<<
>>

VI

Третий этап в развитии утопического социализма в России — 1849—1860 гг.— время возникновения и разработки теории крестьянского, общинного социализма. И не только разработки, но и широкой его пропаганды, сначала главным образом в произведениях Герцена, предназначенных западноевропейскому читателю, затем — уже на страницах «Колокола» и примерно с 1857 г.
— на страницах «Современника». Определяющую роль в повороте отечественных мыслителей- социалистов к действительности, что, в частности, и выразилось в настойчивых попытках обосновать социалистический идеал, опираясь на общину как элемент самой реальной социальной жизни, сыграли события революции 1848—1849 гг. «Революция во всех странах,— писал В. И. Ленин,— показывает в действии разные классы общества. Расстрел рабочих республиканской буржуазией в июньские дни 1848 года в Париже окончательно определяет социалистическую природу одного пролетариата. Либеральная буржуазия во сто раз больше боится самостоятельности этого класса, чем какой угодно реакции* Трусливый либерализм пресмыкается перед ней. Крестьянство удовлетворяется отменой остатков феодализма и переходит на сторону порядка, лишь изредка колеблясь между рабочей демократией и буржуазным либерализмом. Все учения о неклассовом социализме и о «^классовой политике оказываются пустым вздором» 29. Обусловив крах прежних форм утопического социализма (отражением этого краха была, в частности, духовная драма Герцена), дав громадный толчок развитию в главных странах Западной Европы пролетарского социализма, революция 1848—1849 гг. оказала вместе с тем громадное воздействие на общественную мысль других стран. Для мыслителей-социалистов России, где важнейшим продолжал оставаться вопрос о ликвидации самодержавно-крепостнических порядков, она стала не только мощнейшим катализатором в развитии реалистической тенденции их мышления, но также отправным моментом для оформления концепции «русского» общинного социализма, обосновывавшей возможность достижения социализма путем, существенно отличным от западноевропейского, минуя фазу «мещанства», связанную с этим пауперизацию трудящихся и т.
п. Столкнув классы буржуазного общества в непримиримой кровавой борьбе, выявив иллюзорность многих прежних представлений о ходе истории, революция 1848—1849 гг. обратила взоры отечественных социалистов к тому, что Н. А. Добролюбов назвал «организацией общественных отношений». Их нелепое устройство как «причина всеобщего разлада», который, по мнению Добролюбова, «тревожит теперь всякого человека, задумавшегося хоть раз о смысле своего существования»,— вот какой, как считает русский мыслитель, «более простой взгляд входит в общее сознание» '. «Благодаря историческим трудам последнего времени и еще более новейшим событиям в Европе,— подчеркивал Добролюбов,— мы начинаем немножко понимать внутренний смысл истории народов и теперь менее чем когда-нибудь можем отвергать постоянство во всех народах стремления — более или менее сознательного, но всегда проявляющегося в фактах — к восстановлению своих естественных прав на нравственную и материальную независимость от чужого произвола» 30. Стремление сделать предметом пристального анализа социальную действительность как таковую вело к тому, что акцент в рассуждениях передовых русских мыслителей все более делался на том, чтобы из самой жизни выводить теорию, а не просто пытаться объяснить общество, его прошлое, настоящее и будущее посредством какой-либо социально-философской доктрины. Если в целом для домарксистского социализма было характерно априорное изобретение формул решения социального вопроса, то в творчестве социалистов России после событий революции 1848— 1849 гг. очень сильной оказывается тенденция иного рода — к анализу процессов развития самой объективной действительности. В истории утопического социализма можно отметить такую характерную черту: чем ближе к действительности социалистическая мысль, тем настойчивее при выдвижении общечеловеческого идеала будущей социальной гармонии она обращается к условиям той или иной страны, нации как к реальной исходной основе движения к социализму. «Русский» социализм и был такого рода приспособлением социалистической теории к своеобразным условиям российской действительности середины — второй половины XIX в.
