с ректором Александровым.

Ситуация с самиздатом давала властям повод для критики работы Союза писателей. Секретарь обкома по идеологии А. И. Попов в выступлении на партийном собрании писательской организации 4 января 1957 г. познакомил присутствовавших с самиздатовским журналом «БИП» («Без идей и политики»), выпущенным в школе Свердловского района Ленинграда. Приведя цитату из журнала: «Эй молодежь, кричи ура, вышел журнал “БИП”. Выйти ему давно пора, свободы уже слышен крик», Попов ее прокомментировал: «Пусть кое-кто из товарищей задумается, — крик-то о свободе услышали они не из рядов ли творческих организаций»[116] [117] [118] [119]. Попов отметил большое значение работы с молодежью для партии и Союза писателей, поскольку именно «молодчики» играли значительную роль во время «контрреволюционного мятежа» в Венгрии.

Особое внимание, с точки зрения партии, должно было уделяться руководству литературными кружками, контроль над деятельностью которых следовало ужесточить. Было признано недопустимым, чтобы руководителем кружка был беспартийный или не вступивший в писательскую организацию литератор . Прокофьев в связи с этим также отметил недоработки ленинградского отделения: «От самотека, от нашего забвения серьезности этой работы возникают “неосвежисты”, “литфронтовцы”» .

Уже с конца 1956 г. в писательской организации проявились первые конфликты между более либеральными членами, опиравшимися на доклад «О культе личности...» для расширения дозволенного в литературе, и консерваторами, которые ссылались на позднейшие письма ЦК КПСС.

Несмотря на давление со стороны властей в некоторых ситуациях писатели все осмеливались открыто возражать партийным работникам и вступать с ними в дискуссию. Поводом, как правило, было излишнее вмешательство партии в литературные дела и мелочная опека. Примером может служить выступление Е. И. Катерли на партсобрании 4 мая 1956 г. Она пожаловалась на недостаточную компетентность руководящих органов в сфере искусства и заявила: «А у нас кто угодно, все нас учат! Все, начиная от секретаря обкома, кончая инструктором райкома, полагая, что искусство, это такая область, в которой каждый может быть судьей. Ни инструкторы райкома, ни секретари обкома, ни редакторы издательств не должны нас учить, а им не грех у нас поучиться!» . Многие присутствовавшие приветствовали выступление.

Во время одного из обсуждений В. К. Кетлинская заявила, что инструктор обкома Смирнова не пользуется среди писателей авторитетом и что она передает информацию в обком в искаженном виде[120] [121]. Возможно, инструкторы действительно доводили до руководства неверные сведения о состоянии дел в писательской организации, а партийные органы принимали решения на их основе.

В своем выступлении на городской партконференции секретарь Невского райкома Градобоев заметил, что писатели в его районе — редкие гости, они утрачивают связи с трудящимися. На партсобрании писательской организации 5 февраля 1958 г. ему возразил прозаик В. Я. Дягилев: «Товарищ Градобоев очевидно не знает, что большинство писателей, особенно

принятые в последние годы — люди, прошедшие большую школу жизни, в прошлом инженеры, геологи, врачи, журналисты, то есть люди, вышедшие из

- 127

самой гущи жизни, так что им не от чего отставать» .

В складывавшейся ситуации власти стремились сохранять организационный и идеологический контроль над писателями. Текущие задачи политики в сфере культуры были определены в статье Н. С. Хрущева «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа», опубликованной в «Правде» 28 августа 1957 г. Она была составлена на основе выступлений Хрущева на встречах с творческой интеллигенцией в мае и июле 1957 г. В статье содержался призыв создавать больше произведений о современности и тем самым «поднимать народ на борьбу за новые успехи в строительстве коммунизма» . В то же время критике подвергались писатели, которые «односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина» и «проявили известные шатания и колебания в оценке

129

ряда сложных идеологических вопросов» .

Идеи Хрущева были развиты в публикациях прессы и выступлениях местных партийных властей. В них отмечалось, что художественные произведения должны информировать население о партийных решениях и содействовать его идейному и культурному воспитанию . Кроме того, руководство партии считало, что произведения литературы должны отражать запросы современности, изображать современного положительного героя, потому что ленинградцы «думали о том, как строить новое общество» и хотели видеть «утверждение нового, коммунистического,

131

социалистического» .

Работа над произведениями о современности становилась для властей одним из основных критериев при оценке работы писательской организации. Считалось, что создание подобного произведения являлось проявлением связи писателей с трудящимися. При этом достижения нередко оценивались на основе данных о количестве произведений, созданных на современную тему. Эта статистика приводилась в газетных и журнальных статьях, в справках, направляемых писательской организацией в партийные комитет, а затем в ЦК КПСС. Художественные достоинства подобных произведений могли не приниматься в расчет.

28—29 декабря 1957 г. состоялась XVII партконференции Дзержинского района. Одним из обсуждавшихся на ней вопросов была работа ленинградской писательской организации. В ходе дискуссии ЛО СП подверглась острой критике. В качестве подтверждения слабой работы ее творческих секций указывалось, что из 70 прозаиков только 7 работали над современной тематикой . В писательской организации опровергли эти сведения, возложив ответственность за ошибку не на секретаря Дзержинского райкома, а на газету «Ленинградская правда», поместившую отчет о партконференции[122] [123].

Многие писатели в соответствии с указаниями партии брались за написание произведений на современную тему. В мае 1958 г. пленум ЦК КПСС принял решения, направленные на ускорение развития химической промышленности. После их обсуждения несколько писателей обратились в комиссию по научно-художественной литературе с предложением создать новые книги, популяризующие достижения отечественной химической промышленности и науки[124]. В том же году после партсобрания, посвященного «дальнейшему развитию колхозного строя и реорганизации

МТС», П. Л. Далецкий взял обязательство написать повесть о сельских коммунистах, А. А. Бартэн — о секретаре сельского райкома партии .

Одним из немногих, кто публично подверг критике подобный подход к литературе, был литературный критик Л. А. Плоткин. В статье «Богатство советской литературы», опубликованной журналом «Нева» в 1957 г., он писал: «У нас и до сих пор появляются статьи, в которых подсчитывается, сколько пьес на тему об интеллигенции написано и сколько драматических произведений о рабочем классе поставлено на сцене. Конечно, для чиновничьего отчета важны эти цифры, но при чем здесь искусство? Неужели то обстоятельство, что будет написано... несколько десятков слабых пьес о рабочем классе, доставит радость кому-нибудь, кроме чиновничьего сердца?!»[125] [126] [127] [128]. Статья вызвала недовольство в областном и

137

городском комитетах партии и подверглась критике .

