<<
>>

3. Жалобы крестьянства. — Крестьянские и казацкие волнения

В плане похвального слова Ломоносову, составленном Штелином, находятся такие замечания о «характере» Ломоносова: «Образ жизни, общий плебеям, исполнен страсти к науке; стремление к открытиям», «мужиковат; с низшими и в семействе суров; желал возвыситься, равных презирал» 1).

Это — только краткие замечания, сделанные в плане, не приведенном в исполнение.

Если бы Штелин написал свое похвальное слово Ломоносову, то эти краткие замечания, вероятно, получили бы надлежащее развитие, и нам стало бы яснее, каких именно «равных» презирал гениальный поморец, и в каком именно смысле желал он возвыситься. Сослуживцы, равные Ломоносову в чинах, были неравны ему по дарованиям. Они редко понимали его и часто мешали ему работать для русского просвещения. Как же было ему не презирать их? Что касается желания возвыситься, — т. е. подняться выше по лестнице чиновной иерархии, — то оно вполне естественно было у человека, который стремился служить своей родине, но благодаря своему «подлому происхождению» не мог осуществить это благородное стремление без поддержки «высоких особ». Чем больше возвысился бы он сам, тем меньше нуждался бы он в таком покровительстве. Таким образом, желание возвыситься могло быть порождено самыми идеальными побуждениями. Но само собой разумеется, что оно могло корениться отчасти в тщеславии Влияние среды всегда очень сильно, а Ломоносов жил в среде, привыкшем судить о людях по табели о рангах. Несмотря на свой «образ жизни, общий плебеям» и на свою «мужиковатость», он сделался членом служилого класса. Служа по «ученому» ведомству, Ломоносов умер статским советником и даже землевладельцем: Елизавета пожаловала ему за одно из его похвальных слов мызу Коровалдой. По отношению к народу он стал отрезанным ломтем. И долго после него образованные разночинцы оставались чуждыми народной массе, не отличавшей их от настоящих «господ».
Впоследствии образованные разночинцы и примкнувшие к ним «кающиеся дворяне» начали мучительно сознавать свою оторванность от народа и страстно искать путей, ведущих к сближению

1) См. вторую статью о Ломоносове во второй части третьего тома Сочинений Н. С. Тихонравова, стр. 30—31.

162

с ним. Но при Ломоносове об этом никто еще не задумывался. Образованные разночинцы более или менее усердно служили по разным ведомствам; дворяне ровно ни в чем не каялись, а трудящаяся масса была предоставлена самой себе и собственными средствами разбиралась в новых для нее обстоятельствах, созданных Петровской реформой. Правда, «там, в глубине России», почти все оставалось по-старому. Но реформа наложила новые тягости на народ, и прежде лишь через силу тянувший свою крепостную лямку. Поэтому он стал роптать чаще и громче, нежели роптал при Алексее Михайловиче. Между бумагами страшного Преображенского Приказа сохранилось много любопытных человеческих документов, проливающих яркий свет на тогдашнее настроение народа. Мы видим из них, что крестьяне жаловались, например, в следующих выражениях: «Как его (Петра. — Г. П.) Бог на царство послал, так н светлых дней не видали, тягота на мир, рубли да полтины, да подводы, отдыху нашей братии, крестьянству, нет». Им вторили соломенные вдовы, солдатки: «Какой он царь? — он крестьян разорил с домами, мужей наших побрал в солдаты, а нас с детьми осиротил и заставил плакать век». Не отставали от крестьянства и холопы. Один из них говорил так: «Если он (Петр) станет долго жить, он и всех нас переведет; я удивляюсь тому, что его по ся мест не уходят: ездит рано и поздно по ночам малолюдством и один... Какой он царь? — враг оморок мирской; сколько ему по Москве ни скакать, быть ему без головы» 1).

Откуда происходило народное недовольство, это ясно показывает уже цитированное мною в одной из предыдущих глав «возмутительное письмо» Лариона Докукина:

«Древеса самые нужные в делех наших повсюду заповеданы быша, рыбные ловли и, торговые и завоцкие промыслы отняты многие и везде бедами погружаемы, на правежех стоя от великих и несносных податей...

и многие от того умерщвляеми, домы и приходы запустели, святые церкви обветшали древоделей и каменосечцов отгнали... пришелцев иноверных языков щедро и благоутробно за сыновление себе восприяли и всеми благими их наградили а христиан бедных бьючи на правежех и с податей своих гладом поморили и до основании всех разорили» 2)

Соловьев справедливо заметил, что при Алексее Михайловиче народ щадил особу царя, складывая вину на бояр, а теперь о царе стали

1) Цит. у Соловьева, История России, кн. 3, стр. 1368—1369.

2) Письмо это напечатано у Есипова, Раскольничьи дела XVIII столетия, СПБ 1861, т. I, стр. 182 — 184. Оставляю правописание в том виде, какое оно имеет в книге Есипова.

163

отзываться весьма непочтительно. Однако следует иметь в виду, что изменившееся отношение к царской особе вовсе не означало перемени в политических понятиях народа. В глазах многих представителей народной массы Петр не был настоящим царем, т. е. таким, каким должен был быть главный представитель центральной власти в Московском государстве. На такого царя можно было роптать, нисколько не теряя уважения к царизму. А еще более позволительным казался ропот при том предположении, что Петр вовсе не был царского происхождения. По сведениям того же Преображенского Приказа, бабы, стирая белье, толковали:

«Какой-де он царь! — родился от Немки беззаконной, он замененный, и как царица Наталья Кирилловна стала отходить сего света, и в то число ему говорила: Ты-де не сын мой, замененный».

Иногда история «замены» царя принимала в воображении народа другой оборот. Петра признавали законным сыном Алексея Михайловича, а при этом рассказывали, что он погиб во время своего путешествия за границу, а на его место приехал в Россию немчин. Но какой бы оборот ни принимала эта история, выходило так, что Россией правит «замененный» царь, царь-самозванец, в отзывах о котором можно дать волю своему языку... если близко нет царских сыщиков.

На Дону вспоминали о времени двоевластия.