Хотя начало социалистической мысли в России относится к 30-м годам прошлого столетия, некоторые исследователи считают все же ее основоположниками Герцена и Чернышевского периода 50-х годов эти исследователи, как видно, не признают те духовные явления, которые не замыкаются непосредственно на национальную социально-экономическую «почву», органическим элементом процесса национального развития. Не разделяя такой точки зрения и полагая, что социализм в России 30—40-х годов отнюдь не был иноземным явлением, чужеродным для российской общественной мысли того времени, мы тем не менее должны признать: это был еще такой этап в истории утопического социализма в России, когда даже сами русские мыслители вынужденно констатировали: концепция приобщения страны к решению проблемы социализма не создана, задача «согласить эти крайности», т. е. социалистический идеал и Россию, выполнить труд «применения тех общих начал, которые выработала наука на Западе, к нашей действительности...» 31, остается нерешенной. И только в этом смысле социализм двух первых выделенных нами этапов его развития не был национальным, «русским», хотя, несомненно, составлял органическую часть социальной мысли России. Разработка народнического социализма представляла собой с этой точки зрения качественный рубеж в развитии социализма в России: отныне социалистический идеал оказывается привязанным к колеснице российского развития. Начиная с этого времени — и чем дальше, тем все более резко и определенно — утопический социализм в России выступает как теоретическое выражение альтернативы помещичье-буржуазному, «прусскому» пути развития страны. Он выступает как ясное обнаружение противоположности интересов не просто «капитала и труда», богатых и бедных, эксплуататоров и эксплуатируемых, дармоедов и тружеников, а именно российского подневольного крестьянства (а отчасти и формирующегося рабочего класса, предпролетариата) и российского же буржуазного либерализма. Не случайно как раз ко времени формирования теории народничества представители охранительной идеологии уже вполне осознают социализм как учение, опасное не только для Западной Европы, но и для России.
Так, в первой половине февраля 1848 г. в III отделение поступил анонимный донос на журналы «Отечественные записки» и «Современник», в котором, в частности, говорилось: «Нет сомнения, что Белинский и его последователи нисколько не имеют в виду коммунизма, но в их сочинениях есть что-то похожее на коммунизм, а молодое поколение может от них сделаться вполне коммунистическим» 32. В октябре 1849 г. министерство народного просвещения в специальном «Наставлении» предостерегает от преподавания с университетских кафедр «разных политико-экономических систем», среди авторов которых особо выделяются «сенсимонисты и фурьеристы, социалисты и коммунисты» С 50-х годов в цензурном уставе начинает фигурировать такой пункт: «Не следует допускать к печати сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма, клонящиеся к потрясению или ниспровержению существующего порядка и водворению анархии» 33. К идеям народничества одновременно шел ряд русских мыслителей. Но все же приоритет в разработке этой концепции принадлежит А. И. Герцену: он первым увидел в сельской общине реальную опору социализма, фактически данный, хотя и требующий развития, элемент будущего общества. И, указав на это, он постарался основательно развить данную идею. «Герцен,— писал В. И. Ленин,— основоположник «русского» социализма, «народничества». Герцен видел «социализм» в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее «права на землю»... На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народничестве... нет ни грана социализма. Это — такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание, облекающее революционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе... Идея «права на землю» и «уравнительного раздела земли» есть не что иное, как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения» 34. Отодвигая — после событий революции 1848—1849 гг.— установление социалистического общества в Западной Европе в неопределенно далекое будущее или даже вообще весьма пессимистически высказываясь насчет перспектив ее развития, Герцен полагал, что «если Европе не удастся подняться путем общественного преобразования, то преобразуются иные страны» 35.
