<<
>>

Г л а в а 4 Кавказский вопрос в дипломатических переговорах союзников об условиях прекращения войны (декабрь 1855 г.—февраль 1856 г.)

Считая далеко не все задачи войны выполненными, Лондонский кабинет занялся разработкой плана новой кампании на весну 1856 г.1 В начале декабря Пэнмюр определил сферы действий СОЮЗНИКОВ: ДЛЯ французской армии — Николаев и Херсон, для английской — Грузия и Черкесия.
Неудача похода Омер-паши заставляла отказаться от прежнего «экономичного» способа решения . кавказского вопроса только с помощью турецких войск.2 Пэнмюр отдал распоряжение — достать лучшие карты Кавказа, собрать всю возможную информацию о его климате, дорогах, транспорте, удобных местах для складов продовольствия и боеприпасов и т. д.3Кларендой- и другие члены кабинета полагали, что британскому правительству давно пора определить свои цели в Черкесии и на Балтике и сделать войну общеевропейской.4 В январе 1856 г. англичане произвели новую разведку юго-восточного побережья Черного моря в поисках подходящих мест для высадки британской армии.5 Кабинет Пальмерстона, не заслуживавший обвинений в примирительных настроениях к России, тем не менее испытывал давление со стороны консервативной оппозиции, считавшей английскую политику на Кавказе нерезультативной. Впрочем, ее рекомендации не отличались новизной. Парламентарий Лэйард, например, призвал в декабре 1855 г. прибегнуть к союзу с Шамилем и помочь ему войсками с тем, чтобы следующей весной «решить» кавказский вопрос. 6Советы Лэйарда были излишни: Пальмерстон давно уже работал над претворением в жизнь своей навязчивой идеи «независимого» Кавказа. Теперь, когда Севастополь, связывавший руки союзников, пал и стали возможными крупные операции в Малой Азии, премьер отдался ей целиком.7 В письмах к Кларендо- ну (октябрь—ноябрь 1855 г.) Пальмерстон несколько раз повторяет 4 мысль о необходимости отнять у России Крым, Грузию, Черкесию и Польшу к октябрю 1856 г.: «Ясно, что война должна продлиться благодаря еще одной кампании».8 Кларендон, в свою очередь, делился с Каули уверенностью, что Англия решит эти проблемы «в следующие 12 месяцев».
Он просил посла уведомить об английских планах Францию, а через нее и Австрию.9 Корпус Омер-паши, зимовавший в Мингрелии, продолжал играть важную роль в расчетах Англии.10Для успешного осуществления предстоявшего весной 1856 г. наступления необходима была большая концентрация войск в Малой Азии. Поэтому по завершении крымской кампании освободившуюся турецкую армию переправили в Трапезунд. В начале января 1856 г. Пэнмюр уже уверенно говорил о Кавказе как о главном театре военных действий. По его мнению, настало время продумать ход будущих операций.11 Свои соображения на этот счет он изложил в письмах У. Д. Кодрингтону, преемнику Д. Симпсона на посту главнокомандующего английскими силами в Крыму, которому поручалось воплощение в жизнь замыслов Лондона.12 В новом проекте Пэнмюра по сути воспроизводились — но с некоторыми модификациями— идеи, высказанные почти год назад Кларендоном. 60-тысячное английское войско либо высаживалось в Редут-кале, либо доставлялось вверх по реке Риони до Кутаиса. Отсюда после предварительного блокирования Военно- Грузинской дороги наносился удар по Тифлису. При этом Риони использовалась как транспортная артерия для подвоза оружия и продовольствия. Корпусу Омер-паши предстояло соединиться с базировавшимися в Трапезунде силами и двинуться на Эрзерум. Таким образом русская армия попадала в ловушку. Оккупация противником крепости Карс не смущала Пэнмюра, ибо она «открывала возможность для той же игры, какую вел Муравьев против Вильямса».13 Преимущества такой стратегии Пэнмюр считал очевидными. Во-первых, Кодрингтону придется воевать среди христианского населения, которое к единоверцам отнесется иначе, чем к мусульманам. Появление в качестве противников англичан, а не турок, лишало Муравьева, до сих пор сражавшегося с последними и использовавшего враждебные к ним чувства закавказских народов, морального перевеса, обесценивая прежде удобный лозунг «Крест против полумесяца». Во-вторых, и у Омер-паши не возникло бы религиозно-политических проблем в стране, где турецкий солдат мог повсюду найти «очаг и алтарь».14 Посылая Кодрингтону карту Кавказа, Пэнмюр рекомендовал ему в консультанты полковника Симмонса, способного дать обстоятельную и достоверную информацию о природе, ресурсах Кавказа, национально-психологическом складе населения и прочем.