Говорили, что царь Иван Алексеевич жив и живет в Иерусалиме «для того, что бояре воруют». «Он любит чернь», между тем как Петр полюбил бояр. Таким образом, здесь воображение массы противопоставляло одного царя дpyгому, но и здесь ее мысль не касалась царизма как учреждения.

Если та или иная «замена» давала объяснение склонности Петра к немцам, т. е. отвечала на вопрос о том, чем вызван был обременительный для народа, — и такой решительный при Петре, — поворот к Западу, то она не устраняла, разумеется, связанных с этим поворотом новых тягостей. Крестьянские бунты вспыхивали то там, то тут. Петр видел, где лежит и« причина. Усмиряя крестьян с обычной своей «жесточью», он принимал известные меры к облегчению их тяжелой участи. В 1719 г. он писал воеводам:

«Понеже есть некоторые непотребные люди, которые своим деревням сами беспутные разорители суть, что ради пьянства или иного какого непостоянного житя вотчины свои не токмо снабдевают, или защищают в чем, но и разоряют, налагая на крестьян всякие несносные тягости, и в том их бьют и мучат, и от того крестьяне, покинув тягла свои, бегают и чинится от того пустота, а в Государевых податях

164

умножается доимка; того ради Воеводе и Земским Комисарам смотреть того накрепко, и до такого разорения не допускать».

Это распоряжение было в духе того старого московского правила, о котором сообщал Котошихин и которое внушило Посошкову его проект законодательного ограничения повинностей крестьян по отношению к их помещикам. Правило это слабо приводилось в исполнение в прежнее время. Можно было бы, пожалуй, ожидать, что при своей железной энергии Петр сумеет добиться точного исполнения его. Однако вышло не так. Петр предписал отдавать помещиков, разорявших свои деревни, на исправление их ближним родственникам и свойственникам, которые и должны были управлять этими деревнями впредь до исправления разорителей. Можно с уверенностью сказать, что такая мера не исправила никого. Во всяком случае, она не могла повысить общий, весьма низкий, уровень благосостояния крестьянской массы.

Положение крепостного крестьянства ухудшалось все более и более. Сам Петр говорит в одном из своих указов: «Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и деловых, и дворовых людей мелкое шляхетство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери дочь или сына помещик продает, от чего немалый вопль бывает». Что же предпринял энергичный преобразователь для прекращения вопля? Он приказал «оную продажу людям пресечь» 1).

Но он и сам не верил в возможность ее пресечения: в основу его реформы положено было еще большее, чем прежде, закрепощение крестьянской массы. Поэтому за приказанием о прекращении «оной продажи людям» у него непосредственно следовало такое добавление: «а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то-б хотя по нужде и продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь» 2). Известно, что крепостных людей продавали врознь, «как скотов», вплоть до отмены крепостного права в 1861 году.

Логика этого права была сильнее железной воли Петра. Но тяжелая цепь крепостной зависимости давила крестьян не только на помещичьих и на монастырских землях. Государство тоже привыкло смотреть на них, как на свою живую собственность, и уж, разумеется, не Петр мог отказаться от этой привычки. Он считал себя полным господином над всей тяглой массой и распоряжался ее рабочею силой един-

1) Соловьев. История России, кн. 4, стр. 172.

2) Там же, та же стр.

165

ственно по своему усмотрению. Если он признавал тут чьи-нибудь права, то разве только права помещиков. Это с ясностью показывает следующее распоряжение:

«Димитрию Шулепникову за крестьянина его Ивана Фомина с женою и детьми, который взят к городовым делам в кузнецы, выдать 35 рублей» 1). Помещика удовлетворили деньгами, а его крестьянина не спросили, хочет ли он идти к городовым делам в кузнецы. И этот крестьянин, конечно, не был исключением из общего правила. К городовым и всяким другим государевым делам «гнали» тогда целые толпы невольных работников.

А так как им очень плохо жилось на этих невольных работах, то естественно, что они не переставали роптать и, по своему старому обыкновению, искать спасения в бегстве. Крестьяне бежали в Польшу, но еще больше бежало их на юго-восток, в ту «прекрасную мати-пустыню», которая давала такой широкий простор всем недовольным элементам тяглого населения Московского государства.

Кроме крестьян были еще посадские люди. Им тоже приходилось нести «бремена неудобоносимые» в виде разного рода податей и обязательных служб. Они должны были служить: у подушного сбора, у полавочного сбора, у оброка с гостиного двора, у сбора с дворов и других оброчных мест, у банного оброка, у сбора с мостов, у сбора с торговых бань и т. д. И это еще не все. Кроме постоянных служб, были еще чрезвычайные, а кроме служб на местах, еще службы «отъезжие». В 1727 г. петербургское купечество ходатайствовало об его увольнении от всех этих служб, потому что они приводят его в крайнее убожество. В Москве от служб разорялись не только многие купеческие дома, но целые слободы. Такие же жалобы приходили и из других мест. Они были уважены 2). Конечно, посадские люди умели бегать не хуже крестьян. Беглецы из посадов тоже брали направление на юго-восток. В царствование Петра там собралось немало горючего материала, и уже тогда вспыхнул пожар сначала в Астрахани (1705 г.), потом на Дону (1707 — 1708 г.г.).

Нам известны имена и происхождение тех, кого считали «заводчиками» астраханского бунта. Между ними было два «синбирянина», один ярославец, один «москвитин», три нижегородца, два павловца и несколько астраханских жителей. Иными словами, волновались не только местные жители, но люди, собравшиеся со всего Поволжья.

1) Там же, та же страница.

2) А. А. Кизеветтер, Посадская община в России X — VIII ст. Москва 1903, стр. 174—175.

166

К бунтовщикам пристали также многие стрельцы и солдаты. Стрельцы не забыли, как жестоко расправлялся с ними Петр. «Стрельцов разорили, - роптали они, - платье переменили и тягости в мире стали потому, что на Москве переменный государь». Война со шведами дала им повод надеяться, что «подменный» царь на этот раз не будет в состоянии оправиться с ними. Некоторые агитаторы, вышедшие из их же среды, распространяли слух, будто Москвою завладели четыре боярина столповые и хотят Московское государство разделить на четыре четверти. Возможность возникновения такого слуха показывает, как твердо было, даже в недовольной тяглой массе, убеждение в необходимости государственного единства. По мнению этой массы, только в головы ненавистных ей бояр могла забрести мысль о разделении Московского государства. Но то самое государство, единством которого она так дорожила, выжимало из нее последние соки и тем толкало ее на побеги, на бунт и даже на соединение с инородцами, вроде башкир, заинтересованными гораздо больше в нарушении единства, нежели в его сохранении. Астраханские жители и низший слой находившихся в Астрахани служилых людей составили целый список обид, нанесенных им воеводой Ржевским и другими начальными людьми. Он очень-очень длинен!