Страну, наиболее способную к социальному преобразованию, Герцен нашел, обратившись мыслью к родине. Да, русские значительно отстали от Европы, признает Герцен. Исторические события как бы пронеслись над этим народом. Но в этой-то «молодости» русского народа, не отягощенного, как народы западные, вековыми традициями исторической жизни, и счастье его. Задавленный и забитый, русский народ сохранил свой самобытный характер, неотъемлемой особенностью которого является естественное, безотчетное сочувствие коммунизму, всего нагляднее выраженное в сельской общине. «Община спасла русский народ от монгольского варварства и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно потрясенная, устояла против вмешательств власти; она благополучно дожила до развития социализма в Европе» 36. В патриархально-коммунистических порядках сельской общины Герцен и усмотрел средство радикального грядущего социального преобразования, реальные элементы социализма: «...в избе русского крестьянина мы обрели зародыш экономических и административных установлений, основанных на общности землевладения, на аграрном и инстинктивном коммунизме» 37. Подчеркивая вместе с тем негативные стороны общины (личность «поглощается» здесь «миром»), говоря о том, что «всякий неразвитой коммунизм подавляет отдельное лицо» 38, Герцен выдвигал в качестве важнейшего компонента концепции «русского» социализма положение о необходимости «оплодотворения» крестьянского «мира» западной наукой, т. е., собственно говоря, социалистической теорией. Без развития посредством науки Запада «аграрный коммунизм» останется грубым, совпадающим по своим основным принципам с тем, который проповедовался западными уравнителями вроде Гракха Бабефа. Но это, по Герцену, вовсе и не социализм, ибо не может быть социализма, не основанного на свободе личности. Россия, между прочим, потому и может через общину, минуя некоторые фазы европейского развития, перейти к социализму, что ее передовые люди, «прошедшие через западную цивилизацию» и усвоившие себе социалистические теории, как бы впитали в себя мировой исторический опыт.
«Россия проделала свою революционную эмбриогению в европейской школе... Мы сослужили народу эту службу» 39,— говорил Герцен. Таким образом, его «русский» социализм отнюдь не представлял собой идеализации крестьянской общины и не означал своего рода поворот Герцена от западничества к славянофильству или русофильству. Он был выражением — в тех условиях, разумеется, иллюзорным, утопическим — теоретического поиска варианта ускоренного движения России к социалистическому переустройству при посредстве духовного (значит, и социального) опыта стран Западной Европы; ведь этот опыт и воплощали, по мнению Герцена, социалистические теории —- важнейшее «движимое» достояние западной жизни. Анализируя в свое время взгляды французского экономиста Ф. Кенэ (его, в сущности, буржуазные идеи носили, как писал Маркс, «феодальную вывеску», в которую верил и сам Кенэ), автор «Капитала» высказал такую мысль: «Этикетка системы взглядов отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца» К Это высказывание Маркса вполне может быть применено, как представляется, и при оценке «русского» социализма Герцена. Выше мы цитировали статью В. И. Ленина «Памяти Герцена», в которой было показано, что «русский» социализм, являвшийся выражением революционности буржуазной крестьянской демократии в России, представлял собой всего лишь неадекватную теоретическую форму радикальных антифеодальных устремлений крестьянства. Это одна сторона дела, касающаяся, так сказать, типа «социалистичности» народнической утопии. Другая состоит в том, насколько верным являлось определение (самоопределение) этого социализма как «русского»: не было ли и здесь «этикетки системы взглядов», объективно вводившей в заблуждение не только читателей и истолкователей Герцена, как сторонников, так и противников его, но и его самого? Не впадал ли сам Герцен в преувеличение, во власть иллюзии, когда писал, к примеру, что «человек будущего в России — мужик, точно так же, как во Франции работник»? 