Цензура существовала в Советском Союзе на протяжении почти всей его истории. Ее функции были возложены на Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати (Главлит) при Совете Министров СССР, имевшее Ленинградское отделение (Леноблгорлит). Как отмечает немецкий исследователь В. Эггелинг: «Название этого ведомства должны были формально означать, что оно берется за дело только в определенных случаях — если существует опасность разглашения военной и государственной тайны. (Слово “цензура” отсутствовало в официальном словоупотреблении)» . При создании в 1922 г. ведомство носило название Главное управление по делам литературы и издательств. Ирма Кудрова, работавшая в редакции журнала «Звезда», пишет в своих мемуарах: «Помню, например, строжайший запрет, касавшийся процентных сведений о грамотности населения нашей страны; другой запрет воспрещал публиковать

критические замечания о качестве наших трубопроводов» . По состоянию на 1954 г. число работников цензуры во всем СССР достигало 6708 человек, в центральном аппарате Главлита состояло 305 работников[129] [130].

Формально Главлит СССР и его местные отделения подчинялись Совету Министров СССР и местным исполкомам, однако фактически они подчинялись партийным органам власти. Именно в обком партии Леноблгорлит направлял отчеты об основных политико-идеологических замечаниях, просчетах в работе редакций и журналов. Начальник Леноблоглита и его заместитель назначались обкомом и только утверждались Главлитом СССР[131] [132].

По подсчетам А. В. Блюма «число сотрудников ленинградского управления достигало примерно 80—90 человек. Нужно, однако, иметь в виду, что в это число не входят цензоры, приставленные к отдельным издательствам, редакциям крупнейших газет и телевидения. Прибавив к ним “уполномоченных Райлитов” — районных цензоров, наблюдавших, за неимением ничего другого, за единственной районной газетой, — число только штатных сотрудников нужно, как минимум, удвоить. Если к тому же учесть число сотрудников идеологических отделов райкомов, горкомов и обкомов партии, соответствующих отделов управления КГБ, курировавших печатное слово, особых военных цензоров, то общее число контролеров только по Ленинградской области составит, по моим приблизительным подсчетам, не менее 500—600 человек. Я не говорю сейчас о многочисленных редакторах в издательствах и редакциях газет и журналов, деятельность которых порой мало чем отличалась от собственно

- 142

цензорской» .

Работники Леноблгорлита работали в тесном взаимодействии с членами редакций журналов и сотрудниками издательств. Были организованы периодические совещания, на которых цензоры доводили до редакторов рекомендации по работе с рукописями[133]. Увеличение количества издаваемых книг и журналов приводило к тому, что на редакторов ложилась все большая нагрузка и ответственность. «Логическим завершением данного процесса стало постановление ЦК КПСС от 13 сентября 1958 г., в котором отмечалось, что сами работники редакций должны заниматься охраной военных и государственных тайн, а цензоры контролируют не только материал, но и работников редакций.

В послевоенный период органы Главлита оставляют за собой стратегическое руководство и инструктаж, а вся техническую работу выполняют работники СМИ. Более того, в 1950—1960-е гг.

узкоспециализированная литература выходит из-под предварительного контроля. Например, это произошло с рядом медицинских журналов»[134].

При этом следует учитывать, в действительности цензурные ограничения касались не только экономических и военных тем. Существовали ограничения, касавшиеся как тем произведений, так и их поэтики. Под запретом была не только открытая критика власти, но обращения к избыточно мрачным, трагическим, пессимистическим темам. Осуждалось и то, в чем усматривали влияние западной модернисткой и авангардистской литературы. Редакторская практика «непрерывно сталкивалась как раз с этими негласными установками. Не существовало, скажем, прямого запрета на сюжеты трагической окраски, ситуации — в семье ли, в судьбе какого-либо сообщества. Но почти не было надежд на публикацию произведения о человеке, больном, обреченном, погибающем при каком-то стечении обстоятельств. Рассказы, повести, романы такого рода неукоснительно “заворачивали”. Если этого не делал сразу по прочтении редактор, поворот от ворот осуществлял завотделом; редко такие произведения доходили до обсуждения на редколлегии»[135] [136] [137] — вспоминает Ирма Кудрова. Эту форму цензуры и реализовывали работники редакций.

В работе В. Э. Долинина и В. Я. Северюхина, посвященной истории неофициальной литературы, так описывается порядок работы с рукописью в редакции: «Произведение, принятое издательством или журналом к

рассмотрению, проходило закрытое рецензирование, которое на практике, за счет определенного подбора кандидатур рецензентов, служило лишь инструментом неявного выражения заведомо отрицательного или положительного отношения редакции к творчеству и личности того или

146

иного писателя» .

Таким образом, перед публикацией произведения должны были проходить как формальную цензуру в Леноблгорлите, так и рецензирование и обсуждение в редакциях, в которых принимали участие представители местных партийных организаций. В подобных обстоятельствах для многих авторов оказывалось невозможным опубликовать свои произведения. Это касалось не столько носителей открыто оппозиционных политических взглядов (их было не так уж и много и они даже не пытались опубликовать соответствующие произведения), сколько писателей, не вписывавшихся в официально утверждаемые рамки социалистического реализма. «Трагична судьба одаренного прозаика 1960-х гг. Рида Грачева, чьи безуспешные попытки опубликовать свои главные произведения завершились

147

психическим срывом» .

Вместе с тем даже сочетание формальной цензуры, идеологического контроля, реализовавшегося редакторами и членами первичных партийных

организаций, и самоцензуры писателей не могли полностью обеспечить изоляцию неугодных властям произведений от читателей.

Следует признать, что первые годы «оттепели» характеризуются смягчением цензуры. А. В. Блюм указывает, что в период до 1963 г. «в архиве Леноблгорлита не обнаружено сколько-нибудь значительных документов, касающихся “Звезды”, если не считать замечаний по поводу нескольких нарушений ею так называемой “государственной” тайны» . Кроме того, «в 1950-е гг. цензоры пытались доказать редактору, что тот или иной материал не нужно печатать, в то время как в довоенный период основной упор делался только на директивные указания»[138] [139]. Однако подобное смягчение было относительным и не могло принципиально изменить порядок взаимодействия писателей и цензоров. Даже во второй половине 1950-х гг. издание нескольких альманахов и книг столкнулось с сопротивлением цензуры.

На 1956 г. ленинградская писательская организация запланировала выпуск альманаха «Прибой» и сборника статей «Литературная трибуна». Издание альманаха было связано с 250-летием Ленинграда, которое отмечалось в июне 1957 г. (В мае 1953 г. юбилейные торжества не проводились). Над «Прибоем» работала редколлегия, которую возглавляла В. Ф. Панова. Составителем и редактором «Литературной трибуны» был литературный критик А. Е. Горелов, работавший в журнале «Звезда». Эти издания не были напечатаны в изначальном виде, поскольку их содержание вызвало недовольство партийного руководства города и консервативных членов писательской организации.