«Ржевский у стрельцов ружья обобрал, хлебного жалованья давать им не велел, с бань брал по рублю и по 5 алтын, с погребов по гривне, подымных по 2 деньги с дыму, валешных по 2 деньги, от точенья топоров по 4, с ножа по 2, от битья бумаги по 4 с фунта, с варенья пив и браг с конных по 5 алтын, с солдат и пеших стрельцов по гривне, с малолетних, со вдов и которые в Свейском походе, и женам их и детям платить было нечем, и тех сажал за караул и бил на правеже, и многие дворишки продавали и детей закладывали; у служилых людей и у всех градских жителей дворам спрашивал купчих, и которые дворы... в моровое поветрие крепости утерялись и в пожар сгорели, и с тех крепостей брали пошлины вдвое и втрое; а с рыбных и соляных и с иных всяких промыслов брали откупщики с стругов и с посадов привального по рублю и по два, и по три, и по пяти, а с мелких стружков по полтине; а в тех откупах он, Ржевский, с начальными людьми были товарищами... Он же посылал... зимним путем для рубки дров к селитряному варенью, и многие служилые люди от стужи помирали и на плаву с плотами тонули и в полон взяты... Велел брать крепостных дел подьячим сверх указу лишних денег, и те деньги брал себе, и о тех поборах к Москве и в Казань посылали они челобит-

167

ников, а указу о том не учинено, а о вышеписанных всех обидах хотели они для челобитья из Астрахани послать, и их не пустили»... 1). Это еще далеко не конец, но выписка становится слишком длинной, и я предпочитаю прекратить ее. Кто знает, как хозяйничали воеводы во вверенных ям областях, тот без труда поверит тому, что бедным астраханцам плохо приходилось от Ржевского, хотя, может быть, они кое-где изобразили его подвиги слишком яркими красками. Если они отказались повиноваться своему попечительному воеводе, то единственно по той причине, что всякому терпенью бывает иногда конец. Казалось бы, что им так и следовало говорить: «Восстали потому, что уж очень много приходилось нам выносить, и охотно подчинимся законной власти, когда будет облегчено наше положение». Но бесконечный список обид, нанесенных астраханцам их воеводой, начинается словами: «Междоусобие учинилось за брадобритие и немецкое платье», а одним из ближайших поводов к бунту послужил слух о том, что астраханцам скоро запрещено будет играть свадьбы в течение семи лет, а их дочерей и сестер будут выдавать замуж за немцев. В грамоте, посланной ими казанцам, астраханцы утверждали, что решились постоять за старину: «Стали мы в Астрахани за веру христианскую и за брадобритие (т. е., собственно, против него. — Г. П.), и за немецкое платье и за табак». Тут же написано было, что воеводы и начальные люди поклонялись болванным богам «и нас кланяться заставляли». Болванными или кумирскими богами бунтовщики называли «столярной работы личины деревянные, на которых у иноземцев и у русских начальных людей кладутся накладные волосы (парики. — Г. П.)... чтобы не мялись» 2). И тут уж нельзя не предположить, что против Ржевского и его помощников выдвинуто было совершенно неосновательное обвинение. Ясно, что ни сам этот хищный администратор, ни другие, столь же хищные начальные люди таким «богам» не поклонялись и ни от кого не требовали поклонения. Как же это вышло, что действительные, — и поистине достаточные, — причины астраханского бунта перепутались в изложении (и, вероятно, также в воображении) его руководителей частью со смешными небылицами, а частью с такими фактами, которые сами по себе не могли повредить жителям: например, с брадобритием и с немецким платьем 3).

1) Соловьев, История России, кн. 3, стр. 1384—1385.

2) Там же, стр. 1383.

3) Один из деятельных участников астраханского бунта показал впоследствии в Преображенском Приказе, что он и другие бунтовщики собирались идти на

168

Что касается немецкого платья, то вопрос становится еще более интересным ввиду того, что удалые добрые молодцы, искавшие воли в тогдашних украйнах, одевались, как кому захочется. Донские казаки утверждали, что у «их «иные любят носить платье и обувь по-черкесски и по-калмыцки, а иные обыкли ходить в русских старо-древнего обычая платьях, и что кому лучше похочется, тот так и творит, и в том между ними, казаками, распри и никакого посмеяния друг над другом нет». Это совсем хорошо! Одевайся, как тебе вздумается! Неужели астраханцы держались другого взгляда? А если нет, если у них тоже не было исключительной приверженности к платью одного какого-нибудь «обычая», то почему же так раздражало их «немецкое» платье?

Во-первых, одно дело носить такое платье, какое нравится, а другое дело одеваться так, как прикажут. Те же донцы, которые говорили, что у них всякому вольно усваивать какой ему угодно «обычай», с благодарностью заявляли: «Тем они перед иными народами (sic!) от великого государя пожалованы и взысканы, что к ним до сих пор о бородах и о платьи указу не прислано». Во-вторых, если астраханский воевода Ржевский не поклонялся тем деревянным личинам, служившим подставками для париков, то он очень чтил золотого тельца и сумел создать себе доходную статью из царского указа о немецком платье, действуя с той изобретательностью и с тем натиском, которые всегда были свойственны в подобных случаях начальным людям Московского государства.

Астраханские обыватели писали: «Воевода не дал срока в деле немецкого платья для своей корысти, посылал по многие праздники и воскресные дни капитана Глазунова да Астраханца Евреинова к церквам и по большим улицам и у мужска и у женска полу русское платье обрезывали не по подобию и обнажали перед народом, и усы, и бороды, ругаючи, обрезывали с мясом». При таких условиях поневоле восстанешь «за брадобритие и немецкое платье», т. е., как уже замечено, против того и другого.