Министр также советовал послать несколько офицеров в ставку Омер-паши для получения подробного инструктажа. По убеждению Пэнмюра, вытеснение русских с Кавказа в условиях, когда на этом решительно настаивало британское общественное мнение, являлось той необходимостью, пренебрежение которой вызвало бы разочарование и недовольство английского народа.16 В составлении проекта Пэнмюра соучаствовал начальник Главного штаба британской армии генерал-лейтенант Ч. Уиндом. После Крымской войны он вспоминал: «По требованию военного минист: ра я представил ему свой план войны в Азиатской Турции и Закавказье. По моему расчету в 1856 г. мы должны были занять Эрзерум и устроить хорошее сообщение туда из Трапезунда. Затем надлежало нам купить Персию, завести большую флотилию пароходов на Каспийском море... После блокирования Карса главные силы наши пошли бы дальше, — или на Эривань, чтобы войти в связь с персидской армией, или севернее, через Ахалкалаки, прямо на Тифлис. Часть турецких войск должна была в это время наступать в Мингрелию, и мы надеялись, что Шамиль сделал бы со своей стороны что-нибудь... Полагаю, что кампания 1857 г. окончилась бы занятием всех провинций тю южной стороне Кавказского хребта... Мы рассчитывали, что Персия выставит пятидесятитысячную армию, которая займет Карабах и часть Ширвана, и прервет сообщение Тифлиса с Каспийским морем. Шамилю же надо было занять главный путь сообщений через Кавказский хребет. Главная же турецкая армия, в которой можно было бы считать не менее 100 тысяч, двинулась бы во внутрь края, в котором мы могли надеяться на содействие туземцев. На верность мусульманских жителей Закавказья русским нельзя было рассчитывать, — даже между христианами могла .обнаружиться партия в нашу пользу, в особенности, когда там сделались бы известны через прокламации и агентов наших, политические виды союзных держав в Закавказском крае». 17 Беседовавший с Ч. Уиндомом русский полковник П. Циммерман сообщал в докладной записке, что английский генерал «обнаруживал такие географические и политические сведения об Азии и Закавказье, которые мне приятнее было бы в нем не видеть».18 На посылке значительных британских сил в Грузию настаивал и Э.
Лайонс. начале января 1856 г. герцог Аргайльский в письме к Грэнвиллу отмечал, что английское правительство «под влиянием многих соблазнительных сторон» идеи о военной кампании на Кавказе отдает ей полное предпочтение. Правда, сам он сомневался в возможности достичь там успеха без помощи Франции.20 За продолжение войны высказались участники военного совета союзников, созванного в Париже в первой декаде января 1856 г. под председательством Лайонса.21 Английские представители вынесли на обсуждение кавказскую проблему, но по настоянию Наполеона III пришлось принять решение отложить все планы в сторону, пока Крым не будет очищен от русских.22 В основе мотивов, определявших стремление Лондонского кабинета перенести боевые действия на Кавказ, лежали, наряду с главными колониально-политическими, также престижные соображения.23 Ведь в Крымской войне победные лавры достались французам, взявшим Малахов курган, тогда как английская армия при штурме Редана (3-й бастион Севастополя) 8 сентября 1855 г. потерпела поражение. Эти обстоятельства, заранее принижая роль и влияние англичан на предстоявших мирных переговорах, лишая их возможности диктовать России свои условия, оставляли за Францией, а не Англией, право решать — чем и в какой мере наказать поверженную державу. С падением Севастополя центр политического влияния в Европе переместился из Петербурга в Париж, а не в Лондон.24 В будущих кавказских баталиях Англия жаждала заодно отстоять поблекшую в Крыму честь оружия. Победный исход войны на Кавказе позволил бы англичанам меньше считаться с примирительной позицией Наполеона III и предъявить на мирной конференции более ужесточенные требования к России. ^Лондон, казалось, был решительно против переговоров. Он добивался, чтобы его военные издержки окупились «серьезными результатами»,, к которым он относил и «изъятие из-под русского владычества Черкесского края».26 Айглия осаждала императора Франции просьбами о новой кампании 1856 г. Тот решил на всякий случай поторговаться с англичанами.
Напомнив, что продолжение войны требует огромных расходов и людских жертв, Наполеон III поинтересовался, какое возмещение предлагает ему Лондон.27 Оказавшись перед необходимостью давать обязательства ловкому и могущественному партнеру, английское правительство заколебалось, но не оставило надежды осуществить руками Франции собственные внешнеполитические замыслы. Пальмерстону прямо заявили, что Франция, вынесшая почти все тяготы крымской кампании на себе и пострадавшая больше, чем Англия, истощена и намерена идти на мир. Сообщение Пальмерстона о 150-тысячной армии (куда входили турецкие войска и иностранные легионеры), готовой начать войну «по-настоящему» и, если понадобится, обойтись без помощи Франции, не переубедило Наполеона III. 28 Взятие Малахова кургана и Севастополя означало для французского императора победу над Россией, принесшую ему военную славу, удовлетворившую его самолюбие и упрочившую его власть внутри страны. К большему он не стремился. Франция не питала к России враждебных чувств, особенно теперь, когда Николая I, личного обидчика Наполеона III, не было в живых. В дипломатической атмосфере конца 1855 г. постепенно появляются признаки сближения между Парижем и Петербургом.29 Каннинг осуждающе заметил, что французский император смотрел на Крымскую войну как на рыцарский турнир, «в котором он должен сломать копье у противника и свалить его с лошади, но не убивать».30 Посол подозревал не без причины, что Наполеон III хотел сохранить для будущего сильную Россию на тот случай, когда ему понадобится союзник в борьбе против морской гегемонии англичан.31 Пальмерстону также портило настроение предчувствие, что война окажется не смертельной схваткой, которая приведет к сокрушению России, а лишь испытанием сил со скромной задачей — заставить ее временно отказаться от своих замыслов в Турции и в Черном море. В Лондоне догадывались о нежелании Парижа напрягать силы без гарантии получить соответствующие выгоды.33 В представлении Наполеона III продолжение войны и новые жертвы могли быть оправданы только борьбой за традиционные национальные («наполеоновские») интересы Франции на левобережье Рейна, в Италии, Польше, но не на Кавказе и Балтике.34 Однако Англию никак не устраивала война в центре Европы ради усиления ее союзника.