Работа над альманахом первоначально проходила без особенных трудностей. Но уже на этапе подготовки к печати партийная организация ЛО

СП настояла на специальном обсуждении планировавшихся к публикации произведений. Обсуждению сборника были посвящены партийное собрание 5 июня 1957 г. и общее собрание членов писательской организации 10 июня. с докладами выступали Прокофьев и Гранин. Главная претензия к альманаху состояла в следующем: «зачем и к чему понадобилось редколлегии давать в сборнике, выходящем в юбилейный год, накануне празднования 40-летия советской власти, подборку стихов Мандельштама»[140]. (Реабилитация О. Э. Мандельштама проходила в несколько этапов. В 1956 г. произошла реабилитация по делу 1938 г., а в реабилитации по делу 1934 г. было отказано. В 1978 г. сборник произведений вышел в серии «Библиотека поэта». Окончательно Мандельштама реабилитировали лишь в 1987 г.) Кроме того, подверглись критике предложенные для публикации сказки Д. Я. Дара (мужа В. Ф. Пановой), которые выступавшие сочли «антисоветскими» и «фальшивыми».

Участники обсуждения сравнивали «Прибой» с альманахом «Литературная Москва» и характеризовали ленинградское издание как подражание московскому. Два выпуска сборника «Литературная Москва» были опубликованы в 1956 г. В его редколлегию входили М. И. Алигер, В. А. Каверин, Э. Г. Казакевич, К. Г. Паустовский, В. Ф. Тендряков. Среди материалов «Литературной Москвы» были стихотворения М. И. Цветаевой, которые, как и произведения Мандельштама, долгое время не печатались в СССР. Вскоре альманах был подвергнут критике в прессе[141] [142]. Авторов и редакцию обвинили в отказе от «больших» тем, пессимизме и нигилизме. Попытка опубликовать опальных и полузапретных авторов привлекла внимание властей. Сам Хрущев назвал альманах «идеологически порочным» . После этого ленинградское руководство могло опасаться, что публикация «Прибоя» также была бы замечена ЦК партии.

Резкую критику «Прибоя» содержало выступление главного редактора «Невы» С. А. Воронина: «Такой “Прибойчик” лучше всяких слов говорит о том, что групповщина существует не только в Москве, но что ее корни глубоко гнездятся и в нашей писательской организации. Скорее это группочка довольно влиятельных писателей, которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях» . Следует отметить, что многие известные писатели не принимали участие в обсуждении. В результате дискуссии составители альманаха признали свои ошибки и согласились с исключением спорных материалов. Панова не изменила своего мнения и предпочла выйти из редакции .

Издание «Литературной трибуны» было остановлено из-за вмешательства обкома и секретариата отделения писательской организации на этапе подготовки к печати. Для рассмотрения материалов сборника была создана специальная комиссия. В результате своей работы она обнаружила несколько статей, которые были исключены из сборника из-за своей «ревизионистской» направленности. Особое внимание привлекла статья Горелова «О свободе творчества», в которой усматривалось намерение доказать «пагубность партийного и общественного воздействия на литературу»[143] [144] [145]. Помимо этого Горелов был обвинен в попытках опубликовать несколько неприемлемых статей в журнале «Звезда» и уволен из его редакции[146].

В 1957 г. еще несколько изданий привлекли внимание цензуры. Среди них сборник рассказов Эдуарда Шима «Ночь в конце месяца». Недовольство вызвало то, что в одном из рассказов политическая учеба названа «каторгой». Часть вины была возложена на редактора книги Евгения Наумова, который

не ознакомился с последним вариантом рукописи, рассчитывая, что автор сам доработает рассказы . Книга все же вышла в ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в 1958 г.

Тогда же была запрещена публикация книги писателя-сатирика Михаила Левитина «Дело о сосульке», высмеивающая бюрократизм. Ленобллит посчитал, после конфликтов вокруг романа Дудинцева издание книги невозможно, они не могут дать разрешение на публикацию книги . Писатели-сатирики всегда были у властей под особым подозрением. С середины 1930-х до середины 1950-х гг. сатирические произведения в советской литературе практически не создавались, и теперь определить границы дозволенного было особенно сложно.

Год спустя был наложен запрет на устный сатирический альманах «Давайте, не будем», который проводился в Доме писателей[147] [148]. Писатель С. М. Бытовой говорил, что после приостановки альманаха «в Доме писателей стало скучно, и поэтому он перестал туда ходить»[149].

Прежде всего, цензурные органы следили за содержанием литературных журналов, как московских (в особенности — наиболее либерального «Нового мира», редактором которого был А. Т. Твардовский), так и ленинградских, которые были под постоянным подозрением после так и не отмененного постановления «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» 1946 г.[150]

В девятом номере «Невы» за 1959 г. был опубликован рассказ главного редактора С. А. Воронина «В родных местах», который стал поводом для серьезной критики журнала. Воронин считался достаточно благонадежным

писателем, всегда поддерживавшим линию партии. Его рассказ повествовал о встрече двух фронтовиков, один из которых во время войны некоторое время был коллаборационистом, но затем воевал в партизанском отряде. Друг, зная о его судьбе, не оправдывает его, но и не пишет донос властям. Из рассказа следовало, что коллаборационисты заслуживают осуждения, но могут искупить свою вину и быть прощены.

Первоначально реакция на рассказ была благожелательной. В газете «Вечерний Ленинград» за 16 октября 1959 г. была опубликована положительная рецензия. Но 27 октября появилась статья главного редактора «Литературной газеты» С. С. Смирнова «Именем солдат». В ней Воронин подвергся уничижительной критике и был обвинен в реабилитации «власовцев».

30 октября на закрытом собрании парторганизации Ленинградского отделения Союза писателей состоялось обсуждение рассказа Воронина. В своем выступлении секретарь горкома Г. Ф. Кондрашов сообщил, что обком партии был против публикации рассказа и считал необходимой его серьезную переработку[151]. Обсуждение завершилось единодушным

осуждением рассказа, признанного «ошибочным» и «ущербным».

В начале 1960 г. сотрудники Главлита по поручению ЦК КПСС ознакомились с содержанием последних номеров «Невы» и подготовили справку со сведениями о «неполноценных в идейном отношении произведениях» и о «политически ошибочных формулировках и положениях»[152].

Рассказ Воронина был назван «ошибочным по своей идейной направленности», а высказываемая в нем «идея всепрощения» признавалась «фальшивой и вредной в политическом отношении»[153]. Начальник Главлита

П. К. Романов подчеркнул, что его сотрудники неоднократно указывали Воронину на «идейную ущербность» рассказа, но их мнение не было учтено и редакция «Невы» напечатала рассказ. В справке утверждается, что в течение 1959 г. редколлегия журнала не раз получала замечания от Леноблгорлита из-за своей «непринципиальности и нетребовательности», но меры «повышения уровня» публикуемых произведений так и не были приняты[154].