Москву, «а пришед к Москве, немцев всех ктоб где попался мужеска и женску полу побить было до смерти и сыскать было государя и бить челом, чтоб старой вере быть по прежнему, а немецкого бы платья не носить, и бороды и усов не брить. А буде бы он государь платье немецкое носить и бород и усов брить перестать не велел, и его б государя за то убить до смерти» (Ecunoв, Раскольничьи дела, т. II, стр. 103). Правда, обвиняемый объявил потом все это вымышленным, но показания других свидетелей заставляют думать, что вымышленного тут было очень мало.

169

Разумеется, можно и должно было провести разделительную черту между энергичными приемами Ржевского (обрезывание с мясом усов и бороды) и брадобритием, как обычаем, принятым у немцев. Но астраханцы не имели привычки к строгому логическому мышлению, да и сами «немцы», от которых заимствовано было брадобритие, своим обращением с русскими увеличивали их раздражение. По словам астраханцев, иноземцы, поставленные начальниками над местными жителями, притесняли их еще «горше», нежели природные русские начальники. «Полковник Дивигней (Девинь) с иноземцы начальными людьми брали к себе насильством из служилых домовых людей в деньщики и заставляли делать самые нечистые работы, они и жены их по щекам и палками били, и кто придет бить челом, и челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им и женам, и детям их делать немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа св. закладывали, «и усы и бороды брил и щипками рвал насильством» 1).

Ржевский не считал нужным защищать жителей Астрахани от притеснений со стороны иноземцев, которых, к слову сказать, сам же он и ставил начальниками над ними, и которые так хорошо подражали его просветительным приемам 2). Посошков жаловался: наши правители ни во что ставят русского человека и сами унижают его перед иностранцами. Читатель видит, что он был прав. И то, что он был прав, то, что начальники пренебрегали русскими людьми и унижали их перед иностранцами, усиливало националистическую реакцию, явившуюся одним из последствий поворота России к Западу. Эта националистическая реакция и вела к тому, что тяглые русские люди, спокойно смотревшие на усвоение их соотечественниками черкесского или калмыцкого платья, стали считать грехом ношение ими «немецкого» кафтана. Представление о «немецком» платье сочеталось в умах простых русских людей с представлением о тягостях, неприятностях н обидах, которые испытывали они, попадая в более или менее тяжелую зависимость от «немцев». А так как в Московском государстве религия налагала свою санкцию не только на общественный строй, но и на все обычаи, то неудивительно, что указанным сочетанием лред-

1) Соловьев, кн. 3, стр. 1385—1386.

2) Понятно, что в жалобах астраханцев на обиды, наносимые им иноземцами, тоже не обошлось, может быть, без преувеличений. Но в них много совершенно очевидной правды. Боярин Головин, разбиравший в Москве жалобу астраханцев, так потрясен был ею, что решился просить царя о безусловном помиловании бунтовщиков. (Соловьев, кн. 3, стр. 1386).

170

ставлений порождено было у его жителей еще другое: представление о «немецких» обычаях сочеталось с представлением о грехе. A раз возникло это последнее сочетание представлений, ссылке на грех, — доводу от благочестия, — стало отводиться первое место во всех рассуждениях русских людей, так или иначе восстававших против Петровских нововведений. Его поставили в первую голову и астраханцы, пытавшиеся получить поддержку от других городов: «Стали мы за веру христианскую, и за брадобритие, и за немецкое платье».

При наличности известных условий, указанные сочетания представлений были совершенно неизбежны. Мы убедились в этом, изучая происхождение раскола старообрядчества. И тогда же мы убедились и в том, что весьма неблагоприятна была для дальнейшего хода развития общественной мысли та психологическая аберрация, в силу которой московские люди, стали считать грехом усвоение западных обычаев. Заподозрить иноземцев в поклонении «кумирским богам» вовсе не значило выяснить себе причину превосходства их над русскими людьми во всем, касавшемся промышленности или торговли, точно так же как уличить служилый класс в пристрастии к «немецкому» платью вовсе еще не значило понять, где лежит причина столь многочисленных «неисправ» в русской общественной жизни.

Неудобства этой аберрации обнаружились, между прочим, и во время астраханского бунта. Восставая против обид, наносимых им Ржевским и другими начальными людьми, астраханцы поспешили объявить, что они борются «за» брадобритие и «за» немецкое платье. Поддержать их могли, главным образом, донские казаки. Но донским казакам не было «указу» насчет ношения немецкого платья и бритья бород. Они прямо говорили, что этим они от великого государя пожалованы не в пример «иным народам» (см. выше). Поэтому у них не было основания считать дело астраханцев своим собственным делом. Разумеется, государственная власть не оставляла и их в покое. Донцы имели свои основания жаловаться на распоряжения царя и на действия его чиновников. Но о том, что затрагивало насущные интересы донцов, ничего не говорилось в воззваниях астраханцев. Таким образом довод от благочестия способствовал здесь не сплочению, а разъединению сил в оппозиционно настроенной части населения.

То же мы видим и в Поволожье. Астраханцы послали туда Ивана Дорофеева с войском. Подойдя к Царицыну, Дорофеев звал жителей на восстание «за брадобритие» и проч. Но те отвечали:

171

«Пишешь к нам, чтоб пристать к вашему союзу, и мы к вашему союзу пристать не хотим; с кем вы думали в Астрахани, так себе и делайте... Да вы ж к нам писали, будто стали за Православную Христианскую веру; и мы, Божиею милостью, в городе Царицыне все христиане и никакого раскола не имеем и кумирским богам не поклоняемся». Вопрос о кумирских богах заслонил собою действительные причины неудовольствия на правительство. Кроме того, на жителей Царицына подействовал пример донцов. «И казаки Донские к вам приезжали из разных станиц, — писали они Дорофееву, — и к вашему приобщению приставать не хотят, и вам отказали» 1).

Терские и гребенские казаки внимательнее отнеслись к доводу от благочестия, но они были слабы. Они извинялись, что не могут идти на помощь астраханцам: «Живым Богом клянемся, невозможно нам войска к вам прислать; сами вы знаете, что нас малое число, и с ордою со всею не в миру; чтобы нам по-прежнему от орды жен и детей не потерять» 2).