40 Социалистические взгляды Герцена — при всей их противоречивости и не всегда адекватной форме выражения — не дают оснований для трактовки их как одной из форм панславизма, русофильства, национализма. Националистическими были скорее представления славянофилов, усмотревших в общине не то, что объединяет Россию с Западом, с его будущим, а то, что спасет е§ от социализма, к которому устремлен западный мир. Один из них, А. И. Кошелев, писал, к примеру: «В Европе громадные богатства нескольких лиц и страшная нищета масс; а потому коммунизм и социализм, в том виде, как они на Западе вырабатываются, вполне там уместны, законны, неумолимы и должны все более распространяться, крепнуть и угрожать общественному спокойствию. У нас, слава богу, дело обстоит совершенно иначе... Нам нечего опасаться западного социализма и коммунизма, ибо у нас есть владеющая землею община, которая ограждает большинство людей от бездольства и нищеты и которая обеспечивает государству спокойствие и устойчивость» 41. Разрабатывая концепцию «русского» социализма, Герцен преследовал цель не отрицания «единоспасающей цивилизации Запада» 42, а поисков путей к социализму, как ему казалось, наиболее соответствующих историческим особенностям России, посредством ускоренного освоения данным народом мировой культуры. Преследуя эту цель, Герцен жаждал наибольшей безболезненности при осуществлении исторического прогресса, смягчения «мук родов» социализма. «Русский» социализм Герцена не означал отрицания возможности иных путей к социализму. «Мы представляем частный случай нового экономического устройства, новой гражданственности, одно из... приложений» ',— подчеркивал Герцен, убежденный в том, что «социальные идеи, в своем воплощении, будут обладать многообразием форм и применений...» 43. Проблема единства путей развития России и Запада не снималась Герценом и вот еще в каком смысле: не переставая настаивать на том, что общий план развития допускает бесконечное число вариаций, частью — непредвидимых, он сам уже в 1863 г. пишет, что мещанство (т. е. буржуазные формы жизни) может быть для России своего рода «переходным» состоянием и что, «достигая социализма», Россия, «вероятно, пройдет и мещанской полосой» 44. Примерно за два года до смерти Герцен дал такую итоговую формулу своему «русскому» социализму: «Мы русским социализмом называем тот социализм, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного владения и общинного управления,— и идет вместе с работничьей артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и которую подтверждает наука» 45. Вслед за Герценом идеи народнического социализма развивал в статьях конца 50-х годов Чернышевский. В одной из работ 1857 г. он писал: «То, что представляется утопиею в одной стране, существует в другой как факт... Порядок дел, к которому столь трудным и долгим путем стремится теперь Запад, еще существует у нас в могущественном народном обычае нашего сельского быта... Скоро и мы, может быть, вовлечемся в сферу полного действия закона конкуренции... В настоящее время мы владеем спасительным учреждением, в осуществлении которого западные племена начинают видеть избавление своих земледельческих классов от бедности и бездомности... Да не дерзнем мы посягнуть на общинное пользование землями...» 46 Правда, взгляды Герцена и Чернышевского на общину (как и на вопрос о судьбах социализма на Западе) совпадали далеко не во всем. Так, Чернышевский всячески подчеркивал, что общинное владение не есть какая-то особенность национального развития России; на него надобно смотреть как на «общую человеческую принадлежность известного периода в жизни каждого народа» ‘. В этом, пожалуй, нет еще существенного отличия его позиции от позиции Герцена. Но вот следующие затем слова выявляют уже своеобразие точки зрения Чернышевского: «Сохранением этого остатка первобытной древности гордиться нам тоже нечего, как вообще никому не следует гордиться какою бы то ни было стариною, потому что сохранение старины свидетельствует только о медленности и вялости исторического развития» 47. Полемизируя с Герценом в статье «О причинах падения Рима», утверждая там: «Идеалы будущего осуществляются развитием цивилизации, а не бесплодным хвастовством остатками исчезающего давно прошедшего», Чернышевский писал: «...Западная Европа идет к осуществлению этого (общинного, коллективистского.