Кроме того подверглась критике политика редакции журнала при публикации поэзии. В № 8 за 1959 г. были напечатаны новые стихи А. Я. Яшина. По мнению цензуры, в них была «неверно» изображена советская действительность. Так, стихотворение «Бессонница» изображало людей, испытывающих тревогу, охваченных сомнениями и беспокойством, поскольку они живут недостойной жизнью, служат корысти, лгут и предают. В другом стихотворении «Исповедь» Яшин, по мнению цензоров, пытался оправдать свои былые творческие ошибки, принизить их серьезность. По- видимому, мог иметься в виду его рассказ «Рычаги», опубликованный в 1956 г. в альманахе «Литературная Москва» и подвергшийся серьезной критике.

В следующем номере журнала за тот же год работники Главлита отметили «незрелое в идейном и художественном отношении» стихотворение Р. Ф. Казаковой «Люди уезжают торопливо», в котором «выражалась идея безысходности и неудовлетворенности жизнью, безуспешной попытки людей уйти от самих себя»[155].

В 1960 г. редакция «Невы» приняла решение впервые в СССР опубликовать роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол», посвященный Гражданской войне в Испании. Первая попытка напечатать роман в СССР была предпринята еще в 1940 г. Но тогда она встретила противодействие со стороны Управления агитации и пропаганды ЦК партии и была признана невозможной из-за неприемлемого изображения в нем испанских коммунистов и одного из персонажей — советского журналиста Каркова.

19 февраля 1960 г. в газете «Советская Россия» появился анонс будущей публикации под названием «Очень рад... Хемингуэй». В нем приводились телеграмма, направленная редакцией («Литературный журнал “Нева”, открывший год окончанием романа Шолохова “Поднятая целина”, от имени 121 тысячи своих подписчиков и многочисленных читателей просит Вас разрешить публикацию романа “По ком звонит колокол”»[156]), и ответ на нее писателя («Очень рад, что вы печатаете роман. Лучшие пожелания. Хемингуэй»[157]).

Однако попытка публикации вновь оказалась неудачной. Комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии приняла решение: «Признать

нецелесообразной публикацию в советском журнале романа Э. Хемингуэя “По ком звонит колокол”. Указать и. о. главного редактора Серебровской Е. П. на допущенную ошибку, выразившуюся в организации рекламной шумихи вокруг этого произведения».

Серебровская обратилась за помощь к М. Шолохову, который написал письмо секретарю ЦК КПСС Е. А. Фурцевой (будущему министру культуры). В письме содержалась положительная характеристика журнала и апелляция к тому, что отказ в публикации «может вызвать недоумение у самого Хемингуэя и даст повод буржуазной печати сочинять небылицы о том, что наши журналы не могут распоряжаться своими портфелями по своему усмотрению»[158]. Однако письмо не возымело действия.

Серебровская была вызвана в Москву к заведующему Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпову. Во время беседы Поликарпов выразил неудовольствие тем, как Хемингуэй показывает испанских

коммунистов. «Вы что, хотите нас с братскими партиями поссорить?» —

1 ПС\

возмущался он . В результате под давлением обкома партии Серебровская

1 п 1

была уволена из редакции журнала .

В конце концов, роман Хемингуэя с цензурными сокращениями был опубликован в 1968 г. в составе 4-томного собрания сочинений писателя. Драматическая история его публикации дала повод для анонимного каламбура: «Обком звонит в колокол» .

Давление цензуры на журнал «Нева» заметно усилилось в 1963 г. Всего за год были запрещены или подверглись сокращениям более 20 произведений . Очерк Ф. А. Абрамова «Вокруг да около», напечатанный в первом номере за этот год, был посвящен проблемам партийного руководства колхозами. Он вызвал недовольство центральных партийных органов. Заведующий Идеологическим отделом ЦК КПСС по сельскому хозяйству РСФСР В. И. Степаков направил записку Центральный комитет, в которой назвал очерк «клеветническим и пасквильным», поскольку в нем «современное колхозное село изображалось в самых мрачных красках» . В сентябре 1963 г. Степаков опубликовал статью с открытой критикой очерка в журнале «Коммунист» . В ней он отметил: «Очерк этот производит странное впечатление. Весь послевоенный период оценивается в нем, как “тягостное лихолетье”, а современное колхозное село изображается в самых темных красках. Большинство жителей села — якобы шабашники и тунеядцы. Активно трудятся только семь недавно окончивших школу доярок, на которых, по существу, держится весь колхоз. Жители деревни [159] [160] [161] [162] [163] [164]

выведены в очерке людьми ущербными, убогими, с множеством отрицательных качеств»[165] [166] [167] [168] [169] [170]. Не обошлось и без апелляции к мнению самих колхозников: «Вполне естественно, что труженики сел и деревень

Ленинградской, Псковской и Новгородской областей, с которыми автору этих строк недавно приходилось встречаться и беседовать, высказывают обиду и возмущение по поводу очерка “Вокруг да около”. “Где Ф. Абрамов нашел таких людей и такой колхоз? ” — спрашивают они» .

Секретариат ЦК КПСС и бюро Ленинградского промышленного обкома посвятили специальные заседанию обсуждению очерка Абрамова. Ленинградское отделение Союза Писателей также было вынуждено принять меры. В начале июня 1963 г. состоялось заседание партийного бюро, на котором разбирался очерк. Абрамов утверждал, что только изложил отдельные факты, не претендуя на широкие обобщения о советской деревне. Однако секретарь партбюро Г. А. Некрасов заметил: «Адрес колхоза в очерке не дан, поэтому он воспринимается как обобщение положения колхозной деревни» . Кроме того, Абрамова упрекали в том, что очерк, критикующий положение дел в деревне, был переведен на иностранные языки и таким образом «сыграл на руку буржуазной пропаганде» . Партбюро постановило вынести Абрамову выговор за «отказ признать правильность оценки обкомом КПСС очерка “Вокруг да около”» . Чтобы усилить влияние коммунистов и сделать невозможной публикацию подобных произведений в будущем, было решено создать партгруппы в редакции журнала «Звезда» и в издательстве «Советский писатель» . После заседания было инициировано появление «Открытого письма односельчан писателю Ф. А. Абрамову», «перепечатанному из “Правды Севера” газетой “Вечерний Ленинград” (1963, 29 июня)»[171] [172] [173] [174].

В четвертом номере «Невы» за 1963 г. цензура не допустила к публикации 7 произведений, в том числе: рассказы С. Воронина «В старом вагоне» и «К поезду», стихотворения А. Яшина, В. Кулемина, Н. Кутова, повесть В. С. Шефнера «Счастливый неудачник» . Стихотворение Яшина «Таруса», посвященное К. Паустовскому было признано «идеологически

184

невыдержанным и политически вредным» :

«Трудно живу,

Молча живу,

Молчу до ожесточения,

И не сказавшееся наяву Врывается в сновидения» .