Если уж Алексей Михайлович умел справиться с «гилевщиками», то тем легче было усмирять их его сыну, располагавшему по-европейски обученным войском. Фельдмаршал Шереметев без больших усилий положил конец астраханскому бунту. С бунтовщиками, как водится, жестоко расправились. Но жестокая расправа с ними не устранила причин народного неудовольства, и два года спустя Петру пришлось усмирять тех самых донцов, которые не нашли нужным «пристать к приобщению» астраханцев.

Донцам не было «указу» насчет бороды и немецкого платья. Они благодарили за это. Но они были недовольны тем, что Петр запрещал им принимать беглых, целыми толпами устремлявшихся на Дон. Среднего решения этого старого вопроса быть не могло. Надо было решить его или в пользу русского государства или в пользу земли Войска Донского. Решение могло быть только делом силы. И тут интересы этого последнего совпадали с интересами всех тех многочисленных представителей тяглого населения, которые не уживались в пределах государства.

За укрывательство беглых Петр, всегда щедрый по части наказаний, грозил донцам каторгой и лишением живота, но угрозы не достигали, да и не могли достигнуть своей цели; казаки продолжали при-

1) Соловьев, История России, кн. 3, стр. 1382.

2) Там же, стр. 1381.

172

нимать беглых. Для возвращения этих последних на места их прежнего жительства, Петр послал в 1707 г. князя Ю. Долгорукого с войском. Это и послужило сигналом к восстанию. Атаман Кондратий Булавин напал ночью на Долгорукого и убил его, истребив весь его отряд.

Булавин говорил казакам о себе: «Я прямой Стенька, не как тот Стенька без ума своего голову потерял, и я вож вам буду». Он вошел я сношения с казаками других «земель», в том числе и с запорожцами. Для него, как для казака, важнее всего были старые казацкие вольности. В своих «письмах» он приказывал, «чтобы пришлых с Руси принимали безовзяточно». Но он недаром вспомнил о Разине. Опыт Степана Тимофеича подсказывал, что при подходящих условиях тяглое русское население охотно поддержит восставших против «Москвы» казаков. Булавин приглашал всех «черных людей» стоять вкупе за одно и уверял, что от него не будет им никакой обиды, так как ему «до них дела нет», а есть дело до князей и бояр, и прибыльщиков, и немцев. Эта мысль еще сильнее выражается в «прелестном письме» другого казацкого «вожа», Голого. «Нам до черни дела нет; нам дело до бояр и которые неправду делают, а вы, голутьба, все идите со всех городов, конные и пешие, нагие и босые, — идите, не опасайтесь! Будут вам кони и ружья, и платье, и денежное жалованье». Не подлежит сомнению, что эти воззвания производили впечатление на черных людей. Когда тамбовский воевода, опасаясь нападения казаков, уже появившихся в его уезде, готовился к обороне и звал посадских людей в «город» (в крепость), они говорили: «Что нам в городе делать, — не до нас дело!». В том же Тамбовском уезде жители некоторых деревень «склонились к воровству», т. е. завели у себя казацкое устройство. Это повторилось и в Козловском уезде. На Дону дела Булавина шли еще лучше. К нему со всех сторон стекались охотники, станицы переходили на его сторону одна за другой. В мае 1708 г. он овладел Черкаском. На Волге булавинцы взяли Царицын, а жители Камышина сами перешли на их сторону, побросав в воду офицера, полкового писаря и бурмистров соляной продажи. Словом, возобновлялось именно то, что происходило при Разине. Этому радовались казаки и черные люди; это беспокоило правительство. «Воровство Булавина отчасу множится», — писал Петр Меншикову. А к«. В. В. Долгорукому, брату убитого Булавиным кн. Ю. В. Долгорукого, он, посылая его пропив бунтовщиков, советовал читать в старых «Книгах» о том, как усмиряло правительство Алексея Михайловича Разинский бунт. Однако он очень преувеличивал опасность: силы боровшихся сторон были слишком неравны.

173

В одном из своих писем к Петру В. В. Долгорукий в следующих выражениях жаловался на ленивое исполнение своих обязанностей служилыми людьми высшего круга: «Царедворцы, которым велено со мною, не токмо что (не. — Г. П.) отправлены ко мне, и имян их не прислано, а они, государь, люди молодые и богатые, тем было и служить, а они отбывают от службы... а они, государь, зело нужны на этих воров: известно тебе самому, каковы Донские казаки, не легулярное войско, а царедворцы на них зело способны, на Шведов они плохи, а на этот народ зело способны» 1).

Этими его словами прекрасно характеризуется соотношение между силами правительства, с одной стороны, и силами бунтовщиков — с другой. Даже то войско, которое не годилось «на Шведов», способно было защитить существовавший в русском государстве порядок от нападений со стороны «нелегулярного войска» донского и бежавших на Дон тяглых людей. Булавин был побежден и застрелился, не желая живым попасть в руки Петра. Бунтовщики были усмирены; некоторые непокорные казаки ушли под предводительством Некрасова на Кубань. Казачество притихло.

Если Разин так плохо разбирался в вопросах веры, что, стараясь привлечь к себе недовольных, выдавал себя за приверженца патриарха Никона, то Булавин, очевидно, хорошо знал, как дорого было многим недовольным «древлее благочестие». Он объявил себя его защитником, хотя сам он, может быть, мало дорожил им и, по-видимому, плохо понимал, чего собственно требуют староверы. В своих воззваниях он обещал бороться с теми, которые «вводят всех в Еллинскую веру и от истинной веры христианской отвратили своими знаменьми и чудесы прелестными». На староверов довод от благочестия едва ли производил впечатление большой определенности.

Не производят впечатления определенности и социально-политические требования приверженцев Булавина. В одном из его «прелестных писем» содержится такая программа: «А между собою добрым начальным, посадским и торговым и всяким черным людям отнюдь бы вражды никакой не чинить, напрасно не бить, не грабить и не разорять, и буде кто станет кого напрасно обижать или бить, и тому чинить смертную казнь» 2). Посошков готов был удовольствоваться, в случае таких неправд, нещадным телесным наказанием виновных.