— Ред.) принципа совершенно независимо от нас... помощи нашей не нужно ей; и то, что существует у нас по обычаю, неудовлетворительно для ее более развитых потребностей, более усовершенствованной техники» 48. В этой связи заслуживает быть отмеченным, что большое место в рассуждениях Чернышевского о пути России к социализму занимает идея «довольно долгого переходного состояния» 49. Идеи народнического социализма проповедовал и Н. П. Огарев. Так, на страницах «Колокола» он писал в 1858 г.: «Наша община есть нечто само по себе, а не только сборище людей для платежа повинностей. В ее основании лежат более свежие элементы государственного благоустройства и человеческой справедливости.^. Нисколько не видя в русском общинном быте идеала общественной жизни, мы не можем не видеть в нем зародыша ее более спокойного, рационального и гуманного развития» 50. И несколько позже — еще более определенно: «В форме общинного землевладения социализм становится на почву, потому что при наследственном (т. е. частном.— Ред.) землевладении почва для него невозможна. Может быть, теоретический социализм не признает этого, потому что не найдет в социалистических общинах своих выработанных форм. Но в исторической жизни, как и во всякой органической жизни, формы вырабатываются не по рецепту, а по необходимому сцеплению страшно сложных элементов, движущихся от причин к следствию,— со всеми данными случайностей, личностей, уклонений, зигзагов» 51. Констатируя эту общую — народническую — окраску утопического социализма в России 50-х годов, отметим также еще одну важнейшую его особенность, с особой силой реализовавшуюся прежде всего в творчестве Н. Г. Чернышевского, а именно разработку экономических вопросов теории социализма. Почти одновременно внимание на эту проблему обратили еще в конце 40-х годов А. И. Герцен и В. А. Милютин, первый — в достаточно общем виде, второй — в гораздо более развернутой форме, что и определило особое место этого мыслителя среди других социалистов того времени ‘. Понимая социализм как отражение интересов пролетариата в экономической науке, В. А. Милютин писал в 1847 г.: «Всеобщее неудовольствие и брожение умов, беспрестанные коалиции работников и восстания их против капиталистов — все предвещало неминуемость социального кризиса и доказывало необходимость радикального преобразования экономических отношений. Одни экономисты оставались равнодушны к тому...»52 Продолжая эту традицию, Чернышевский утверждал в статье «Капитал и труд» аналогичным образом: «Открытая ненависть между простолюдинами и средним сословием во Франции произвела в экономической теории коммунизм» 53. Нельзя не заметить, что Милютин говорил о «работниках» и «капиталистах» и борьбе между ними, а у Чернышевского речь идет о «простолюдинах» и «среднем сословии». С точки зрения категориальной точности наблюдается как бы определенное снижение мысли. Однако, с другой стороны, это «снижение» отражает, очевидно, желание истолковывать идею социализма как соответствующую интересам не только пролетариев, «работников», но и простолюдинов, тружеников вообще, т. е. и крестьянских масс. А принципы подхода к проблеме генезиса социализма оставались, в сущности, теми же — выявление в первую очередь классово-экономической подоплеки социалистической теории. Более того, у Чернышевского эти принципы — выявлять за борьбой идей и теорий борьбу классов, пытаться обосновать социализм, опираясь на политическую экономию,— получают столь основательную разработку и плодотворное применение в конкретном анализе, что это вплотную приближает его к научному социализму. Недаром в послесловии ко второму изданию первого тома «Капитала» Маркс назвал Чернышевского «великим русским ученым и критиком», мастерски показавшим в своих работах «банкротство буржуазной политической экономии» 54. Недаром в статье «Из прошлого рабочей печати в России» В. И. Ленин писал: «...Чернышевский, развивший вслед за Герценом народнические взгляды, сделал громадный шаг вперед против Герцена. Чернышевский был гораздо более последовательным и боевым демократом. От его сочинений веет духом классовой борьбы... Он был замечательно глубоким критиком капитализма, несмотря на свой утопический социализм» *. Именно настойчивое стремление представить социализм как неизбежный результат социально-экономического развития общества и делает прежде всего из Чернышевского «величайшего представителя утопического социализма в России» 55. «...Великий социалист домарксова периода...» 