О стихотворении В. Кулемина цензор И. А. Федоровский в записке, адресованной начальнику Леноблгорлита Ю. М. Арсеньеву, также отозвался отрицательно: «под видом борьбы с последствиями культа личности автор по существу клевещет на нашу советскую действительность:

Средь прочих мы не пробивались боком.

В то утро Сталин жизни сдал ключи.

Давно привыкший слыть превыше бога,

Он вдруг предстал с анализом мочи

Рабочие, крестьяне и крестьянки,

Все как один мы, господи прости,

Все перетряхиваем останки,

Как будто больше нечего трясти.

Вышеуказанные стихи опубликовывать на мой взгляд нецелесообразно»[175] [176].

Кроме того в том же номере цензура запретила публикацию продолжения романа Л. Семина «Один на один». Главный герой романа во время войны попадает в плен, затем в концлагерь. После побега он оказывается под обвинением в сотрудничестве оккупантами.

В результате этого по решению обкома некоторые члены редколлегии «Невы» были выведены из ее состава, а главный редактор журнала

С. А. Воронин, несколько рассказов которого подвергались критике, был уволен.

Ужесточение цензуры коснулось не только журналов, но и литературных альманахов и сборников. В 1963 г. Леноблгорлитом для обкома партии была подготовлена «Справка о некоторых вопросах политико­идеологического содержания художественной литературы и изопродукции, выпускаемой в Ленинграде». В ней подвергался критике альманах «Молодой Ленинград» за тот же год, редактором которого был Д. А. Гранин. В Справке указывалось, что «В нем редко встречается слово "коммунизм", праздник 7 ноября упоминается всего один раз, да и то в связи с кражей конюхом мешка овса. От всей книги разит возмутительной аполитичностью. При прочтении его невольно возникает вопрос: как могли собраться в кучу, в одном альманахе, столько похожих друг на друга произведений (в смысле охаивания нашей действительности)» .

Недовольство цензуры вызывал и другой ленинградский ежегодник «День поэзии». Альманах за 1962 г. критиковали в связи с публикацией стихотворения А. И. Гитовича «Пикассо», в котором поэт защищал от критики абстрактную живопись. Более серьезные возражения политического характера вызвал «День поэзии-1964». В докладной записке Леноблгорлита указано: «Чувствуется, что многие авторы испытывают робость, когда обращаются к оптимистическим сторонам нашей жизни. Если не считать разрозненных упоминаний о “кораблях в межпланетном просторе”, то и не угадаешь, что сборник издается в 1964 году. Его содержание в смысле показа действительности, в основном, обрывается годами блокады Ленинграда» .

Из конкретных произведений цензура не одобряла публикацию четырех стихотворений А. А. Ахматовой из цикла «Песенки» и ранее не публиковавшихся стихотворения С. А. Есенина «Тихий вечер» и поэмы А. Б. Мариенгофа «Денис Давыдов». Также были вычеркнуты стихотворения А. Кушнера «Калмычка» и Б. Окуджавы «Как научиться рисовать».

Резкий протест вызвала попытка издать стихотворение Г. Горбовского «Зрелость». К тому времени оно уже дважды не допускалось к печати: в альманахе «Молодой Ленинград» (за 1963 г.) и журнале «Нева» (№ 5, 1964). «Такую настойчивость автора нельзя расценить иначе, как сознательное протаскивание в печать идейно-порочных произведений» — указано в цензурной справке .

Особое недовольство вызвало желание составителей сборника напечатать произведения репрессированных поэтов: Николая Олейникова, Бориса Корнилова, Елены Владимировой. «Многие авторы, пишут с явным удовольствием, с “творческим подъемом”, когда обращаются к теме репрессий и жертв, связанных с культом личности Вообще коммунисты упоминаются в книге либо в связи с репрессиями, либо в связи с гибелью в бою» — отмечено в справке Леноблгорлита[177] [178] [179]. После долгих согласований сборник все же был напечатан со значительными сокращениями.

Вслед за журналом «Нева» в конце 1963 г. критике подвергся и другой ленинградский литературный журнал — «Звезда». Внимание цензуры привлек первый номер за 1964 г., в котором предполагалось опубликовать повесть М. И. Алексеева «Хлеб — имя существительное», посвященную истории одного приволжского села в первой половине XX в. Значительное место в ней занимало изображение коллективизации. Редакция придерживалась высокого мнения об этом произведении и считала возможным выдвинуть его на Ленинскую премию. Однако она столкнулась с сопротивлением Леноблгорлита. Характеризуя повесть, цензор В. Ф. Липатов писал: «Во многих новеллах этой повести, содержится критика на колхозное строительство в прошлом и настоящем, ...описывается в мрачных тонах жизнь крестьянина. Такой подбор и изложение негативного материала перерастает рамки критики и в целом начинает работать не на нас, а против нас Здесь и описание того, как огульно раскулачивали крестьян в период коллективизации, и как колхозникам навязывают против воли их председателей, и о номенклатурных работниках всех масштабов. В новеллах “Астрономы” и “Депутат” рисуется картина страшного голода в деревне 1933 г.»[180] [181]. Особо он выделил новеллу «Исповедь отца Леонида», в которой усмотрели попытки оправдать религию и даже «поповские рассуждения».

По указанию руководства с повестью познакомился другой цензор Т. И. Панкреев и также высказал о ней отрицательное мнение. «Мрачная концовка делает произведение в целом глубоко пессимистическим. Считаю, что подписывать к печати повесть Алексеева нельзя. О ее содержании необходимо информировать вышестоящие партийные органы» — подчеркивал он . Серьезным идеологическим просчетом Алексеева сочли то, что в его повести «слова Советская власть везде пишутся с маленькой

буквы» . Кроме того один из героев позволяет себе спорить с ленинским положением о строительстве коммунизма (в повести есть реплика: «Выходит, наши выселки есть советская власть минус электрификация»[182] [183]). Недовольство цензора вызвало и то, что Алексеев пишет словосочетание «Советская власть» с маленькой буквы и позволяет своим героям полемизировать с ленинскими положениями о строительстве коммунизма, — жалуется один из персонажей).

После отрицательных отзывов повесть все же была опубликована с цензурными правками и купюрами, но Ленинскую премию не получила. Журнал, в конце концов, был подписан к печати 21 января 1964 г. и вышел с опозданием на месяц.

Таким образом, в Советском Союзе фактически существовала как предварительная цензура (формальная в Главлите и неформальная в редакции), так и последующая за публикацией (обсуждения опубликованных произведений партийными органами). В результате первой произведение могло быть вовсе не опубликовано, в результате второй — автор и его произведение подвергались осуждению, сотрудники журналов, допустившие публикацию, могли быть уволены. При этом цензура особенно усилилась в последние 3 года пребывания Хрущева у власти.