1) Там же, кн. 3, стр. 1457—1459, 1463—1464. 2) Там же, стр. 1454.

174

Казаки обнаружили больше решительности. Но программа, сводящаяся к тому, чтобы никто никого напрасно не бил, не грабил и не разорял, есть не более как ряд добрых пожеланий. Какие учреждения нужны и возможны были тогда для того, чтобы оградить тяглую Русь от «напрасного» разоренья, грабежа и битья, этого не знал Посошков, и это оставалось неизвестным всей многострадальной тяглой Руси. Для Булавина или для Голого этот вопрос решался очень просто: введением в России казацкого устройства. И мы видели, что, восставая против поставленных царем начальных людей, тяглые жители деревень и посадов не прочь были сделаться казаками. Но усвоение казацких порядков разве лишь на время устранило бы в России те общественные «неисправы», которые толкали ее черных людей на восстание: разделение общественного труда при данных экономических условиях опять привело бы к порабощению трудящейся массы. При этом, вероятно, исчезли бы некоторые, наиболее тяжелые и унизительные последствия ее порабощения. И это, разумеется, было бы чистым выигрышем для нее. Но и об этом можно было разве лишь мечтать. Соотношение общественных сил заранее обрекало на неудачу всякую попытку сломить установившийся на Руси общественно-политический строй. «Нелегулярное» казацкое войско не могло выдержать сколько-нибудь серьезного столкновения с правительственной армией. А от «черных» людей русского государства сами Булавин и Голый, старавшиеся поднять их на восстание, вряд ли ждали значительной военной поддержки. Жестоко угнетенный народ сильно роптал на Петра и охотно слушал рассказы о том, что он не настоящий царь. Мы видели это выше. Но достойно внимания, что даже Булавин и его сподвижники не решились открыто выступать против царской власти. Убив Ю. Долгорукого, они оправдывались тем, что он поступал «не против государева указа». А в одном из Булавинских воззваний прямо сказано, что он хочет постоять за христианскую веру «и за благочестивого царя». Несмотря ни на какие испытания и при всем ее недовольстве своею участью, тяглая Русь в огромном большинстве не расположена была поддерживать царских недругов. С этим ее настроением считался Булавин, как считался прежде него Разин и после него Пугачев.

Вполне естественное желание тяглой массы оградить себя, — здесь на земле, — от побоев, грабежа и разоренья превращалось у нее, конечно, не без остатка, в фантастическое стремление постоять за старую веру. Чем менее осуществимым оказывалось ее естественное желание, тем сильнее должно было упрочиваться у нее это ее фанта-

175

стическое стремление. Раскол приобрел много новых последователей в царствование Петра 1). Раскольники повторяли обычные тогда жалобы на то, что Петр «не печется о народе, а печется о немцах» 2). Они готовы были объяснять это тем, что он — царь «подменный». Но они не довольствовались этим и объявили Петра антихристом. «Книгописец» Григорий Талицкий приглашал православных не слушаться государя-антихриста и не платить ему податей. Это звучит очень резко не надо ни платить податей, ни повиноваться государю. Но этого не надо потому, что он антихрист, и что наступили последние времена. Значит, в обыкновенное время, не знающее таких ужасов, как пришествие антихриста, платить царю подати и повиноваться ему следует не только за страх, но и за совесть. Даже в крайних своих выводах народная масса показывала себя совершенно неспособной отказаться от тех своих социально-политических представлений, которые сложились и окрепли в исторических условиях развития Московского государства. Это интересное социально-психологическое явление, совершенно ускользнувшее от внимания теоретиков народничества, подробно рассмотрено мною в главе, посвященной возникновению раскола и общей его характеристике. Там же я показал, что, борясь с антихристом, раскольники прибегали преимущественно к старому, испытанному народному средству: бегству из центральных местностей на окраины, в «прекрасную пустыню», где крайне замедлялось дальнейшее развитие народной мысли. Не желая повторяться, я приведу здесь лишь несколько новых примеров 3), подтверждающих справедливость сказанного там мною и относящихся именно к эпохе Петра.

Расколоучитель Кузьма Андреев, допрошенный в Преображенском Приказе жестоким князем Ф. Ю. Ромодановским, сообщил, что с детских лет он проживал в Москве со своим отцом, монастырским крестьянином, и братьями. Сначала они сильно бедствовали и кормились «мирским подаянием», потом нашли кое-какие занятия: летом паяли медную и оловянную посуду, а зимой торговали на Москве-реке «вся-

1) В 1718 г. известный ренегат раскола Питирим сообщал Петру, что «рас-колышков во всех городах более 200 тысяч; число их увеличивается: в Балахонском и в Юрьевецком Повольском уездах их более 20 тысяч» (Есипов, Раскольничьи дела, т. II, стр. 219). На самом деле число их было еще значительнее, как это явствует из того же сообщения Питирима (там же, стр. 220).

2) «Государь наш принял звериный образ и носит собачьи кудри», — говорили раскольники.

3) Там же, т. I, стр. 60

176

кими саньми». Однако в городе они навсегда не остались: «сошли в Керженские леса и жили в пустынях, ради спасения душ своих, для того, что, стало быть, в Москве вере переменение, началась святая служба неправильно, по новоизданным книгам; литургию стали служить на пяти просфорах, а по требнику старой печати... служили литургию на семи просфорах; и в том стала убавка» и т. п. 1).

А вот показание по тому же делу другого раскольника, Никиты Никифирова.

Посадский человек города Шуи, он «сошел в Балахонский уезд в Керженские леса, для спасения души своей, присмотря в божественном писании о пустынных жителях, для того что он грамоте умеет, и, построя в тех лесах келью, жил с пришлым человеком, со стариком Федором Андреевым» и т. д. 2).

Допрошенный по другому раскольничьему делу, Иван Андреев сообщил о себе следующее:

«Прежде сего был он домовой вотчины святейшего Патриарха слободы Благовещенской, что в Нижнем Новегороде, бобыльской сын и живучи с отцом своим изучился иконному письму. И отец его умре, а он Иван после смерти его, тому лет с 20, из той слободы сошел, скитался по разным городам и селам и деревням и в пустыне за Нижнем, в Керженце Бога ради...» 3).