Развитие успеха в Крыму и развертывание крупных операций на Кавказе зависели еще и от того, выступит ли против России Австрия. Союзники добивались этого с начала 1854 г. и ее нерешительность раздражала их все сильнее. Зная о видах Франца-Иосифа на Молдавию и Валахию, они предупреждали его, что после войны добычу будут делить те, кто воевал. После падения Севастополя, с приближением конца войны, от Австрии срочно потребовались конкретные действия для укрепления связей с союзниками, чего можно было достичь эффективным миротворческим посредничеством, не исключавшим (даже предполагавшим) с ее стороны угрозу применения силы против России. В сентябре 1855 г. австрийский посол в Париже Хюбнер сообщал Буолю, что морские державы не собираются проявлять мирную инициативу, оставляя это Вене.35 Естественно, Наполеон III был больше заинтересован в подобной услуге, чем Англия.36 Австрия попала в сложное положение. Наполеон III мог помочь ей аннексировать Дунайские княжества, но он же мог и выгнать ее из Северной Италии. Венский кабинет воздерживался от нападения на Россию, опасаясь если и не поражения, то по крайней мере перспективы приобрести по соседству могущественного и ожидающего случая отомстить врага и одновременно лишиться в лице царя опоры в борьбе с революционным движением в Австрийской империи. Франц-Иосиф предпочитал заполучить Дунайские княжества при наименьших издержках. Находясь на перепутье между Наполеоном III и Александром II, Австрия стремилась угодить французскому императору и не слишком озлобить русского. И все же Франция внушала Вене больше надежд и больше страха.37 Как и предполагали в Петербурге, «политика (австрийских — В. Д.) интересов» на Балканах и в Италии восторжествовала над «политикой принципов» Священного союза.38Франц-Иосиф решился на услугу союзникам. В декабре 1855 г. он предъявил России в виде ультиматума известные «пять пунктов», непринятие которых могло бы повлечь вступление Австрии в войну.39 Ультиматум был в основном плодом по существу секретных франко-австрийских переговоров. Обеспокоенные непредсказуемыми последствиями продолжения войны, Париж и Вена стремились выработать в двустороннем порядке главные условия будущего мирного соглашения с Россией и как бы поставить Лондон перед свершившимся фактом.40 Участники проходившего в Австрии диалога (французский посол Буркнэ и Буоль) для приличия информировали о его ходе британского поверенного в делах Г. Эллиота.41Узнав о готовящейся сделке, Пальмерстон в письме к Кларендону (9 октября 1855 г.) высказал сильное недоверие к обоим правительствам. Еще на стадии согласования ультиматума между союзниками Англия вначале с возмущением отвергла его на том основании, что в нем не были учтены британские интересы. Пальмерстон считал его ультиматумом не только для Петербурга, но и для Лондона, настаивая на внесении в этот документ изменений, касавшихся главным образом демилитаризации Аландских островов и Севастополя, независимости Грузии и Черкесии.43 Кларендон, через Каули, незамедлительно передал мнение премьера в Париж, чтобы оттуда известили и Вену.44 Лондонский кабинет на своем заседании 20 ноября 1855 г. решил требовать от союзников, чтобы: 1) в целях повышения гарантий исполнения Россией условия о нейтрализации Черного, моря оно стало частью общего мирного договора, а не отдельного русско-турецкого соглашения; 2) нейтрализация распространялась на Азовское море; 3) кавказский вопрос был поставлен на обсуждение мирной конференции и решен в пользу Англии. Франция и Австрия приняли первую поправку и отвергли остальные.45Англия.упрекала Наполеона III за нежелание изменить снисходительную редакцию «пяти пунктов», но тот стоял на своем. 21 ноября 1855 г. Палъмер- стон писал Валевскому, что Англия скорее предпочтет продолжить войну без Франции, чем заключить мир на неудовлетворительных условиях.46 22 ноября Наполеон III обратился с посланием к королеве Виктории, в котором заверял, что Франция, как Англия, хочет мирного соглашения, достойного чести обеих держав. Упомянув о соотношении сил союзников в Крыму (200 тыс. французов и 50тыс. англичан) и тем самым деликатно дав понять, за чей счет ведется война и кто имеет больше права решать вопрос о ее прекращении, император высказал мысль о невозможности, даже при наличии столь огромной армии, покорить Россию без посторонней помощи. По его мнению, у союзников было 3 способа добиться победы: 1) ограничиться оккупацией и обороной стратегически важных пунктов, блокадой Черного и Балтийского морей, выжидая, когда Россия, истощившаяся в своих расходах на вооружение и содержание многочисленного войска, запросит мира; 2) призвать «национальности» к борьбе против чужеземного господства, провозгласить восстановление Польши, независимость Финляндии, Венгрии, Италии и Черкесии; 3) обеспечить союз с Австрией, чтобы под угрозой ее нападения на Россию и под давлением европейского общественного мнения продиктовать приемлемые для западных держав условия мира. Наполеону III лучшим представлялся третий вариант, для осуществления которого он предлагал Англии проявить гибкость и реализм. Соглашаясь предъявить ультиматум России, Вена, подчеркивал Наполеон III, делает важный шаг для союзников и поэтому, естественно, она хочет получить от них гарантии, что в случае принятия Петербургом этих требований Англия и Франция начнут мирные переговоры на их основе. Император просил Лондон не настаивать на ужесточении ультиматума и не отвергать австрийскую поддержку «ради мизерных преимуществ».47 26 ноября 1855 г. королева Виктория ответила Наполеону III любезным по форме, но раздражительным по существу посланием. Она досадовала на Валевского, составившего ультиматум без согласования с англичанами, на других высших должностных лиц Франции, открыто говоривших о необходимости для их страны прекратить войну и сблизиться с Россией. Порицая поведение этих людей, королева, конечно, имела