Вместе с тем было бы неверно сводить партийную политику в области литературы исключительно к запретам и давлению. Значительной вехой ее либерализации стала публикация в журнале «Новый мир», № 11, за 1962 г. рассказа А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». 30 декабря 1962 года Солженицын был принят в Союз писателей. В 1963 г. в «Новом мире» также были напечатаны рассказы «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Эти произведения имели большой общественный резонанс.

В конце 1950-х гг. настроения интеллигенции продолжали меняться. Наряду со свободомыслием, не выходящим за рамки коммунистической идеологии, стали распространяться открыто антисоветские взгляды. Об этом свидетельствует записка КГБ «Об антисоветской деятельности некоторых художников», направленная в ЦК КПСС в июле 1960 г. В ней утверждалось, что в Москве и Ленинграде возникли кружки, члены которых интересовались абстрактной живописью и авангардной поэзией. Среди них получили распространение «пессимистические и антисоветские настроения»[184]. Один из ленинградских писателей К. В. Успенский обвинялся в попытках вступить контакт с гражданами капиталистических государств. Кирилл Успенский, писавший под псевдонимом Косцинский, был принят в Союз писателей в октябре 1956 г. С началом «оттепели» он окончательно отошел от коммунистической идеологии и открыто выражал свою позицию. В записке КГБ цитировались отдельные его высказывания: «Советская власть поедает сама себя, она обречена на гибель вы живете в полицейском государстве социализм построен руками заключенных Америка оказывает сдерживающее влияние на наших фашистов советский режим опрокинул нас в допугачевские времена»[185] [186]. Руководство КГБ в этой ситуации предлагало привлечь Успенского к уголовной ответственности, и провести воспитательные беседы с другими членами кружков.

В 1960 г. Косцинский был арестован и осужден на 5 лет лишения свободы за антисоветскую пропаганду и клевету . После ареста писательская организация поспешила исключить его из числа своих членов. Устав давал ей такое право в случае совершения антиобщественных поступков. В 1959—1961 гг. был единственным исключенным из ленинградского отделения писателем. Всего за это время в соответствии с отчетом о работе приемной комиссии было принято 43 писателя, отклонено

I QO

— 8, исключен — 1 . Открытое выражение антисоветских взглядов, как в

случае Косцинского, было исключительным для официального писателя. Однако оно вызвало серьезную обеспокоенность у властей и вынуждало уделять внимание контролю над литературой.

1960-1964 гг. можно выделить в качестве нового этапа взаимоотношений интеллигенции и государства, отмеченного большим консерватизмом политики властей и кампанией против формализма в искусстве. Важными событиями были встречи Н. С. Хрущева с интеллигенцией в 1960, 1962, 1963 гг., на которых формулировались основные положения партийной политики в области искусства и в

-199

отношении творческих организаций .

По оценке городского партийного руководства художественное творчество ленинградских писателей не было достаточно плодотворным. Среди них было несколько авторов, которые признавались значительными: А. А. Прокофьев, Ю. П. Герман, В. К. Кетлинская, В. Ф. Панова, Д. А. Гранин. Однако, несмотря на большое количество произведений, посвященных производственной теме, среди них не было ни одного значительного крупного романа. Власти были вынуждены признать, что к середине 1960-х гг. самым заметным произведением о советских рабочих оставался роман В. А. Кочетова «Журбины» (1952 г.), а фильмом — экранизация этого романа под названием «Большая семья» («Ленфильм», 1954 г.)[187] [188] [189].

Между тем, произведения о современности, посвященные производственной теме, героями которых были бы трудящиеся, считались властями и официальной критикой показателем развития литературы и именно их создания ожидали от членов писательской организации.

Для того чтобы компенсировать недостаточный резонанс создаваемых художественных произведений партийные органы стремились больше привлекать писателей к непосредственной агитационной работе с населением: увеличить количество проводимых встреч с читателями, внедрять формы шефства, то есть постоянной работы с различными учреждениями и колхозами в сельских районах. Предполагалось, что писатели будет не только заниматься агитации и просвещением, но и смогут перениматься у трудящихся положительные ценности и отразить их в своем творчестве[190].

1 декабря 1962 г. Н. С. Хрущев в сопровождении руководителей партии посетил в Манеже выставку в честь 30-летия московского отделения Союза художников СССР. На ней были представлены работы художников- авангардистов, которые вызвали возмущение и гнев первого секретаря, обрушившегося с резкой критикой на присутствовавших художников[191] [192]. На следующий день «Правда» сообщала: «...руководители партии и

правительства осмотрели работы некоторых так называемых абстракционистов. Нельзя без чувства недоумения и возмущения смотреть мазню на холстах, лишенную смысла, содержания и формы. Эти патологические выверты представляют собой жалкое подражание растленному формалистическому искусству буржуазного Запада» . Это событие оказала значительное влияние на ужесточение политики властей в области культуры в целом.

Вслед за выставкой в советской прессе началась публикация многочисленных статей деятелей искусства и писем трудящихся с осуждением формализма и абстракционизма, прежде всего, в изобразительном искусстве. Подобные материалы появились и в ленинградской печати.

Вскоре после этого 17 декабря 1962 г. произошла новая встреча Н. С. Хрущева с интеллигенцией. Приветствуя гостей, первый секретарь партии поздравил А. И. Солженицына с публикацией повести «Один день Ивана Денисовича». Однако значительная часть встречи была посвящена обсуждению проблем изобразительного искусства. В Доме приёмов на Ленинских горах в отдельном помещении были выставлены работы, подвергшиеся критике во время выставки в Манеже[193] [194]. Хрущев вновь осуждал формализм, на примере творчества скульптора Эрнста

Неизвестного, сравнив его произведения с тем, «что видит человек, подглядывающий за посетителем уборной» .

Позднее Гранин в своих воспоминаниях отмечал важность этих выступлений Хрущева для изменения идеологической политики партии, в том числе и в области культуры: если до конца 1962 г. либерализация и разоблачение культа личности расширялись, то с этого времени «начались страхи, ухабы, буксовка, повороты-развороты»[195]. Хотя критике

подвергались в первую очередь художники, это привело к ужесточению политики в области культуры в целом и отражалось на положении писателей.

Новая встреча руководства страны с деятелями культуры и искусства проходила в Кремле 7—8 марта 1963 г. Главными объектами критики на ней

стали писатели В. П. Аксенов, А. А. Вознесенский, И. Г. Эренбург и режиссер М. М. Хуциев.