Можно было бы привести много таких же примеров. Но они так похожи один на другой, что это было бы ненужной тратой места и времени. Мы поступим лучше, кинув взгляд на документ, позволяющий нам судить о том, в какую сторону направлялась работа мысли этих людей, недовольных тем, что давала им окружавшая их действительность, и искавших «нового града».

Вот составленный в Преображенском Приказе список рукописей, отобранных у приверженных к расколу обитателей Керженской «пустыни»:

«1) Патерик азбучный. 2) Патерик скитский. 3) Две тетрадки... о вере. 4) Тетрадь... об иноке, впадающем в блуд. 5) Тетрадь Символ 6) Три тетрадки... Евсевия епископа самосальского. 7) ... месяца Декабря в 18-й день слово Опондока (?) о благоречии. 8) ... о житии Алексея человека Божия. 9) ... о страшном суде Христове. 10) ... исповедание мирянам. 11) ...праздники Тихвинския Богородицы. 12)... «Скитское по-

1) Есипов, там же, т. I, стр. 594.

2) Там же, стр. 603.

2) Там же, т. II, стр. 61.

177

каяние». 13) ...«Поучение св. отцев ко всем спящим». 14) ...«Марта в 24-й день слово не просто прощати грехи». 15) ...Канон богородицы, тропари воскресни и богородичны, с кондаки дневными и полунощными. 16) ...О покаянии и исповедании...»

Список далеко не кончен, но приведенная мною часть его дает нам вполне достаточное понятие о том, какую духовную пищу находили в «пустыне» беглецы, искавшие «нового града». Они знакомились там с литературой, исключительно посвященной вопросам веры и богослужебного обряда; «Иерусалим небесный» привлекал к себе все их внимание. Да и с этой стороны поле зрения расколоучителей было до крайности ограничено. Когда священник Авраам Иванов, перейдя в раскол, согласился служить по «раскольнической вере», его заставили присягнуть по присяге, в которой написано в двух местах: первое: «все еретицы противомыслящие святым всея вселенный семи собором да будут прокляты. Второе: вси еретицы да будут прокляты, отрицаюбося их и заповедей их и иже изволит с ними, и по их еретическому преданию бороду брити, и иноверных одеяние носити и всего заповедания еретического» 1). Нельзя было идти вперед по этой дороге, можно было только топтаться на одном месте.

Раскол старообрядства явился, как один из видов националистической реакции против поворота Московского государства к Западу. Но при Петре у нас возник другой вид раскола, находившийся в непосредственной причинной связи именно с Петровской реформой. Я говорю о тех «новых философах», с которыми так упорно, хотя вовсе не доблестно, боролся до конца своих дней местоблюститель патриаршего престола Ст. Яворский. Самым видным между ними был Дмитрий Евдокимович Тверитинов.

В начале девяностых годов XVII века тверской «чернослободец» Тверитинов пришел в столицу с несколькими своими родственниками. Он был тогда в «самой мизирноста» и, чтобы найти работу, обратился к иноземцам, которые населяли в Москве целую слободу немецкую. Как видно, ему удалось получить занятие в первой частной московской аптеке. Умный и любознательный, он начал «искать науки у дох-туров и лекарей». Но тогдашняя практическая медицина не удовлетворила его духовных запросов. Между тем как большая часть московских жителей с враждебным недоверием относилась к религиозным взглядам населявших немецкую слободу иноземцев, он заинтересовался

1) Там же, т. I, стр. 619—620.

178

учением протестантов и захотел понять его. В этом Тверитинову отчасти пришла на помощь религиозная литература Литовской Руси. Ему попался напечатанный еще в 1562 г. в Несвиже, по-белорусски, «Лютеранский катихизис, то есть наука стародавняя христианская от светого писма, для простых людей языка русского». Кроме того, он достал себе «Краткий лютеранский катихизис с молитвами», вышедший в Стокгольме в 1628 г. Книги эти сильно подействовали на него. О белорусском катехизисе он говорил, что написанное в нем есть правда, которую надобно «содержать всякому человеку», а лютеранские молитвы он «зело хвалил и целовал». По обычаю протестантов, он стал усердно читать Библию, из которой делал много выписок 1). Трудно сказать теперь, сделался ли он вполне убежденным лютеранином. Но неоспоримо, что его религиозные понятия совершенно разошлись с учением православной церкви. Он осуждал поклонение иконам и посты, отвергал церковное предание и находил ненужной церковную иерархию. Все эти новые взгляды были для него делом глубокого убеждения. Про него говорили, что он называл себя апостолом, проповедником истины. И замечательно, что проповедь этого апостола встретила сочувствие в некоторой части передового населения Москвы. В числе его последователей называли сапожника Михаила Чепару, часового мастера Якова Иванова, торговца из овощного ряда Андрея Александрова, цырюльника Фому Иванова, тяглеца котельной слободы Никиту Мартынова и Михаила Андреева Косого, бывшего прежде тяглецом той же слободы.

Михайло Косой принимал участие в стрелецком бунте 1682 г.; за это его сослали в Сибирь. Лет через десять после того он вернулся в Москву, но уже тайно, и, опасаясь быть узнанным, вращался больше между иноземцами. Влияние иноземцев и подготовило его к усвоению новых религиозных взглядов Тверитинова. Начитанный «дохтур» произвел на «его сильное впечатление. «То-то бы патриарх-от был!», - говорил он о Тверитинове.

Пусть читатель простит мне маленькое отступление. Когда открыт был (в 1908 г.) восьмой спутник Юпитера, то оказалось, что в его движении есть интересная особенность. Он так далек от своей планеты, что сила притяжения его ею только немногим сильнее, нежели притяжение его солнцем. Поэтому очень велики возмущения, вызываемые

1) Он читал ее не только в славянском переводе, но также на латинском языке, усвоенном самоучкой, неправильным учением».

179

солнцем в движении этого спутника, а орбита, по которой движется он вокруг Юпитера, постоянно изменяется, так что каждое новое обращение совершается уже по новой орбите и с новым периодом.