в виду стоявшего за ними императора. В ее напоминании о том, что Англия не сможет заключить мир, осуждаемый народом и парламентом, был не лишенный едкости намек на отличие английской политической системы от французской.48 Наметившуюся натянутость в англо-французских отношениях усиливали непочтительные отзывы Пальмерстона о политике Наполеона Ш.49Лишь после томительных консультаций и внесения английских дополнений в венский ультиматум его послалиРоссии.50 Желая извлечь выгоду из своего вынужденного согласия на «пять пунктов», британское правительство подчеркивало, что оно заставило себя пойти на такую предосудительную в глазах парля- мента и общественного мнения Англии уступку только во имя сохранения союза с Францией. Как заявил в Париже Каули, Лондонский кабинет проявил большую заботу об интересах Наполеона III, чем о своих собственных, и рассчитывает на ответную учтивость.51 Английские руководители, настроенные против мира, надеялись, что Петербург отклонит требования союзников.52«Тогда мы будем в выигрыше», — писал председатель Тайного совета Англии Д. Л. Грэнвилл.Продолжение войны являлось первейшей заботой Пальмерстона. Манипуляциями с ультиматумом он пытался сделать его неприемлемым для России, максимально сократить шансы на положительный ответ. Пальмерстон полагал, что Лондонскому кабинету надо проявить «всю свою настойчивость и умение», чтобы не дать втянуть себя в переговоры, которые могли бы «разочаровать справедливые надежды страны (Англии — В. Д.) и оставить незавершенными подлинные цели войны». С течением времени в британском обществе формировалось мнение, что в случае, если премьеру не удастся заключить мир, достойный чести и огромных жертв Англии, то он не заключит его вообще.мЛидер консервативной фракции в парламенте Б. Дизраэли полушутя предрекал «новую» Пелопонесскую или Тридцатилетнюю войну.55 Однако Пальмерстон полностью не исключал возможности удовлетворения Россией требований союзников в результате нажима Австрии. Называя венский ультиматум «западней», с помощью которой предполагалось затащить Англию за стол переговоров, он призывал Кларендона подумать над тем, как обойти ее.“В начале января 1856 г. (т. е. уже после отсылки ультиматума в Петербург) премьер-министр в нескольких письмах к госсекретарю настойчиво проводит одну мысль: «Мы (англичане — В. Д.) не можем подписать предварительный мирный договор, пока Россия не примет все наши условия, и мы не должны позволить Валевскому и Буолю выставить нас на позор».57Продолжая изобретательный поиск новых препятствий к миру, Пальмерстон и Кларендон (в том же начале января) заявили австрийскому послу в Лондоне Коллоредо, что их не удовлетворяет содержание ультиматума, предъявленного Венским кабинетом России, ввиду расплывчатости его «пятого пункта», оставляющего за союзными державами право выдвигать уже в ходе мирной конференции, помимо главных требований («четыре пункта»), принятие которых является непременным условием для начала переговоров, дополнительные, если это понадобится «в интересах Европы». Британские руководители не соглашались прекращать войну, пока, во-первых, Австрия не пояснит Петербургу, что «пятый пункт» подразумевает разоружение Аландских островов, учреждение иностранных (надо понимать — английских) консульств на побережье Черного моря58 (англичан заботила преимущественно его восточная часть) и вопрос о судьбе кавказских народов; во-вторых, пока от России не будет получен безоговорочно положительный ответ. Коллоредо пытался возразить, что принятие ультиматума, естественно, предполагает и согласие на его «пятый пункт». Однако Кларендон настаивал на своем.59 Буоль противопоставил английской позиции несколько доводов. Во-первых, будучи расшифрованным Петербургу, «пятый пункт» терял смысл и ограничивал союзникам свободу решений на переговорах, тогда как его назначение состояло в том, чтобы развязать им руки. Во-вторых, Австрии поручили склонить русское правительство к согласию на ультиматум, но она вовсе не бралась обсуждать с ним конкретные условия мира. К чему тогда еще мирная конференция?! В-третьих, требование о консулах на побережье Черного моря уже предусмотрено в «третьем пункте».60 Опасаясь продолжения войны, Австрия отказывалась передавать России английские условия и требовать отдельного согласия на них.61 Практически это был бы новый ультиматум, которого самолюбие Александра II могло не выдержать. После получения известия о принятии Петербургом «пяти пунктов» Венский кабинет окончательно утвердился в решимости не играть с огнем. Чтобы защититься от назойливости англичан, пришлось искать помощи у Наполеона III. Австрийский посол в Париже Хюбнер, как в непосредственной беседе с французским императором 18 января 1856 г., так и черезВалев- ского дал понять следующее. Австрия в угоду Англии и Франции достаточно скомпрометировала себя перед Россией. Английские претензии ставят Вену в еще более неприличное положение и грозят внести раскол между союзниками. Петербург принял ультиматум, и у западных держав нет оснований не удовлетвориться этим. Потакать же безосновательным придиркам Лондона Австрия не собирается. Хюбнер попытался даже запугать императора: если Англия и Франция возобновят войну, Вена разорвет союз с ними. 62 Наполеон III заявил, что он предложил Буолю лишь информиро-* вать Россию о дополнительных условиях, но не требовать от нее ответа.^Император высказал Хюбнеру желание, чтобы русское правительство обязалось не вооружать Аландские острова и вернуть Карс Турции. О Черкесии и «консулах» на побережье Черного моря он умолчал. Когда Наполеон III поделился с послом мыслью о це-" лесообразности сократить, в обмен за возращение Карса, размеры бессарабских земель,подлежащих отторжению от России, Хюбнер заявил: «Государь, ожидайте с нашей стороны решительного сопротивления этой идее. Устье Дуная — это немецкие интересы, это цена нашей (австрийской — В. Д.) активности, это наш трофей, от которого мы не хотим отказываться ради удовлетворения самолюбия Англии и защиты ее интересов в Азии».64 В Зимнем дворце разумно оценили обстановку. 