Значительная часть выступления Хрущева была посвящена идеологическим вопросам. Он подчеркнул, что «те, кто думает, что в советском искусстве могут мирно уживаться и социалистический реализм, и формалистические, абстракционистские течения, те неизбежно сползают на чуждые нам позиции мирного сосуществования в области идеологии» . И продолжал: «Абстракционизм, формализм, за право существования которого в социалистическом искусстве ратуют отдельные его поборники, есть одна из форм буржуазной идеологии»[196] [197]. В конце выступления он делал вывод о невозможности мирного сосуществования в области идеологии. Говоря о литературе, первый секретарь неоднократно подвергал критике высказывания Эренбурга и Евтушенко, а в качестве положительных примеров советского писателя неоднократно упоминал М. А. Шолохова.

Режиссер М. И. Ромм вспоминал, что на встрече, происходило «то же, что на Ленинских горах (17 декабря 1962 г. — А. Т.), но, пожалуй, хуже. Уже никто возражать не смел. Те, кто говорил, благодарили за то, что в искусстве, наконец, наводится порядок и что со всеми этими бандитами (иначе их уже не называли — абстракционистов и молодых поэтов), со всеми этими бандитами наконец-то расправляются»[198] [199].

Похожую оценку дает встрече А. И. Солженицын: «Жуть пробирает, сгустился над залом давящий мрак. И — что ж осталось от XX, от XXII съезда, и от недавнего “доброго” Хрущева, распустителя ГУЛага?.. В руинах дымился весь XX съезд. Сейчас внеси портрет Сталина, объяви Никита: “На колени перед портретом!” — и все партийные повалятся» .

Характеризуя встречи Хрущева с интеллигенцией, Г. В. Костырченко замечал: «Проблема свободного диалога власти и общества, являющегося в любом государстве основой для его нормального развития, всегда стояла в Советском Союзе достаточно остро. Поэтому не вызывает сомнения потенциальная значимость возобновившейся с начала 1960-х гг. серии публичных встреч высшего советского руководства с элитой творческой интеллигенции. Ведь такого рода контакты были в принципе чрезвычайно важны для нормального функционирования советской системы. Однако реальное воплощение этой социально полезной идеи Хрущевым и его ближайшим аппаратным окружением обернулось на деле обратным эффектом» .

Вслед за этим творческие союзы инициировали обсуждения творчества деятелей искусств, подвергшихся критике во время встречи с Хрущевым. На одном из партийных собраний ЛО СП стали критиковать творчество А. А. Вознесенского. Гранин, который вместе с московским поэтом в составе делегации ездил в Италию, отметил, что поведение Вознесенского ему «резко не понравилось даже в своей человеческой сути» и «было недостойно не только для советского поэта»[200] [201] [202]. Ленинградские писатели пришли к выводу, что у молодого поэта «закружилась голова» от успехов, и что он должен прислушаться к словами Хрущева и определить для себя: служат ли его

213

произведения, его стиль, его метод партии и народу?

Однако настроения ленинградской интеллигенции беспокоили власти. В связи с этим председатель Идеологической комиссии ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев прибыл в Ленинград для того чтобы встретиться с творческой интеллигенцией и ознакомить ее с актуальной позицией партии по идеологическим вопросам. Своей задачей он считал «подтянуть идейно­художественный фронт до того уровня, которого достигла партия в развитии

-у 1 л

народного хозяйства . Ильичев уже был известен тем, что участвовал во встречах Хрущева с интеллигенцией и высказывал резкую позицию. Вспоминая о председателе идеологической комиссии, Гранин отмечал, что как Ильичев «ни старался нравиться, собирая деятелей литературы, ничего не получалось»[203] [204].

Встреча Ильичева с ленинградской интеллигенцией при участии руководства города состоялась 14 марта 1963 г. С докладом выступал первый секретарь обкома В. С. Толстиков. Выступление было посвящено состоянию творческих союзов в городе и было преимущественно критическим. Толстиков прямо заявил, что в Ленинграде присутствуют «нездоровые тенденции», о которых «следует больше всего говорить»[205]. Появление подобных тенденций связывалось с воздействием буржуазной пропаганды.

Во время заседания писателей критиковали за отход от больших тем, изображение героев, «спрятавшихся от горячего дыхания времени в мир личных переживаний», а также за излишнее внимание, уделяемое периоду культа личности[206] [207].

Среди выступавших на встрече был токарь Балтийского завода А. В. Чуев, представителей трудящихся приглашали на подобные заседания чтобы показать пример единства взглядов партии и народа. Чуев пытался критиковать формализм в искусстве, ссылаясь на вкусы рабочих: «Я уверен, что ни один, например, поборник абстрактной живописи, не рискнул бы представить на суд широких масс свою мазню. Да у нас на заводе ее просто высмеяли бы!» . Он рекомендовал представителям творческой

интеллигенции «чаще встречаться с народом, тогда меньше будет

21 9

“завихрений” в искусстве» .

Вина за распространение «вредных» произведений была возложена на средства массовой информации. Вопросы вызывала в том числе и работа студии телевидения, которая 3 февраля 1963 г. пригласила молодых поэтов, не утвердив содержание их выступлений. В результате во время передачи были прочитаны «заумные, наполненные формалистическим туманом» стихотворения[208] [209] [210] [211].

Присутствовавшие были вынуждены соглашаться с Толстиковым или оправдываться. В. В. Конецкого осудили за интервью французскому журналу, в котором он заявил, что советские писатели старшего поколения не могут избавиться от усвоенного ими ощущения страха. В ответном выступлении Конецкий пытался оправдаться, ссылаясь на то, «что нет и не может быть никаких идеологических разногласий между молодыми и старыми писателями» . Конецкий описал свои ощущения в тот момент в мемуарах: «меня вызвали к начальству и приказали покаяться прилюдно, с трибуны И я весьма невнятно, но каялся Самое интересное — перед богом клянусь — я знать не знал, в чем и за какие грехи мне следовало

каяться. Кажется, в “Леттр Франсез” было напечатано какое-то мое

222

противокультовое интервью» .

Завершая встречу, Ильичев обратился к деятелям искусств: «.режьте, клеймите [недостатки] смело, безбоязненно, но не режьте тот сук, на котором сами сидите». Он отметил, что только ЦК партии «по праву руководства, по праву доверия народа может говорить, что хорошо, а что плохо, что нужно

для народа, а что не нужно для народа» . Апелляция к мнению народа подкрепляла претензии партии на идеологический контроль над писателями.

После встреч с руководством и прозвучавших на них выступлений Толстикова и Ильичева партийная организация отделения Союза писателей приняла решения, необходимые для «исправления» недостатков в своей работе. Поэт Б. И. Тайгин в своих воспоминаниях отмечал, что в 1962 г. в Доме писателе еще звучали легкомысленные стихи. Уже через год, в 1963 г., «в свете мартовских установок [поэты] были вынуждены читать не то, что читалось ранее»[212] [213]. На всех поэтических чтениях теперь присутствовали представители райкомов, которые контролировали выбор выступавших и содержание их стихов.