Это явление, очень интересное с точки зрения небесной механики, само собою приходит на память, когда задумываешься о ходе духовного развития Михаила Косого. В 1682 г. он бунтует вместе со стрельцами; в ту пору его, как и огромное большинство стрельцов, притягивает к себе московская старина; может быть, очень немного нужно было для того, чтобы сделать из него сторонника «древлего благочестия» и вызвать в нем готовность «умереть за аз». Но обстоятельства, — «нелегальность» его пребывания в Москве после тайного возвращения ив Сибири, — вырывают его из-под старого влияния и подчиняют новому. И 'вот он восстает против старых понятий и восхищается религиозным вольнодумством Тверитинова. Однако новая орбита движения его мысли вовсе не отличается определенностью. Увлечение идеями Тверитинова, не видевшего никакой надобности в церковной иерархии, приводит ело к тому неожиданному вывощу, что этого противника иерархии следовало бы сделать патриархом. Очевидно, его мысль нередко снова попадала в сферу старого влияния. И Михайло Косой, наверно, был не один. Мы имеем все основания думать, что в том меньшинстве русского трудового населения, которое вследствие тех ищи других обстоятельств попало в эту переходную эпоху под влияние Запада, отнюдь не составляли исключения личности, плохо сводившие концы с концами в своем новом мировоззрении и попеременно уступавшие то одной, то другой силе культурного притяжения.

Защитники «старой веры» видели в Петре исчадие ада; Тверитинов горячо сочувствовал Петровской реформе. «Как Левин, Талицкий, Докукин и целая вереница подобных им староверов отыскивала в Священном Писании тексты в обличение скверны нового направления, в доказательство того, что Петр — антихрист, — говорит Н. С. Тихонравов, — так и Тверитинов вписывал в свои тетрада ив Библии все то, чт?, казалось ему, доказывало необходимость новых, коренных преобразований в русском обществе и особенно в духовенстве» 1). Он думал, что Петр дал своим подданным свободу совести. «Ныне у нас на Москве, слава Богу, повольно всякому, кто какую веру изберет, такую и верует», — утверждал Тверитинов. И сам он в противность

1) См. статью «Московские вольнодумцы начала XVIII века и Стефан Яворский», во втором томе сочинений Н. С. Тихонравова, стр. 161. Из этой статьи заимствованы все приводимые данные о Тверитинове.

180

старообрядцам был убежденным сторонником терпимости. Он учил, что «можно спастись во всех верах», а защитникам старины с упреком говорил: «Только у вас и разума — грозите огнем и кнутом».

Знакомые Тверитинова называли его «человеком неглупым в политике». Но, должно быть, отзываясь о нем так, они имели в виду его «политичное» обращение с людьми. Его все считали большим мастером по части такого обращения. Политикой в настоящем смысле этого слова он, по-видимому, совсем не интересовался. Критическая мысль его едва ли выходила когда-нибудь за пределы религиозной области. Но зато в этих пределах Тверитинов мыслил так смело (для своего времени и для своей среды), что, при свойственной ему склонности проповедовать, не мог не озлобить против себя духовенства. Да и не много-нового нужно было усвоить тогда, чтобы прослыть опасным еретиком. Он находил ненужной церковную иерархию. Стефан Яворский сказал о нем, что он восставал «contra ordinem ecclesiasticum ejusque po-testatem et decorum». Уже этого было достаточно. Но главное, — Тверитинов доказывал, что «иереем подобает от своих рук пищу себе востяжати, якоже и Павел сотвори». Этим он снова поднимал, решая его в отрицательном смысле, старый вопрос о церковных имуществах. Духовенство тем более должно было досадовать на него за это, что в лице Петра светская власть и так очень сильно расположена была к бесцеремонному обращению с названными имуществами. Тверитинов был обвинен во многих ересях сразу.

В указе от 1702 г. Петр говорил: «Мы, по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о спасении души своей». На самом же деле раскольники подвергались при нем, особенно в конце его царствования, суровым преследованиям. И не только те, которые называли его антихристом и учили, что грешно платить подати и повиноваться ему. Тверитинов, всеми силами души сочувствовавший его реформе, тоже испил весьма горькую чашу за свое религиозное вольномыслие. Ему пришлось бы совсем плохо, если бы не вражда Яворского с фискальным ведомством. В числе членов «богопротивной компании» 1) Тверитинова оказался один фискал, благодаря усилиям и служебным связям которого Петр велел перенести дело в Сенат. Между сенаторами были люди, мало расположенные поддерживать претензии Яворского, твердившего им о том,

1) Так называл Яворский Тверитинова с его последователями.

181

что иное дело власть светская, а иное духовная. Они не упустили случая дать ему почувствовать всю неосновательность этих претензий, а Петр охотно оказал им при этом свою личную поддержку. Испуганный гневом царя, местоблюститель патриаршего престола униженно просил у него прошения, однако не переставал преследовать свою жертву. Дело Тверитинова тянулось мучительно долго. Арестованный в 1713 г. и преданный анафеме Яворским, он был выпущен на свободу лишь через пять лет, а «прощения» и «разрешения от клятвы» добился он от Синода только в 1723 г., да и то, главным образом, благодаря тому, что тогда уже не было в живых упрямого «блюстителя». Прибавлю, что и тогда он не был бы «прощен и разрешен», если бы не отрекся ото всех своих новых религиозных взглядов.

Петр энергично поддерживал своих фискалов в их столкновениях с Яворским. Хорошо сумел он напомнить этому последнему пословицу: «всяк сверчок знай свой шесток» 1). Но свобода совести, как таковая, не имела цены в его главах, а если и имела, то весьма небольшую. Раздражать из-за нее хотя бы того же Яворского и его сторонников он не находил нужным. Тверитинов имел о нем неправильное представление.

1) Об этом см. в первой книге, стр. 151.

182

<< | >>
Источник: Г. В. ПЛЕХАНОВ. СОЧИНЕНИЯ / ТОМ XXI Под ред.Рязанова Д. М. Государственное издательство 296 с. издательский, картонный переплет, чуть увеличенный формат.. 1925

Еще по теме 3. Жалобы крестьянства. — Крестьянские и казацкие волнения:

  1. 3. Жалобы крестьянства. — Крестьянские и казацкие волнения
  2. Екатерины II I
  3. Крестьянское движение
  4. Глава 9 Смутное время
  5. 19 февраля
  6. Домашний враг