20 декабря 1855 г. (1 января 1856 г.) Александр II собрал совещание, чтобы решить вопрос об окончании или продолжении войны. Присутствовали К- В. Нессельроде, П. Д. Киселев, М. С. Воронцов, А. Ф. Орлов, Д. Н. Блудов. Царь сообщил, что Австрия грозит примкнуть к коалиции, если Петербург отвергнет ее ультиматум. Канцлер зачитал меморандум, в котором проводилась мысль о необходимости заключить мир, пока еще не такой унизительный, каким он может стать после кампании 1856 г. Все участники совещания, кроме Д. Н. Блудова, категорически высказались против продолжения войны, чреватого, по мнению графа Киселева, потерей Финляндии, Кавказа и Польши. Было решено ответить Вене согласием на «четыре пункта», но не принимать «пятый», дававший союзникам право возбуждать на мирных переговорах вопросы, не предусмотренные четырьмя пунктами. Австрийский канцлер Буоль резко отверг такой компромисс и дал русскому правительству шесть дней для окончательного ответа. 3 (15) января 1856 г. Александр II провел новое заседание. Помимо прежних участников были приглашены военный министр В. А. Долгоруков, великий князь Константин и П. К. Мейендорф. Нессельроде выступил за безоговорочное принятие предложений Австрии. Он считал, что чем дольше продлится война, тем больше появится у России врагов и тем суровее станут их требования к ней. Силы страны истощаются и шансов на победу нет. Канцлер напомнил, что АНГЛИЯ согласилась с австрийским ультиматумом очень неохотно, считая его слишком мягким. Присоединяясь к Нессельроде, М. С. Воронцов указал на опасность утраты Крыма, Кавказа, Финляндии и Польши, на неисчислимые людские жертвы и финансовые расходы, на перспективу долговременного ослабления России и т. д. О том же говорили Орлов, Киселев, Мейендорф. Совещание пришло к единодушному выводу: принять австрийские условия.65 Несмотря на горячие призывы к реваншу, исходившие от славянофильских кругов и некоторых представителей придворной камарильи, русское правительство отказалось от сверхрискованной игры и предпочло здравый смысл. Оно надеялось, что рано или ' поздно союзники начнут ссориться по территориальным и политическим вопросам, и это даст России дипломатические преимущества на мирных переговорах.66 Франц-Иосиф и Буоль с облегчением вздохнули: теперь Австрии и воевать против России не придется, и, как им казалось, можно рассчитывать на поддержку союзников в вопросе о Дунайских княжествах. Естественно, обрадовались и в Париже. Тувнель не пожалел комплимента для соавтора ультиматума Буркнэ: «Вы совершили такое же трудное дело, как взятие Севастополя», — писал он.67 В Англии ответ Петербурга вызвал разочарование.68 19 и 23 января 1856 г. на заседаниях британского правительства было решено потребовать от России согласия на обсуждение, помимо «четырех пунктов», вопросов о невосстановлении Черноморской береговой линии, о свободе международной торговли на кавказском побережье, о заключении мирного договора между Россией и Черкесией,69 о разоружении Аландских островов. Дело дошло даже до предложения (которое, правда, было отклонено) о превращении Севастополя в порто-франко и перевалочную базу для британской торговли на Кавказе и в Азовском море.70 Англия выставляла эти требования в качестве непременного предварительного условия для начала переговоров в Париже.71Чтобы выбить почву из-под ног рвавшегося в бой Пальмерстона, Наполеон III для видимости не стал возражать, но в то же время просил сохранить факт своего согласия в тайне от России.72 Французский император не считал нужным сдерживать Валевского, который стоял на более категоричных позициях в вопросе о мире и в соответствии с ними оказывал давление на Англию, осыпая ее упреками за стремление предъявить России «второй ультиматум». «Интересы Франции и Великобритании, — говорил Валевский Наполеону III, — дошли до такой степени расхождения, когда они решительно противоречат друг другу... Подлинная цель войны достигнута; дальнейшим промедлением (с заключением мира — В. Д.) мы ничего не выиграем...»73 Британский кабинет, пытаясь подорвать перспективу мира, спешил начать новую военную кампанию. В начале февраля Пэнмюр уже готов был действовать, не ожидая французов и без согласования с ними. «Невзирая на намерения наших союзников, — писал он Кодрингтону, — Вы должны продолжать подготовку наступательных операций».74 Планы министра полностью одобряла королева, полагавшая необходимым покончить с Крымом в течение месяца, а затем всю британскую армию переправить на Кавказ.75 По признанию Виктории, для нее была невыносима мысль, «что «неудаче под Реданом» суждено стать нашим (английским — В. Д.) последним подвигом (в Крымской войне — В, Д.)».теС определенными оговорками принимал идеи Пэнмюра будущий (с июля 1856 г.) главнокомандующий британскими вооруженными силами герцог Д. У. Кембриджский. Он считал войска Омер-паши достаточными для оборонительных целей, а с наступлением предлагал повременить, пока в Крыму не будет достигнут полный успех, возможный, с его точки зрения, только при усилиях обеих союзных армий. Герцог считал, что лишь после овладения Крымом можно разделить войска и отправить англичан на Кавказ.77 Вполне естественно обнаружилось единство взглядов Пэнмюра и давнего «поборника» кавказской «независимости» лорда Пальмерстона, внесшего вклад в разработку конкретной стратегии на Кавказе, которой он придал определенную гибкость. В частности, Пальмерстон не исключал вероятности изменения хода операции, если зимняя распутица сорвет высадку войск в Мингрелии. Тогда, по его предложению, следовало произвести десант в Трапезунде, соединиться с Омер-пашой и ударить по русской армии на Кавказе с юга. При первоначальном же варианте он рекомендовал позаботиться о нескольких мелководных пароходах для использования их на реке Риони.78 Несмотря на расхождения во взглядах на детали кампании 1856 г., членов кабинета Пальмерстона объединяло убеждение в необходимости нанесения России удара на Кавказе. 79 Пальмерстон считал, что война должна стать общеевропей ской и продолжаться, по меньшей мере, еще год, пока от России не будут отторгнуты Крым, Грузия, Черкесия и Польша. Современники премьер-министра подозревали его в стремлении .превратить «войну кабинетов» в «войну национальностей», поднять все нерусское население окраин Российской империи от Финляндии до Кавказа. Прибегнуть к такому средству неоднократно советовал союзникам и А. Чарторыйский.80 Еще с весны 1854 г. эта идея постепенно овладевала умами британских политиков. 81 Пальмерстон успел предпринять конкретный шаг к осуществлению данной программы. В конце 1855 г. под руководством правительства Англии и на его деньги был создан польский дивизион, предназначавшийся для отправки на Кавказ. Идея формирования такого дивизиона возникла еще в начале 1854 г., но реализация ее по разным причинам задерживалась.82 Пальмерстон буквально штудировал карту Европы,продумывая варианты пересмотра ее. Наполеон III относился к подобным планам осторожнее. Он не видел в чрезмерном ослаблении России выгод для Франции и осознавал непредсказуемость последствий «войны национальностей», которая, по мнению западных дипломатов того времени, могла вызвать «громадное потрясение» и перерасти во «всемирную».83 Австрия и Турция имели все основания не желать такого оборота событий, ибо он привел бы к «бунту» подвластных им народов и развалу империй.84 Австрийское и турецкое правительства знали, что у Александра II есть мощное оружие против них: балканские славяне с готовностью поддались бы «революционной» агитации Петербурга, тогда как шансы союзников «инсургнровать» национальные районы России были проблематичны. В самой Англии не все государственные деятели принимали идеи Пальмерстона. Эбердин, У. Ю. Гладстон и другие высокопоставленные лица считали, что он увлекает Лондонский кабинет на скользкий путь, посколько ничто так не нарушит европейское равновесие — предмет традиционной заботы британской дипломатии,— как возвращение России к допетровским границам и допетровскому состоянию, которого добивался Пальмерстон.85 Англия, Франция и Россия приберегали призыв к национальностям на крайний случай.86Этот «неджентельменский» прием был бы нарушением неписаного политического «кодекса» Крымской войны, принятого по молчаливому уговору воюющих сторон. Правомерным представляется утверждение западногерманского историка В. Баумгарта об отсутствии в международной обстановке середины 50-х гг. XIX в. признаков, гарантировавших возможность выполнения программы Пальмерстона в течение определенного им срока, то есть — 1856 года. Ведь осенью 1854 г. тоже предсказывали скорое падение Севастополя. По убеждению Баумгарта, продолжение войны по английскому плану повлекло бы расширение ее до масштабов мировой, разрушение «концерта» европейских держав и дало бы истории Европы другое направление. Он предполагает, что союзники могли объявить войну Пруссии.87 Тогда сработал бы «весь механизм взаимных обязательств германских государств», и они присоединились бы к России. Исследователь также допускает заключение русско-американского военного союза.88 Пальмерстон, как реалист, не исключал, что планы Англии могли быть внезапно сорваны мирными переговорами. «Нам грозит мир»,— писал он своему брату.89 В меморандуме, составленном премьером в конце 1855 г., указывалось на далеко не полную победу над Россией: взятие половины Севастополя он считал лишь первым шагом к достижению британских целей в войне. Ведь большая часть Крыма, не говоря уже о Кавказе, оставалась в руках русских. Коллеги Пальмерстона по кабинету и партии, близко наблюдавшие его в то время, отмечали в нем необычайную нервозность и предполагали, что его трудно будет удержать в рамках разумного, когда дело дойдет до предъявления Петербургу условий мирных переговоров.90 Сардинский король сравнивал Пальмерстона с бешеным животным, от которого надо спасаться бегством.91 Умеренным членам британского правительства было очень непросто противиться премьер-министру, достигшему зенита общественной популярности и влияния, опиравшемуся на сильную «партию войны». По словам Фитцтума фон Экштед- та, никто, кроме Пальмерстона, не мог «так быстро и легко управлять воинственным пылом англичан».92 Даже учитывая постоянную возможность «преждевременного» мира, он полагал необходимым «продолжать активную подготовку к войне до тех пор, пока не будет подписан окончательный текст договора о мире».93 Если все же придется подписать мирный трактат, то лишь такой, который, по мнению Пальмерстона, непременно обеспечивал бы гарантии безопасности Турции, понимаемые премьером своеобразно. Он ввдел их в нейтрализации Черного моря и отделении от России Крыма, Грузии и Черкесии — районов, откуда она якобы угрожала владениям султана.94 На Северном Кавказе предполагалось образование государства во главе с Шамилем, но под англо-турецким протекторатом. 