56 — так назвал его В. И. Ленин. Уже в ноябре 1849 г. Чернышевский писал, что политическая экономия и история «стоят теперь во главе всех наук. Без политической экономии теперь нельзя шагу ступить в научном мире. И это не то что мода, как говорят иные, нет, вопросы политикоэкономические действительно теперь стоят на первом плане и в теории, и на практике, то есть и в науке, и в жизни государственной» 57. И на жизнь России Чернышевский смотрит опять-таки под этим углом зрения: «...каждому очевидно, что с окончанием нашей последней войны (имеется в виду Крымская война.— Ред.) начинается для России более деятельное, нежели когда-либо, участие в общем европейском экономическом движении. Каждый видит, что наша промышленная деятельность начинает очень быстро усиливаться. Наши собственные капиталы, нравственные и материальные, выходят из своего летаргического бездействия: иноземные капиталы начинают находить у нас выгодное и безопасное помещение... Россия вступает в тот период экономического развития, когда к экономическому производству прилагаются капиталы» 58. А вот что писал Н. Г. Чернышевский в ноябрьском номере «Современника» за 1857 г.: «...в наше время главная движущая сила жизни, промышленное направление, все-таки гораздо разумнее, нежели тенденции многих прошлых эпох... Быть может, иным из нас приятнее было бы господство какого-нибудь более возвышенного стремления,— но чего нет, того нет, а из того, что есть, более всего добра приносит промышленное направление. Из него выходит и некоторое содействие просвещению, потому что для промышленности нужна наука и умственная развитость; из него выходит и некоторая забота о законности и правосудии, потому что промышленности нужна безопасность; из него выходит и некоторая забота о просторе для личности, потому что для промышленности нужно беспрепятственное обращение капиталов и людей... Когда развивается промышленность, прогресс обеспечен. С этой точки зрения мы преимущественно и радуемся усилению промышленного движения у нас...» \ Уже одни только эти положения свидетельствуют о том, что Чернышевский делает решительный шаг навстречу материалистическому пониманию истории. В принципе отказываясь от «догматического предвосхищения будущего» 59, характерного для большинства утопистов, он переходит к изучению исторического процесса рождения нового, будущего общества из старого, из наличной экономической действительности. Всего нагляднее это проявилось в его работах, связанных с переводом и комментированием сочинения Д. С. Милля «Основания политической экономии». Исходным пунктом всех рассуждений о человечестве, обществе, его развитии должно быть, считает Чернышевский, настоящее. Конечно, это не исключает догадок и гипотез относительно будущего, особенно таких, которые имеют очень сильную степень вероятности. Однако всегда надо помнить, утверждает Чернышевский, что эти догадки и гипотезы — все-таки не факты, а «только выводы из признаков, указывающих на близкое осуществление известных фактов. Но чего еще нет, о том нельзя слишком много заботиться, когда есть уже осуществившиеся факты, требующие всей силы нашего внимания. Мысли о будущем, хотя бы довольно близком, имеют лишь малую степень практической важности по сравнению с обстоятельствами, влиянию которых человек уже подвергается в настоящем» 60. Вместе с тем ориентация на настоящее не означает, по Чернышевскому, отказа от идеалов, отказа от устремленности к иным, желаемым порядкам. Анализ настоящего как раз и выявляет определенную цель, ведущую тенденцию социального движения. Вся проблема заключается в приближении действительности, настоящего к этой цели. В обязанность человека, озабоченного судьбами народа, входит постоянно держать в уме эту цель, сообразуя с ней свои действия: «Близка или далека цель, все равно, нельзя выпускать ее из мысли, нельзя, потому что как бы далеко ни была она, ежеминутно представляются и в нынешний день случаи, в которых надобно поступить одним способом, если вы имеете эту цель, и другим способом, если вы не имеете ее» 61. Но какова же цель исторического процесса? Согласно Чернышевскому, ее обнаруживают факты самого экономического развития — возрастание обобществления труда, в частности рост крупной промышленности, требующий, чтобы хозяином производства стал сам труженик. Это прежде всего и предопределяет грядущую неизбежность краха отношений эксплуатации и угнетения, ликвидации частной собственности вообще. Под пером Чернышевского социализм выступает как экономическая необходимость — точно так же, как в свое время капитализм, принесший человечеству более развитые формы производства по сравнению с феодальным «невольничеством»: «...