25 июня 1964 г. состоялось встреча партийного руководства Ленинграда с представителями творческих Союзов. На ней обсуждались результаты выполнения решений Июньского пленума ЦК КПСС (1963 г.). С докладом выступил секретарь промышленного обкома Г. А. Богданов.

В своем докладе Богданов подверг критике творческие союзы, прежде всего Союз писателей, за недостаточное внимание, уделяемое работе с молодежью. Это приводило, по его мнению, к тому, что молодые авторы оказывались под влиянием «настроений пессимизма и нигилизма». В качестве примера председатель обкома сослался на стихотворение А. С. Кушнера «Два мальчика» (1962):

«Два мальчика, два тихих обормотика,

Ни свитера, ни плащика, ни зонтика,

Под дождичком

на досточке

качаются,

А песенки у них уже кончаются.

Качаются весь день с утра и до ночи.

Ни горя, ни любви, ни мелкой сволочи;

Все в будущем,

за морем одуванчиков,

Мне кажется, что я — один из мальчиков» .

Секретарь обкома так отозвался о стихотворении: «Мы считаем Кушнера способным поэтом, мы хотим, чтобы этот способный поэт писал так, чтобы нельзя было трактовать и так, и этак. Мы хотим чтобы была одна трактовка А мы видим, что здесь по меньшей мере пессимизм. Ничего у человека нет, ни любви, ни горя, ни радости, ни мелкой сволочи»[214] [215] [216].

Одной из тенденций последних лет пребывания у власти Хрущева был поиск новых, более продуктивных способов управления творческими союзами, которые позволили бы еще больше ограничить их самостоятельность. Рассматривались два варианта кардинальных преобразований: объединить союзы писателей, художников и композиторов и создать на их основе единый Союз либо передать все полномочия творческих организаций напрямую Министерству культуры СССР . В июле 1963 г. на пленуме ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев в своем докладе доказывал необходимость изменений: «У нас сложилось такое положение, когда писатели, художники, композиторы, деятели кино собраны в изолированные друг от друга союзы, и хочешь не хочешь — приходится вариться в котле узких профессиональных интересов. Видимо, следует поддержать

предложения многих деятелей культуры о преодолении “цеховой” разобщенности отрядов художественной интеллигенции и объединении всех творческих сил в едином союзе творческих работников»228. Его поддержал председатель Ленинградского обкома Г. И. Попов: «При образовании единого союза следует оградить его от людей, случайно попавших в ряды творческих работников. В новом уставе следует установить периодическую отчетность членов союза за свою деятельность перед трудящимися, а также предусмотреть право отпускать из союза людей, не проявляющих творческую активность. Мы считаем весьма полезным, чтобы художники, писатели, композиторы, особенно молодые, сочетали свое творчество с работой в народном хозяйстве»229. Идея реформы вызвало возражение представителей художественной интеллигенции: «будут ли на пленумах объединенных союзов живописцы обсуждать вопросы музыки, а музыканты — романы» . Писатели справедливо считали, что при не всегда эффективном взаимодействии между различными секциями внутри Союза писателей сложно ожидать продуктивной работы объединенного союза . Тем не менее руководители творческих организаций не могли выступать против идеи властей открыто. В конечном счете предполагаемые преобразования так и не были реализованы, однако они показывают отношение властей к Союзу писателей и его излишней, на их взгляд, самостоятельности. Хрущев на том же пленуме заявил: «Мы за

самоуправление в искусстве и за творческие союзы, если это помогает искусству в правильном направлении. Ни за каким союзом мы не признаем руководящей роли в обществе, кроме одного-единственного нашего союза — нашей Коммунистической партии» .

Таким образом, в период хрущевской оттепели, несмотря на частичную демократизацию общественных процессов, ЦК КПСС и его аппарат, Ленинградский Обком партии продолжали оказывать постоянное идеологическое воздействие на деятельность писателей, вмешиваться в их творчество, выдвигать требования, связанные с отражением в литературных произведениях текущих задач партии и государства и как следствие — участие в идейном и культурном воспитании граждан.

Особое воздействие на деятельность членов писательской организации оказал XX съезд КПСС. Выступление Н. С. Хрущева породило у многих литераторов надежду на изменение общественной атмосферы и большую свободу для их художественного творчества. Одним из проявлений этого были и выступления за отмену постановления ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград». Однако политика властей были непоследовательной: либеральные шаги (например, публикация

произведений Дудинцева и Солженицына) чередовались с более консервативными. Определенную роль в этом играли и внешнеполитическая обстановка, в том числе события в Венгрии, и нежелание власти допустить рост оппозиционных настроений внутри страны, который могла вызвать публикация определенных произведений. При этом институты

осуществлявшие контроль над литературой, то есть цензурные органы, партийные организации в творческом союзе и в редакциях журналов и издательств, оставались неизменными и не были реформированы. Отделение писательской организации по-прежнему подчинялось обкому партии, и было инструментом властей для контроля над писателями. Последние годы пребывания у власти Хрущева, в которые произошли встречи первого секретаря с интеллигенцией, отмечены скорее ужесточением политики партии по отношению к Союзу писателей.

<< | >>
Источник: Тюрин Андрей Владимирович. Ленинградское отделение Союза писателей СССР в годы хрущевских реформ (1953—1964 гг.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук.. 2016

Еще по теме Взаимоотношения членов Ленинградской писательской организации и власти:

  1. Тюрин Андрей Владимирович. Ленинградское отделение Союза писателей СССР в годы хрущевских реформ (1953—1964 гг.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук., 2016
  2. Статья 3. Единственным источником государственной власти и носителем суверенитета в Республике Беларусь является народ.
  3. Статья 128. Компетенция, организация и порядок деятельности органов прокуратуры
  4. Статья 131. Компетенция, организация и порядок деятельности Комитета государственного контроля
  5. Голик Андрей Александрович. Государственная политика России в отношении дальневосточного казачества в 1851-1917 гг. Диссертация( Ленинградский государственный университет имени А.С. Пушкина ), 2015
  6. Статья 105. Порядок деятельности Палаты представителей, Совета Республики, их органов, депутатов Палаты представителей и членов Совета Республики определяется
  7. Статья 109. Судебная власть в Республике Беларусь принадлежит судам.
  8. Статья 6. Государственная власть в Республике Беларусь осуществляется на основе разделения ее на законодательную, исполнительную и судебную.
  9. Статья 132. Финансово-кредитная система Республики Беларусь включает бюджетную систему, банковскую систему, а также финансовые средства внебюджетных фондов, предприятий, учреждений, организаций и граждан.
  10. Статья 106. Исполнительную власть в Республике Беларусь осуществляет Правительство - Совет Министров Республики Беларусь - центральный орган государственного управления.
  11. Статья 16. Религии и вероисповеданияравны перед законом.