5 После принятия Петербургом австрийского ультиматума Пальмерстон стал больше склоняться к мысли о готовности России под страхом продолжения войны согласиться на любые условия мира, какими бы жесткими они ни были. Корреспонденция премьер-министра по-прежнему полна хвастливых заверений, что при необходимости Англия будет сражаться с Россией в одиночку. Он считал бескомпромиссность лучшим способом принудить Петербург к уступкам и ожидал от мирной конференции поддержки британских требований в вопросах о Кавказе и Аландских островах. Во второй половине января 1856 г. Пальмерстон конкретизирует свои претензии в отношении Кавказа. Он настаивает на запрете восстанавливать старые и строить новые русские крепости на восточном побережье Черного моря, на провозглашении свободы международной торговли в этом районе и на заключении отдельного мирного договора между Россией и Черкесией." Пальмерстон наотрез отказался обсуждать вариант обмена Карса на часть Бессарабии, которую союзники предполагали отторгнуть от России. О серьезных намерениях премьер-министра говорит и первоначальный выбор им в качестве главы британской делегации на будущих переговорах в Париже лорда Э. Лайонса, человека, обладавшего, по мнению Пальмерстона, «ясным, твердым и решительным умом, невосприимчивым к дурному влиянию». Эта характеристика означала, что Лайонс был ярым сторонником продолжения войны и сочувствовал планам премьер-министра.97 «Радикализмом» отличалась и программа послевоенного устройства Европы и Азии, выдвинутая С. Каннингом. Помимо демилитаризации Черного моря и открытия его для торговли всех наций, он советовал создать между Россией и Турцией «пояс из небольших антирусских государств в Черкесии, Мингрелии» и других районах Кавказа. В Азии — Кубань, в Европе—Днестр— вот, по Каннингу, идеальные границы России.98 Рождению этого нереального проекта в голове у британского посла отчасти помогли представленные ему в январе 1856 г. рекомендации Лонгуор- та, отказавшегося от прежних пессимистических оценок. «Пора уже черкесам, фактически независимым на протяжении стольких лет, сформировать у себя Правительство. Основа для него, я думаю, существует...», — писал он Каннингу, подкрепляя свою мысль старым тезисом о полной юридической несостоятельности 4 статьи Адрианопольского договора.99 Доклад Лонгуорта был размножен для служебного пользования в Форий оффис.100 Каннинга крайне раздосадовало принятие Россией австрийского ультиматума. Он считал «четыре пункта» недостаточным воздаянием для союзников за пролитую кровь. По его мнению, Англия и Франция были обязаны «пожать то, что посеяли». Посол настаивал (и продолжал это делать даже в период работы Парижского конгресса) на новой военной кампании на Кавказе, которая поставила бы. Россию «на колени», вырвала бы из рук Турции контроль над этим районом, подняла бы престиж Англии.101 Такие же настроения одолевали и Каули. 18 января он признался Хюбнеру в своем огорчении по поводу известия о положительном ответе Петербурга. По мнению английского посла, «пятый пункт» перевешивал остальные четыре. Когда Хюбнер спросил у него, неужели он серьезно верит, что Аландские острова и Черкесия способны послужить в глазах Европы веской причиной для продолжения войны, он сказал: «Речь идет не о Европе, а о парламенте (британском — В. Д.), который ниспровергнет кабинет, если тот предстанет перед ним, не добившись от России обязательств (по этим вопросам — В. Д.)... возможно, император Наполеон думает по-иному и заключит мир, но тогда Англия возобновит войну в одиночку». «Горько» жалуясь на поведение Франции и особенно обвиняя А. Валевского в «двуличии к Англии и Австрии», Каули сожалел об утрате «старых дружеских связей» между Лондоном и Веной.102 Австрия, будь она на месте Франции, как ему казалось, поняла бы трудности англичан и поддержала бы их воинственную политику. 03 Лондон добивался и от Парижа солидарности со своими притязаниями, соблазняя его намеками на возможность воейных действий в Польше и пересмотра европейских границ.104 Однако император и общественное мнение Франции, по наблюдениям Хюбнера, были «всецело за мир».105 Об этом же свидетельствовала французская пресса, сетовавшая с явным намеком на Англию, что препятствия к миру, после принятия Россией ультиматума, находятся за пределами Франции. Известный журналист С.-М. Жирарден читал Лондонскому кабинету нотации о высоких и бескорыстных целях войны, предпринятой не ради частных интересов какой-либо отдельной страны, а во имя восстановления европейского равновесия, защиты Турции и распространения на Востоке цивилизации, справедливости, гуманизма. Считая эту программу выполненной, он расхваливал «пять пунктов» в качестве основы предстоящего мирного договора. «Редко случается,— писал Жирарден,— чтобы условия мира так точно соответствовали мотивам войны, как в этот раз». По его мнению, поддержание достигнутого равновесия сил в Европё впредь будет зависеть от прочности англо-французского союза, укротившего амбиции России.106 Впрочем, Наполеон III, хотя и придерживался примирительной позиции, считая цели войны достигнутыми, все же внешне он будто бы не возражал против планов англичан107 до тех пор, пока окончательно не убедился в желании Александра II заключить мир и пока из Петербурга не намекнули на возможность русско-французского сближения. В письме к Каули от 4 февраля 1856 г. он еще поддерживал идею весенней кампании против России, но делал это «на всякий случай», скорее формально отдавая дань союзнической верности, чем действительно стремясь к продолжению войны. Рассуждая о намечавшихся боевых операциях лишь теоретически, он полагал неблагоразумным вести военные действия одновременно в Крыму и на Кавказе. «Глупо зажигать свечу с обоих концов»,— говорил император. Вначале, по его мнению, надлежало объединенными англо-французскими силами покончить с первым театром. Что касается кавказского вопроса, то от решения его Наполеон III отстранился, целиком предоставляя это английским войскам.108 Каули с раздражением сообщал в Лондон, что французы были против перемещения войны на Кавказ.109 Его расхождения с Парижским кабинетом в вопросе об отношении к России настолько углубились, что послу пришлось подать в отставку, которую, однако, не приняли.110 Между тем в британском обществе, прессе, парламенте усиливалась воинственная эйфория.111 Она поддерживалась не без помощи непосредственных свидетелей событий на Кавказе, в частности таких, как Л. Олифант, опубликовавший осенью 1855 г. воспоминания о своем участии в экспедиции Омер-паши. Олифант не сомневался в неизбежности перемещения войны, в случае продолжения ее, в этот «ключевой» стратегический регион, где можно было «с наибольшим успехом сдержать русское продвижение вперед».112 Весь ход его рассуждений в мемуарах подчинен идее о том, что население Закавказья питает почти одинаковую неприязнь к туркам и русским; и те и другие, будучи «самыми варварскими народами Европы», не вправе претендовать на роль покровителей и цивилизаторов, поэтому данную миссию должна взять на себя Англия.113 Он видел задачу Лондонского кабинета в исправлении ошибки, допущенной в свое время западными государствами, позволившими России воспользоваться их занятостью европейскими проблемами и «втихомолку» овладеть Кавказом. По мнению Олифанта, кавказский вопрос следовало «решать» средствами либо войны, либо дипломатии. В надежде на срыв мирных переговоров, он изложил подробный план весенней кампании 1856 г. на Кавказе с учетом стратегических, политических, религиозных факторов. Насколько он совпадал с официальными проектами или отличался от них— не имеет особого значения. Важнее единая конечная цель: отделение этой территории от России, провозглашение принципов свободной торговли в крае ради завоевания англичанами местного рынка, постепенное утверждение здесь британского колониального господства. Олифант полагал, что при сложившейся в 1855 г. международной обстановке реально выполнимой была лишь та часть пальмерс- тоновского плана расчленения Российской империи, которая касалась Кавказа. Захватив эти земли, Англия, как уверял он, сможет остановить «агрессию» России против Турции, Ирана, Средней Азии, подорвать ее престиж на Востоке, обезопасить Индию, расширить сферы своей торговли.114 Вплоть до Парижского конгресса кавказская тема не сходила со страниц переписки британских государственных деятелей, где все навязчивее звучала мысль о незамедлительности практических мер.115 Даже после положительного ответа России на ультиматум Англия по-прежнему настаивала на своих требованиях.116 Она продолжала возмущаться «пятью пунктами» в том виде, в каком они были предъявлены Петербургу, называя их «контрабандой», санкционированной Валевским против воли англичан и за спиной Наполеона III.117 Лондон придумывал различные уловки ради подрыва мирной перспективы. Так, Кларендон предложил включить в текст прелиминарного договора о мире, подписанного в Вене 1 февраля 1856 г. пояснение дополнительных условий «пятого пункта».18 Наполеон III и Буоль помешали этой провокационной затее. Лондон не делал тайны из своего стремления предпринять третью кампанию в 1856 г. 8 февраля на заседании британского кабинета было решено послать в Грузию 40 тысяч английских солдат.119 Зная настроение Наполеона III, Лондонский кабинет торопился продлить состояние войны и тем самым поставить французского императора перед необходимостью выполнять свои союзнические обязательства. К концу февраля 1856 г. у англичан, армия которых уже достигла размеров и мощи, достаточных для самостоятельных крупномасштабных операций, все было готово к экспедиции на Кавказ.120 «Щеголевато экипированные войска» ни в чем не испытывали нужду.121 По словам английского историка Малькольма-Смита, Лондон наладил свою «военную машину во всех ее частях».122 Но ее дальнейшей работе помешала начавшаяся в Париже мирная конференция. Теперь Англии ничего не оставалось, как добиваться средствами дипломатии того, чего она не успела сделать средствами войны.123 «Я должен попытаться устроить на переговорах такое же сражение, как на войне»,— писал Пальмерстон брату.124 Парижский конгресс, ставший возможным во многом благодаря реалистической политике Франции, спас англичан от «фантастических и опасных авантюр».125 Подводя итоги периода с декабря 1855 г. по февраль 1856 г., когда прекратились военные действия, надо сказать, что он характеризуется оживлением дипломатической активности как внутри лагеря союзников, так и между враждующими державами. Англия, делая все, чтобы война продолжилась в 1856 г., вела всестороннюю подготовку к крупным наступательным операциям на Кавказе. Напротив, Франция и Австрия хотели сесть за стол переговоров и налаживали дипломатические контакты с Россией, предпринимавшей встречные усилия в том же направлении. В процессе выработки и согласования между Парижем, Лондоном и Веной требований к России британские притязания в кавказском вопросе стали едва ли не главным препятствием к миру. Англия дала понять, что она не остановится перед «решением» проблемы Кавказа военным путем. Франция и Австрия склоняли британское правительство к более гибкой позиции. Англия надеялась на отклонение австрийского ультиматума Россией, что должно было развязать ей руки в ее военных и политических замыслах на Кавказе. После весьма неожиданного для Англии принятия Петербургом предъявленных условий Лондон, спохватившись, пытался ужесточить требования в кавказском вопросе под предлогом, что ультиматум, в части, касавшейся Кавказа, носил неконкретный характер. Изощряясь в поисках зацепок для подрыва мирной перспективы, британские руководители до последней возможности не расставались с мыслью об эскалации войны и основательно подготовились к такому ходу событий. Однако факторы, препятствовавшие возобновлению боевых действий, были сильнее желаний Англии. Под давлением Парижского и Венского кабинетов она крайне неохотно согласилась начать переговоры. Упорным стремлением не допустить мира британское правительство окончательно разоблачило свои агрессивные цели в Крымской войне.
<< | >>
Источник: В. В. ДЕГОЕВ. КАВКАЗСКИЙ ВОПРОС В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ 30—60-х гг. XIX в.. 1992

Еще по теме Г л а в а 4 Кавказский вопрос в дипломатических переговорах союзников об условиях прекращения войны (декабрь 1855 г.—февраль 1856 г.):

  1. Основные этапы внешней политики России в XIX в.
  2. Г л а в а 4 Кавказский вопрос в дипломатических переговорах союзников об условиях прекращения войны (декабрь 1855 г.—февраль 1856 г.)