опасаться за будущую судьбу труда не следует: неизбежность ее улучшения заключается уже в самом развитии производительных процессов» !. Дело не просто в очевидных экономических преимуществах крупных предприятий перед мелкими, а в том, что «человечество, действительно, идет к заменению вражды, принимающей в промышленных делах форму конкуренции, товариществом, союзом» 62, что «экономическая история движется к развитию принципа товарищества...» 63. Реальные начала, ростки будущего обнаруживаются Чернышевским в экономической жизни современной ему действительности: «...в сфере громадных предприятий стала все сильнее и сильнее выступать тенденция, противоположная безграничному праву частной собственности (укажем развитие этой тенденции по двум направлениям, известным каждому: акционерные общества захватывают все больше и больше места в промышленной деятельности; когда частная собственность мешает осуществлению громадных предприятий, замышляемых акционерными обществами, закон устраняет ее с их пути посредством экспроприации, которая все больше и больше входит в законное правило и при столкновениях государственной деятельности с частною собственностью...) Тут везде — нечто похожее на коммунизм...» 64 Мо^кно и, разумеется, нужно отметить и абстрактность, и наивность данных рассуждений: но не стоит удивляться этому: Чернышевский остался утопистом, он не смог «выпрыгнуть» за рамки своего времени и своей страны, как не смог он и переступить границ собственного антропологического мировоззрения: для него последним критерием общественного прогресса является степень соответствия социальных учреждений и отношений «природе человека», врожденным «потребностям человеческой натуры» 65. Важно, однако, другое: Чернышевский совершенно точно фиксирует историческую обреченность частнособственнических порядков не только в их капиталистической форме, но и в принципе, а также правильно указывает на решающее экономическое преимущество перед ними такого строя, «когда отдельные классы наемных работников и нанимателей труда исчезнут, заменившись одним классом людей, которые будут работниками и хозяевами вместе» 66. Решение мучившей Чернышевского проблемы смыкания социалистической теории и действительной жизни видится ему прежде всего на пути практического, в том числе и массового революционного, действия, максимально соответствующего тем или иным историческим условиям. Но эти проблемы найдут у него разработку главным образом уже после крестьянской реформы 1861 г. Так, размышляя в Петропавловской крепости о том, «сколько же времени понадобится, чтобы приобрел господство в исторической жизни простой народ, которому одному и выгодно и нужно устройство, называющееся социалистическим!», Чернышевский напишет в 1862 г.: «По одному большому сражению в начинающейся вековой борьбе за социализм было уже дано в обеих передовых странах Западной Европы. Во Франции это была июньская битва на улицах Парижа; в Англии колоссальная апрельская процессия хартистов по лондонским улицам '. Обе битвы были даны в 1848 г. Обе были проиграны. Но на нашем веку еще будут новые битвы,— с каким успехом, мы увидим» 67. Таким образом, почти за 30 лет своего развития — от возникновения до эпохи крестьянской реформы 1861 г. утопический социализм в России прошел, условно говоря, три этапа: 30-е годы — этап утробного развития, в основном на уровне и в формах индивидуального сознания; 40-е годы — время первого литературного обнаружения, превращения утопического социализма в реальный факт общественного сознания, время философского обоснования социалистического идеала; 50-е годы характеризуются в первую очередь стремлением к социально-экономическому обоснованию социализма, разработкой теории народничества, ставшего одним из влиятельных течений общественной мысли России XIX в. 60-е годы вносят в социалистическую мысль России — не только в содержание ее, но и в самые формы ее существования и выражения — новые моменты.
<< | >>
Источник: Володин А.И. (ред). Утопический социализм в России. 1985

Еще по теме VI: