<<
>>

Глава 2 Военная тревога 1837 года: англо-русский инцидент со шхуной «Виксен»

По мере накопления сведений о политическом и экономическом положении Западного Кавказа Лондон утверждался в стремлении отторгнуть его от России и подчинить своему влиянию. Постепенно стало ясно, что с помощью одних лишь антирусских проповедей и подстрекательств решить эту задачу невозможно.
Тогда британское посольство в Константинополе с санкции своего правительства и не без ведома турецкого обращается к весьма рискованному средству. Осенью 1836 г. оно организует при содействии А. Чарторыйского и В. Замойского1 экспедицию к горцам торговой шхуны «Виксен» с грузом оружия, снарядов и соли. Вдохновителем ее был Д. Уркарт. Он и Понсонби знали, что на восточном побережье Черного моря действуют официально объявленные в конце 1831 г. и специально доведенные до сведения Форин оффис русские таможенные и карантинные правила, за соблюдением которых следят военные корабли.2 Согласно этим правилам, доставка в Черкесию некоторых видов товаров, в основном оружия, воспрещалась, остальные предметы торговли допускались лишь в два порта — Анапу и Редут-кале, где имелись соответствующие таможенно-административные учреждения. 3В письме, отправленном к черкесам незадолго до вояжа «Виксена», Уркарт предупреждал их о прибытии корабля и делился с ними целью своего замысла: «Если русские попытаются оскорбить английский флаг», то есть задержать судно, «России будет объявлена война».4 Лондонский кабинет решил оспорить права России на Черкесию, полученные согласно 4 статье Адрианопольского мира. Продумывая эту акцию, Уркарт и Понсонби предусмотрели два возможных исхода. Либо шхуне удастся пробраться к берегу незамеченной русскими крейсерами, тем самым доказав фактически их не- способность обеспечить морскую блокаду Западного Кавказа и создав прецедент торговли иностранного судна с горцами, либо «Виксен» арестуют, что вызовет международный конфликт и, вероятно, появление британского военного флота в Черном море с целью не только защитить коммерческие права англичан и остро поставить вопрос о независимости Черкесии,5 но и лишить Россию преимуществ, полученных по Ункяр-Искелесийскому договору.6 В первом случае Лондон мог требовать установления регулярного сообщения между Великобританией и Кавказом.
Это усилило бы ее экономическое и политическое влияние на черкесов и весомо увеличило бы предпосылки к превращению населенной ими территории в английскую колонию. Подобный способ утверждения господства предполагал постепенность действий и требовал времени. Во втором случае та же цель достигалась иными путями — с применением или угрозой применения силы, но быстрее. Благодаря заранее обдуманным деталям операция с самого начала обещала принять опасный оборот, устраивавший Уркарта и Понсонби более, чем любой другой. Они заведомо выбрали для разгрузки судна такое место побережья — бухту Суджук-кале,— где встреча с русскими сторожевыми кораблями была почти неминуема. Посол советовал хозяину шхуны английскому купцу Д. Беллу ни в коем случае не избегать этой встречи8 и просил сообщать о ходе дела. Понсонби гарантировал ему в случае ареста «Виксена» заступничество правительства Великобритании, уверяя, что и сам он «будет рад оказать любую помощь, которая в его силах».9 Русский военный бриг «Аякс» обнаружил и задержал «Виксена». Однако прежде команда шхуны успела выгрузить на берег большое количество соли, пороха и несколько пушек 10, на чтр ушло 36 часов. Следственная комиссия Российского адмиралтейства по согласованию с Николаем I постановила: за грубые нарушения таможенных (провоз контрабанды) и санитарных предписаний, в полном соответствии с международным правом и неоднократно применявшейся по отношению к турецким судам практикой11 , конфисковать «Виксен» и передать его в состав Черноморского флота России. К крутым мерам прибегли, чтобы не дать англичанам повода расценивать уступчивость Петербурга как слабость и не допустить превращения подобных экспедиций в систему. 12 Николай I распорядился проявить снисхождение к капитану шхуны Т. Чайлдсу, купцу Д. Беллу, зафрахтовавшему ее, и экипажу. Разбирательство по их делу прекратили и за казенный счет их отправили в Константинополь. Вначале все шло по сценарию Уркарта, Понсонби и их наставников из Лондона. Инцидент повлек за собой резкий диалог между правительствами двух стран, вызвал тревожный интерес в европейских кабинетах, шумиху в британской прессе и парламенте.
Дипломаты западных государств быстро оценили серьезность ситуации. 11(23) декабря 1836 г. французский консул в Одессе Шалле спешил сообщить Париж о захвате «Вик- сена» как о событии первостепенной важности. 13 Посол Франции в Вене Сент-Олер, указывая на таившуюся в инциденте угрозу, писал: «Если я замечаю легкое облачко на горизонте, то это там, на берегу Черкесии».14 Опасное развитие событий предсказывали английская газета «Таймс», 15 баварская «Всеобщая газета», ^турецкая — «Journal de Smyrne». «Виксен» произвел сенсацию в австрийской столице. В январе 1837 г. британский посол в России лорд Дарем вручил Николаю I протест, в котором утверждалось, что русское правительство не владеет восточным побережьем Черного моря ни фактически, ни юридически и поэтому не может устанавливать там пунктов карантина и определять места для выгрузки товаров. На основании этих аргументов арест и конфискация «Виксена» квалифицировались как незаконные.18 Русский посол в Лондоне Поццо-ди-Борго справедливо расценил английский демарш как вызов: «Теперь перчатка брошена, — писал он канцлеру Нессельроде, — отступать мы не можем, раз мы поставлены в такую необходимость».19 Мнение большинства западных дипломатов о случившемся склонялось в пользу России.20 Иностранные консулы в Одессе осудили экспедицию шхуны. Так же реагировало французское общественное мнение.21 В целом с пониманием отнеслось к действиям Петербурга австрийское общество.22Суть затеи с «Виксеном» верно схватили представители европейских государств в Константинополе и сами турки: Англия, полагали здесь, хотела убедиться, посмеют ли русские задержать судно, направляющееся к черкесским берегам, и если бы Россия обнаружила слабость, то в скором времени на Кавказ прибыли бы другие корабли с оружием и боевыми припасами.23 По словам одного из турецких министров, «Виксен» будет «хорошим уроком для англичан». 24 Все понимали, что экспедиция преследовала не столько коммерческие цели, как позже утверждал в своих мемуарах Белл,25сколько политические.
Даже британская газета «Курьер» признала законность ареста «Виксена». По ее мнению, инцидент не должен был служить темой пререканий между обоими правительствами, так же, как не мог бы их вызвать,к примеру, захват у побережья Англии французского судна, тайно выгрузившего груз водки на острове Уайт.26 На обоснованность действий России указывали даже некоторые участники дебатов по делу «Виксена» в британском парламенте.27 В правоте России убеждает весьма примечательная реакция Дарема. До получения соответствующих инструкций из Лондона он воспринял действия Николая I как естественные в данных обстоятельствах, проявив «в высшей степени дух примирения и искреннего уважения к принципам права».28 Прежде чем выбрать для себя тактику в зарождающемся конфликте с Петербургом, Пальмерстон решил изучить реакцию на «Виксен» Вены и Парижа.29 Австрийский канцлер князь Меттерних занял двойственную позицию. Понимая заинтересованность в нем обеих сторон и пытаясь играть роль третейского судьи, он не спешил содействовать урегулированию конфликта, ибо напряженность в русско-английских отношениях была на руку Австрии. Чтобы умножить для России помехи в восточном вопросе, Меттерних и раньше не упускал случая создать эту напряженность своими интригами под видом добрых услуг.30 Облачившись в тогу миротворца, канцлер фактически продлевал ссору из-за «Виксена». Вначале он, не колеблясь, заявил, что Россия поступила в соответствии с нормами международного права, и Англии, так часто ссылающейся на них, следовало бы это признать. Через австрийского посла в Лондоне графа Эстергази он высказал Пальмерстону свое огорчение по поводу незаконной экспедиции, которая может вызвать серьезные последствия, если британское правительство станет защищать ее организаторов.31 Развязав войну, Англия, как полагал канцлер, сильно скомпрометирует себя в глазах мирового общественного мнения. Затем Меттерних заговорил о необходимости рассмотреть вопрос с юридической точки зрения, хотя на словах по-прежнему обвинял британских арматоров.
Наконец, он усмотрел противоречивость аргументов, выдвинутых Россией, обосновывавшей захват шхуны в одном случае нарушением таможенно-карантинных предписаний («Journal de St. Petersbourg» 34 и Бутенев), в другом — нарушением блокады кавказского побережья (адмирал М. П. Лазарев35). По его мысли, употребление слова «блокада» логически подразумевало признание независимости Черкесии.36 Прибегая к подобной придирке, Меттерних не только создавал себе репутацию поборника справедливости, но и делал наивный вид, будто он не замечает политической стороны дела. Это позволяло ему лавировать между Лондоном и Петербургом. Против обыкновения деятельно вел себя английский посол в Вене Ф. Лэм, настойчиво раздувавший важность происшествия перед венским двором.37 Убеждая Меттерниха принять сторону Англии, посол, разумеется, следовал указаниям Пальмерстона.38 Причем, первую и весьма точную инструкцию он получил еще до того, как в Лондонский кабинет пришло сообщение об аресте шхуны. Следовательно, Пальмерстон предвидел подобный оборот дела и заблаговременно думал о союзниках для спора с Россией.39Так мог поступить лишь человек, хорошо осведомленный о плане экспедиции «Виксена» и покровительствовавший ей. С конца января 1837 г. Лэм и Меттерних регулярно обсуждали инцидент. На первой встрече канцлер заявил, что он различает в проблеме два аспекта: один связан с международным правом, другой — с выяснением вопроса об инициаторах провокации. По его словам, с юридической точки зрения Россия поступила справедливо: «закон един, он не допускает какого-либо пристрастия и не меняет своего существа в зависимости от симпатий к той или иной заинтересованной стороне».40 Притворяясь, будто он верит в непричастность британского правительства и обвиняя «революционеров», канцлер весьма образно заметил о «Виксене»: «Это — страница «Портфолио», приведенная в действие».41 Поэтому, говорил Меттерних, Австрия, как держава, исповедовавшая, подобно России, консервативно-монархические принципы, обязана поддержать партнера по Священному союзу.42 Канцлер не отказывал Лэму, он лишь набивал цену за свои будущие посреднические хлопоты и тем более за позицию предпочтения Англии.
Прося Меттерниха преждевременно не связывать себя категорическими заявлениями по делу «Виксена»,43Лэм надеялся уговорить его в последующем. Несколько дней спустя посол рассказывал о положении дел на Кавказе, намеком предлагая дать понять Петербургскому кабинету о готовности Лондона оказать ему помощь в урегулировании кавказского вопроса.44 Эта «услужливость» являлась ширмой для стремления придать внутренней проблеме России общеевропейское звучание, чтобы поставить ее под контроль великих держав, в первую очередь Англии, и решать ее на многосторонних переговорах, где главную роль играли бы англичане. Через Лэма Пальмерстон предостерегал Меттерниха, что завоеванный Кавказ станет для России важным средством дальнейшей агрессии на Востоке и поэтому не мешать Петербургу в этом районе — значит облегчать ему новые захваты.45 Усердие Лэма получило новый импульс, когда госсекретарь сообщил ему, что британское правительство недовольно своим представителем в Вене и, будучи «вправе ожидать от него большей энергичности»,оно, в случае, если англо-австрийский диалог не обретет конструктивного русла, подумает о замене посла. Подстегивая Лэма, госсекретарь имел в виду запугиванием склонить Меттерниха к поддержке притязаний Англии. Расчет строился на нескольких факторах. Во-первых, по убеждению Пальмерстона, канцлер крайне боялся европейской войны, к которой Австрия не была готова и которая могла вызвать смуту в стране, сильно пошатнуть его собственное положение. Во-вторых, посол Лэм владел профессиональным искусством. В-третьих, между ним и Меттернихом установились близкие отношения. Лэма обязали внушить канцлеру мысль о возможности мирного исхода лишь при полном удовлетворении Россией английских требований. Пальмерстон проверял, удастся ли «заставить Венский кабинет сойти с пути истинного», если изобразить «перспективу ближайшего осложнения»^. е. войны) так, чтобы в нее поверили.46 Госсекретарь хотел испытать прочность Священного союза, прозондировать, насколько возможно использование антирусских чувств австрийцев.47 Пальмерстон продолжал политику 1833 года, когда он, учитывая австро-русские противоречия на Ближнем Востоке, стремился разорвать альянс Вены с Петербургом и переманить ее в лагерь противников России.48 Теперь, четыре года спустя, Пальмерстон надеялся с помощью Австрии принудить Россию к уступкам и приучить ее считаться в кавказских делах с Лондоном.49Одна из аудиенций у Меттерниха в конце февраля 1837 года вызвала у Лэма прилив воодушевления. Под впечатлением заверений канцлера о поддержке английских притязаний,50посол гарантировал Лондону содействие венского кабинета.51 После выговора от Пальмерстона Лэм воспринимал «Виксен» уже не только как политическую, но и как свою личную проблему.52 Он сделал из инцидента тему всеобщего спора среди аккредитованных при венском дворе дипломатов, распространял вздорные комментарии. Посол искал встреч с коллегами из других стран, навязывал им английскую точку зрения, пытался через австрийские газеты влиять на европейское общественное мнение. Обычно сдержанный и молчаливый, он поражал членов дипломатического корпуса общительностью.53 В одном из разговоров с Сент-Олером, например, Лэм поведал, что речь идет ни больше ни меньше, как о спасении Азии, в подтверждение чему обрушил на собеседника уркартистские «постулаты» о необходимости для Англии сохранить доверие горцев, к подрыву которого может привести неблагоприятный для Лондона исход спора за «Виксен», об обреченности Персии, если Черкесия будет покорена и т. д.54 С конца января он не раз пытался переубедить прусского посла Мальтцана, полагавшего захват британской шхуны актом вполне справедливым, чтобы не быть предметом объяснения между государствами. Лэм предсказывал этому делу опасное продолжение, поскольку русские якобы попрали международные законы. Он рассчитывал рассеять «заблуждения» Мальтцана своей интерпретацией Адрианопольского трактата. Согласно его рассуждениям, даже если толковать договор в самом благоприятном для России смысле (то есть, оставлять за Турцией юридическое право уступать кавказские земли), то и тогда она могла владеть лишь двумя крепостями на побережье Черкесии. Лэм просил Мальтцана именно в таком свете представить проблему перед Берлинским правительством, расположение которого было нелишним для Англии. Однако доводы английского дипломата не подействовали на прусского посла. Он не видел причин поднимать происшествие с «Виксеном» до уровня вопроса о войне или мире. Мальтцан сказал, что лучшее средство против обострения конфликта — сохранение Россией твердой позиции.55Он понимал: чем больше обнаружит Петербург уступчивости и колебаний, тем напористей и рискованней станет вести себя Лондон. Пруссии, занятой германскими проблемами, было в то время не до Ближнего Востока. Ее не устраивали осложнения в этом районе, которые могли бы обременить ее необходимостью оказывать России военную помощь вопреки собственным интересам.56 В какой-то мере Лэму удалось повлиять на послов других германских государств, информировавших свои правительства о сути инцидента в духе, благожелательном скорее для Англии, чем для России.57Впрочем, мнение этих дворов имело тогда мало реального веса. Поверенный в делах России в Вене А. М. Горчаков, замещавший посла Д. П. Татищева, видел свою задачу в предотвращении австро-английского единения.58 Его отношения с Меттернихом складывались неровно, неся на себе отпечаток макиавеллистской политики австрийского канцлера. Вначале он польстил Петербургу за то, что захват «Виксена» был обоснован «умело» и без единого намека на связь британского правительства с организаторами экспедиции.59 Он хвалил решимость, с которой Россия отвергла предложение Пальмерстона об английском посредничестве в кавказском вопросе.60 Нередко канцлер сообщал Горчакову содержание своих бесед с Лэмом (разумеется, не всех и в собственной редакции), подавая эту «откровенность» как доказательство «безграничной близости» и доверия между двумя державами Священного союза.61 Согласно донесению Горчакова из Вены от 12(24) февраля 1837 г., Меттерних сказал ему, что в поведении Англии появились признаки примирительных настроений, объяснив их шаткостью ее позиций. Это, по его мнению, открывало путь к ликвидации кризиса. Он лгал Горчакову и Нессельроде, когда утверждал, будто документы, представленные Лэмом, заставили его отказаться от подозрений относительно соучастия Пальмерстона в деле «Виксена».62 Горчаков противопоставил ажиотажу, царившему в Венском дипломатическом корпусе, спокойствие и выдержку. Он старался никому не давать повода думать, что Россия. считает инцидент со шхуной серьезной проблемой. Русский представитель не упускал случая сделать это особенно тогда, когда ему навязывали разговор «на злобу дня».63 В нескольких февральских номерах «Всеобщей Аугсбургской газеты», выходившей в Баварии, увидела свет открыто враждебная России статья под заголовком «Черкесы и «Виксен»6? нашедшая в общественном мнении Австрии больше сочувствующих, нежели оппонентов.65 Автор статьи, почти целиком повторяя английскую аргументацию, писал, что Адрианопольским договором в лучшем случае можно обосновать права России лишь на Анапу, Сухум-ка- ле и Суджук-кале, но не на всю Черкесию. Данная русской стороной мотивировка ареста «Виксена» объявлялась несостоятельной.66 Горчаков особенно не удивился бы этой статье, если бы не знал, какое сильное влияние на это консервативное издание имел Меттерних, который легко мог подорвать финансовое состояние газеты, запретив ее на территории немецкоязычных государств. Настораживало и другое обстоятельство. Едва европейская пресса принялась обсуждать проблему «Виксена», как канцлер «по собственной инициативе, без какого-либо побуждения со стороны» заявил, что он, Меттерних, дал редакции аугсбургской газеты указание освещать инцидент «сдержанно».67 Подчеркнутая предупредительность австрийского политика позволила Горчакову резонно заподозрить в нем человека, по меньшей мере умышленно не мешавшего появлению статьи, а по большей — ее инспиратора. В ответ на «недоуменные» вопросы посла канцлер признал высказанную в газете точку зрения «противоречащей истине» и способной «встревожить общественное мнение». Венский кабинет, зо по заверениям Меттерниха, не разделял ее, ибо он, ради сохранения спокойствия в стране, никогда не поощрял публику к дискуссиям .о восточных делах. Канцлер пообещал сделать внушение редактору аугсбургской газеты.® Однако несколько дней спустя Мет- терних дал понять Горчакову, что он склонен считать права России на Черкесию сомнительными, пока ему не докажут обратное. Свой скептицизм он представлял как естественное стремление разобраться в существе проблемы, тем более, что сами русские дипломаты, по его словам, не могли ни убедительно обосновать принадлежность Черкесии России, ни даже толком объяснить, где она находится(Поццо-ди-Борго) .ю Устные разъяснения Горчакова не удовлетворили канцлера, инструктировавшего австрийских представителей в Лондоне и Петербурге в неблагожелательном для России духе.70 Тогда Горчаков в подтверждение суверенитета своей страны на Западном Кавказе составил подробную историческую справку, снабдив ее ссылками на давние времена.71 Она также не произвела впечатления на Меттерниха.72 Кроме того, он усмотрел в ней расхождения с официальными заявлениями Петербурга, якобы обосновывавшего права на Черкесию «исключительно Адриано- польским договором», в то время, как Горчаков доказывал их «рядом фактов из истории» русско-черкесско-турецких отношений. Русский дипломат возразил, что каждый из доводов не противоречит другому, а дополняет его. Меттерних придрался еще к двум пассажам в меморандуме Горчакова.70 Как подчеркнул Горчаков, Петербург считал вопрос, кому принадлежит Черкесия не подлежащим оспариванию, тем более со стороны Австрии, которая должна рассматривать права своего союзника на эту территорию как «неотъемлемые, предоставленные трактатами и историей».74 Канцлер пропустил мимо ушей намек на то, что «император Николай будет очень удивлен и обижен его сдержанностью».75 И все же Горчаков, изучивший Меттерниха, надеялся на здравый смысл этого «слишком практичного человека», чтобы доводить дискуссию о «Виксене» до войны между Англией и Россией.76 Меттерних понимал, что Николай I ожидает и согласится принять от него «только одобрение и помощь», но вместо этой скромной роли он выбрал независимое положение арбитра.77По наблюдению Горчакова, канцлер «жаждал» стать «всемирным посредником», но предвидя отказ Петербурга, не осмеливался предложить себя в качестве такового. Из желания добиться этой роли он подстрекал Англию к полемике с Россией.78Уступить притязаниям Меттерниха, по мнению русского дипломата, означало подыграть Лондону.79 В письме к Нессельроде Горчаков так объяснял мотивы поведения канцлера: «Нынешнее состояние наших (русских — В. Д.) отношений с Портой является постоянным бельмом в глазу руководителя Венского кабинета... Адрианопольский договор усилил давнюю зависть и, наконец, Мюнхенгрецкие соглашения (имеется в виду конвенция по восточному вопросу — В. Д.) поставили Австрию под нечто похожее на опеку (России — В. Д.)», от которой она хочет избавиться как от фактора, стесняющего ее в политике в Западной Европе. При такой ситуации «нейтралитет Венского кабинета, — полагал Горчаков, — это максимум, на что можно надеяться. Что касается содействия его, то оно всегда будет скорее видимым, чем реальным».80Позиция канцлера не покажется неожиданной, если учесть глубокое недоверие, испытываемое им и Николаем I друг к другу,81 хотя внешне оба декларировали свою приверженность принципам Священного союза. Меттерних пытался затянуть спор о «Виксене», ведя двойную игру, обнадеживая и следом обманывая. Горчаков писал, что «ему ничего не стоит пообещать, поэтому он никогда не чувствует себя связанным своими обещаниями. Если ему о них напоминают, то он припишет противоречивое положение, в которое он мог бы сам попасть, отсутствию памяти или ума у своего слушателя. Этим приемом он пользуется вплоть до злоупотребления...».82 Под маской «честного маклера» Меттерних стравливал Россию и Англию. Причем, за туманные обещания, которые он не думал выполнять, ему выражали признательность Лондон и Петербург,83 пока в обеих столицах, наконец, не поняли целей австрийского арбитража. Первым «прозрел» русский император, во многом благодаря Горчакову, давшему проницательную и смелую оценку политике Мёттерниха, не устрашившись своего шефа Нессельроде, благоговевшего перед австрийским канцлером.84Хотя Горчаков, знавший об австрофильстве Нессельроде, был вынужден в своих корреспонденциях в какой-то мере учитывать дипломатическую цензуру и воздерживаться от слишком откровенных высказываний о Меттернихе, в целом он не боялся оповещать Петербург о двуликой позиции австрийского канцлера. Однако судьба русско- английского конфликта решалась не в Вене. Между тем атмосфера вокруг «Виксена» накалялась. Он сделался «предметом всеобщей озабоченности».85Из Петербурга уведомили о тщетности надежд на отмену решения следственной комиссии Адмиралтейства. Становилось ясно: Николай I занял твердую позицию и не отступит ни перед какими последствиями.86 Понсонби убеждал Пальмерстона послать британский флот в Черное море. Дело осложнялось поднятой в Англии русофобской истерией. Чтобы представить действия России как поругание британского флага и задеть национальное достоинство англичан, искажались обстоятельства ареста судна.87 В марте развернулись дебаты о «Виксене» в английском парламенте. Большинство ораторов призывало к отмщению оскорбленной чести Британии и низложению трусливого кабинета либералов.88 Пресса подливала масла в огонь, приписывая Петербургу самые невероятные аннексионистские планы. 89 В британском обществе резко возросло чувство враждебности к России.90Обывателю не мешали верить в предсказания о скором вторжении русских в Константинополь, а затем в Индию.91 Пальмерстон был доволен этой шумихой, укреплявшей, как ему казалось, позиции Лондона в переговорах с Петербургом.92Усугублявшиеся разногласия реально вели к военному столкновению, которое, очевидно, произошло бы, если бы события продолжали развиваться тем же руслом.98 Николай I предвидел несколько вариантов такого развития: «1)...англичане заняли одни Дарданеллы, угрожая только Царьграду, и султан остался верен союзу с Россией; 2)...Порта, по слабости своей допустила англичан овладеть Босфором; 3)...Турция заключила союз с Англией и соединенный англо-турецкий флот выступил в Черное море». Поэтому царь приказал генерал-адъютанту Н. Н. Муравьеву на случай возникновения чрезвычайных обстоятельств быть готовым в 24 часа отправиться во главе пехотного корпуса на захват проливов.94Экстренные распоряжения получили от Николая I военный и морской министры. «Это война! Страшная война!» — с глубоким волнением говорил император своему адъютанту П. Киселеву.96 На призыв Поццо-ди-Борго к готовности царь ответил: «Мы готовы!»® В конце зимы 1837 г. царизм активизировал военные действия на Западном Кавказе с целью скорейшего его покорения, которое лишило бы Англию повода рассматривать черкесский вопрос как международный.97 Угроза англо-русской войны не позволила России сконцентрировать значительные силы против Шамиля.98 В беседах с Поццо-ди-Борго по поводу «Виксена» Пальмерстон горячо оспаривал права России на кавказское побережье, ибо, во- первых, Турция, с его точки зрения, не могла по Адрианопольскому договору уступать то, чем сама не владел а," во-вторых, черкесы фактически оставались непокоренным народом,100 в-третьих, султан подписал трактат по принуждению.101 Перед русским дипломатом оказался хорошо осведомленный оппонент, со знанием дела рассуждавший об истории отношений народов Западного Кавказа с Турцией и Россией. 102 Надеясь запугать Поццо-ди-Борго, госсекретарь сказал, что его кабинет не может бесконечно сопротивляться антирусским настроениям парламента, оппозиции и народа, требовавших применения к России решительных мер. Он изображал «почти непреодолимыми» трудности на пути мирного урегулирования виксеновского кризиса. Поццо-ди-Борго, получивший от Нессельроде обширную справочно-историческую записку,104 доказывал правомочность 4 статьи Адрианопольского договора, как логически подготовленной предшествующими русско-турецкими трактатами. Он довел до сведения своего собеседника непреклонное мнение Николая I, считавшего дела Черкесии касавшимися лишь его и султана, но никак не третьей стороны. Посол посоветовал Пальмерстону отказаться от бесперспективной роли «верховного трибунала над трактатом между двумя независимыми державами». Тогда госсекретарь, придя в состояние крайнего раздражения, выпалил: «Европа слишком долго спала. Она наконец проснулась, чтобы положить предел захватам, которые император намерен привести в исполнение на всех границах своей обширной империи». Пальмерстон предупреждающе заявил о намерении Англии оставить за собой свободу действий в кавказском вопросе, а русский посол в ответ указал на право России реагировать на политику Лондона в отношении Кавказа сообразно обстоятельствам и во имя собственных интересов. Этот «изумительный и почти невероятный разговор» убедил Поц- цо-ди-Борго, что «английский министр желает войны, и если он еще долго останется у дел, то достигнет своей цели...»105 Столь же малообнадеживающая, но более спокойная дискуссия произошла между послом и главой правительства У. Л. Мельбурном. Последний, повторив доводы Пальмерстона, также указал на сильное предубеждение англичан против России, которую они подозревали в стремлении захватить Константинополь и другие важные территории. Такое недоверие, по свидетельству Мельбурна, было «в высшей степени» характерно для короля Вильяма IV.106 Мрачно оценивал состояние и ближайшие перспективы русско- английских отношений влиятельный деятель либеральной партии лорд Холланд, сообщивший Поццо-ди-Борго неутешительную информацию о воинственных настроениях в обществе и парламенте.107 В целой серии бесед с британскими политиками А. У. Веллингтоном, Р. Пилем, Д. Г. Эбердином и Линдхерстом, более склонными к примирению с Россией, нежели Пальмерстон, русский дипломат преследовал одну цель: избежать разрыва с Англией.108 Посол советовал Петербургскому кабинету быть готовым к худшему, так как за инцидентом с «Виксеном» стоял «весь восточный вопрос».109 Он допускал в качестве пролога к войне попытку Англии овладеть Дарданеллами и Босфором с согласия султана или силой. Впрочем, в случае отказа Турции пропустить британские военные корабли в Черное море, Поццо-ди-Борго считал маловероятным, чтобы Лондон взял на себя ответственность за агрессию против Порты, которую осудили бы великие державы и мировое общественное мнение. Посол видел главную задачу России в предотвращении столкновения путем сохранения в неприкосновенности проливов и создания изоляции для Англии, искавшей поддержки у европейских стран.110 Лондонский кабинет, с точки зрения Поццо-ди-Борго, следовало лишить потенциальных дипломатических (Австрия) и военных (Франция) союзников. Он рекомендовал привлечь на свою сторону венский двор и «держать подальше от конфликта» — парижский, поведение которого, при неустойчивости его внешней политики, «трудно предугадать». По мере того, как Пальмерстон будет оказываться в изоляции, писал Поццо-ди-Борго, исчезнут его «надменность и самонадеянность».111 Русский дипломат организовал через своих агентов наблюдение за военно-морскими базами на территории Англии для своевременного оповещения Петербурга о всяких подозрительных приготовлениях.112 В одном из писем к Дарему Пальмерстон признал серьезность положения и не исключил вероятности вооруженного конфликта. 113 То же заявление он сделал в парламенте в начале марта 1837 г.114 От графа Эстергази госсекретарь также не скрывал, что Лондонскому кабинету предстоит «трудный выбор». Если делу «Виксена» не будет дан ход, а королевские адвокаты, которым поручено рассмотреть его в аспекте международного права, придут к заключению о незаконности ареста шхуны, то консервативная оппозиция «растерзает» правительство либералов; если же потребовать от России возмещения убытков, а она откажет, тогда — война.115 Пальмерстон писал Дарему, что «Виксен» обнажил в англо-русских отношениях «гораздо более серьезные» проблемы, чем сам факт захвата судна.116 Выступив защитником непосредственных организаторов провокации, придав инциденту широкий международный резонанс и приняв воинственную позу, Пальмерстон поставил себя в весьма щекотливое положение. Выйти из него без ущерба для чести страны и своей собственной было нелегко. Настойчивый в стремлении приобрести Черкесию, Лондон в то же время предпочитал не платить за новую сферу влияния слишком дорогой ценой военного столкновения с Россией. Оно явилось бы неблагоразумным шагом прежде всего по соображениям проводимой Англией политики сохранения целостности Османской империи. По мнению Поц- цо-ди-Борго, ничто не могло так ускорить распад Турции, как кризисная ситуация в Черном море.117 Балансируя на грани войны, угрозу которой Пальмерстон считал в принципе более эффективной, чем саму войну, он надеялся сделать Россию уступчивой.118 Либо воевать, либо пожертвовать своим влиянием на Ближнем Востоке — такую альтернативу навязывал госсекретарь Петербургу. 119 Оптимизм Пальмерстона во многом объяснялся заверениями Дарема о неподготовленности России к войне на Ближнем Востоке, ибо ее черноморский флот и береговые укрепления были весьма малопригодны для этого.120 По расчетам посла, для войны с Турцией русское правительство сможет выделить из своей 800-тысячной армии, занятой охраной таких районов, как Кавказ, Польша, Прибалтика и др., лишь 180 тысяч человек. 121 Пальмерстон самоуверенно говорил Эстергази: «За результаты войны я не боюсь. У меня есть точные сведения, что черкесы очень сильны сами по себе, и Россия держит против них 40 тысяч человек, не продвигаясь ни на шаг. Эта борьба скоро не кончится».122 Как свидетельствуют документы, Пальмерстон, стремясь оказать нажим на Петербург путем максимального обострения ситуации, заставил британскую государственную машину работать на войну. Секретным приказом он привел в повышенную боевую готовность английскую эскадру в Архипелаге, оказавшуюся там как будто случайно. Соответствующие приготовления были произведены в портах и арсеналах Англии. Европа замерла в тревожном ожидании. 123 В марте 1837 года Понсонби по поручению своего правительства просил султана пропустить через проливы в Черное море боевые корабли Англии и разрешить англичанам построить вблизи кавказских границ военно-морскую базу. Ее предполагалось использовать для насильственного узаконения контрабандных рейсов в Черкесию. Посол убеждал турок выполнить их долг перед единоверцами и помочь Англии расстрой ib «амбициозные» замыслы России. Согласие Порты позволило бы Лондону резко повысить тон в диалоге с Петербургом о «Виксене». 124Как выясняется, госсекретарь вел опасную игру, при которой события легко могли выйти из-под его контроля. Угроза России войной была рискованным блефом со стороны Пальмерстона, олицетворявшего, по наблюдениям современников, «причудливое сочетание благоразумия и опрометчивости».125 Турция не приняла предложения Понсонби, тем самым значительно разрядив напряженность. Махмуд II разумно оценил обстановку, найдя ее малособлазнительной для того, чтобы нарушать Ункяр-Искелесийское соглашение. Он сохранил нейтралитет, сумев скрыть от русских свои симпатии к англичанам в этом деле. ,26Так реальная ситуация проверила действенность Ункяр- Искелесийского договора для безопасности России. Имела значение и позиция Австрии. Ожидая провокационного демарша от Англии и понимая, к чему может привести согласие султана, Мет- терних уполномочил своего посла в Константинополе ^предупредить правительство Турции, что Лондон увлекает его в западню. Ведь открытие проливов для британского флота вызовет не только русско-английскую, но и русско-турецкую войну, чреватую распадом Османской империи, предотвратить который Англия будет не в состоянии. 127Бутенев, рассчитывавший на эффективность Ункяр-Искелесийского договора, также очень надеялся, что благоразумие удержит Махмуда II от«глупого» шага.128 Войне помешало и другое. Следуя старой английской внешнеполитической доктрине, предписывавшей отстаивать интересы страны чужими руками, Пальмерстон пытался обзавестись союзниками против Николая 1,129но безуспешно: охотников кровью добывать для Англии Черкесию в единоборстве с русской армией не нашлось. Французский король Луи-Филипп и его премьер-министр Л.-М. Моле осудили претензии Англии и отдали предпочтение России. 130 Пальмерстон, опасавшийся русско-французского сближения, 131надеялся на скорое возвращение на пост главы правительства и министра иностранных дел Франции ушедшего в отставку А. Тьера, связывая с ним перемены в позиции Тюильрийского кабинета. 132Но его ожидания не оправдались. Прошли времена, когда Париж и Лондон партнерствовали в совместной военно- морской демонстрации в Архипелаге, чтобы принудить Россию и Порту аннулировать Ункяр-Искелесийский договор.133 С середины 30-х гг. XIX в. усиливается англо-французское соперничество в Испании, Северной Африке, Турции и Латинской Америке. 134 Австрия, видя, что русско-английский конфликт близится к завершению и может быть улажен без нее, сочла для себя выгодным отказаться от двусмысленного посредничества, начинавшего раздражать Николая I, и поддержать Россию, Меттерних заметил' Горчакову, что на месте царя он бы не церемонился с Лондоном и не удостаивал его объяснений по поводу законности своих владений на Кавказе. Воображаемая тирада, которую канцлер от имени Николая I адресовал англичанам, звучала так: «Я оставляю вам свободу праздных дискуссий о блокаде, о карантинных и таможенных правилах. Толкуйте их как вам угодно, но иностранная торговля на этом побережье (кавказском — В. Д.) будет вестись только в установленных мною местах. Если же вы хотите воевать из-за этого, я согласен». «Поверьте,— говорил Меттер- них русскому дипломату,— англичане дрогнут. Главное — не отступать!» ‘^Проницательный Горчаков расценил эти рекомендации как симптом понижения «температуры» англо-русского конфликта. «Когда Венский кабинет,— писал он,— советует проявлять решимость, значит реальной опасности нет. Здесь инстинкт не обманывает его (Меттерниха — В. Д.). Если бы он на миг поверил в возможность серьезного осложнения, то первым поднял бы тревогу и искал бы защиты интересов (Австрии — В. Д.), которым угрожал всеобщий пожар, в полнейшей солидарности с нашей (России — В. Д.) точкой зрения».136 1 апреля (н. ст.) канцлер вдруг объявил Горчакову о солидарности Австрии с Россией и в подтверждение передал содержание своей депеши к Эстергази, уполномочивавшей посла сообщить Пальмерстону о признании Веной прав Петербурга на восточное побережье Черного моря.137 Оправдывая свое двуличие, Меттерних утверждал, что с самого начала возникновения дела «Виксена» он не сомневался в правоте России, ибо «безгранично доверял» ей. Однако, чтобы обнародовать это мнение, ему необходимо было знать, какими доводами предпочитает русское правительство обосновать захват шхуны. Желая сообразоваться с официальной версией, канцлер якобы ждал от Петербурга «сакраментальных слов». Теперь, когда они ему известны и у него нет «ни малейших колебаний», он покажет, как «умеет Австрия выполнять свой союзнический долг».138 На этот раз Меттерних не стал возражать против мысли Горчакова о том, что Адриано- польский договор лишь оформил де-юре давно существовавший де-факто протекторат России над племенами Северо-Западного Кавказа, с XVI в. в разные времена добровольно вступавшими в русское подданство. То есть Петербург, по мнению Горчакова, мог доказывать права на Черкесию не только этим трактатом, но и не менее убедительными аргументами истории.139 Русский дипломат предсказывал поворот в тактике канцлера, когда еще, казалось, тот поддерживал Англию. До тех пор,пока Европе будет угрожать революция, полагал Горчаков, Австрия не сможет обойтись без Николая I, «самого могущественного блюстителя порядка». Венский кабинет, как и вся Европа, сознавал, что своим влиянием на международные дела он обязан не «высокому ч авторитету» Меттерниха, а «тесному союзу» с Россией.140 По мыс- ли Дарема, канцлер, вдохновляя Англию на борьбу за выгодную для австрийской торговли свободу навигации в Черном море, стремился заставить ее «таскать для него каштаны из огня». Он предпочитал «держаться подальше от дружбы» и Лондона и Петербурга. Однако, если бы возникла русско-английская война, то, по прогнозам Дарема, Меттерних не колебался бы, поскольку его политика в германском вопросе слишком зависела от помощи российского царя.141 Кроме того, канцлеру было невыгодно всерьез поощрять идею независимости Черкесии, наводившую на «крамольные» размышления о судьбах народов Габсбургской империи. чДо подходящего момента Меттерних не мешал британскому послу в Вене питать иллюзии об австрийской помощи, но потом не-> ожиданно отрекся от данных ему обещаний.142 Канцлер сказал, что далек от мысли подозревать официальный Лондон в организации виксеновской провокации, однако «трудно отрицать» попустительство с его стороны, невольно послужившее «своеобразным поощрением» экспедиции. 143 В отсутствии Лэма он, меньше стесняясь в выражениях, назвал «события в Черном море» ... «проявлением морального зла, царящего между Темзой и Гангом». 144Лэм сетовал Сент-Олеру на «непостоянство и слабость» руководителя австрийской дипломатии, объясняя перемену в нем внушениями русских.145 Он так и не смог понять тактики Меттерниха.Спеша внести свой «вклад» в урегулирование кризиса, канцлер явно рассчитывал стать политическим кредитором Петербурга и, заодно, Лондона. Он тяготился ролью младшего компаньона Николая I по Священному союзу, ненавидел Россию, боялся ее* но и нуждался в ней. «Виксен» подтвердил наличие устойчивых противоречий под оболочкой мнимого согласия между Петербургом и Веной. Уже в позиции Австрии в русско- английском споре проглядывала ее тогда еще потенциальная, но во время Крымской войны ярко проявившаяся способность «удивить мир неблагодарностью» за помощь России в сохранении целостности Габсбургской империи. Австрийский канцлер доказал, что он умеет «деятельно интриговать» против Николая I не только «в дипломатическом подполье» (слова Е. В. Тарле146), но и весьма открыто. Его поведение было настораживающим и знаменательным предупреждением о будущем, но русский император не внял ему. Во многом виной тому — Нессельроде. Хотя его роль во внешнеполитических делах, как правило, сводилась к аккуратному письменному выражению воли и мнения Николая I, он не был лишен собственных взглядов. Пылкий сторонник Священного союза и ориентации на Австрию, он не хотел замечать русско- австрийские антагонизмы на Балканах, ратовал за доверие к Венскому кабинету, пропагандировал идею о его преданности Николаю I. Обладая заурядными профессиональными способностями и не отличаясь проницательным умом, Нессельроде, тем не менее, смог внушить царю свои роковые, но соблазнительные заблуждения. Непоколебимое австрофильство подавило в Нессельроде чувство реальности и сделало его глухим к тревожным сигналам о ненадежности Австрии как союзника. Касаясь отношения Меттерниха к Англии, следует сказать, что канцлер видел в ней рассадницу революционной смуты в Европе. Меттерних и Пальмерстон питали друг к другу чувство сильной неприязни, возможно потому, что они во многом были схожи как политики. По мнению Горчакова, почти нереальная перспектива австро-английского сотрудничества в деле «Виксена» могла бы возникнуть, «если бы существовало иное министерство, чем то, которое представляет Пальмерстон, являющийся для канцлера олицетворением самой антипатии». 147 Меттерних не хотел войны между Англией и Россией. Он стремился лишь обострить их отношения, чтобы придать больший вес своей «миротворческой» деятельности и иметь случай после урегулирования конфликта напомнить Петербургу и Лондону, чем они обязаны Австрии. Канцлер, как и Пальмерстон, страшась пожара, играл с огнем. Попав в дипломатическую изоляцию и столкнувшись с принципиальной позицией русского правительства, госсекретарь Англии был вынужден покончить с политикой устрашения, хотя он все еще не оставлял надежды извлечь выгоды из конфликта. Он заявил Поццо-ди-Борго, что передал документы по делу «Виксена» на рассмотрение королевских адвокатов. 148Посол ответил: «Император никогда не поставит своих прав в зависимость от мнения каких-либо иностранных авторитетов» и будет защищать их «в данном случае так, как он сам это находит нужным, не взирая на возражения и препятствия, которые хотят несправедливо ему противопоставить». 149Россия понимала, что Пальмерстон собирался использовать казуистику международных юридических норм в своих целях, ибо шаткость и спорность этих установлений всегда оставляли возможность для произвольного их толкования, в зависимости от мотивов, выдвигаемых государствами при ссорах друг с другом. 150По мнению Нессельроде, высказанному британскому правительству, англичане без сомнения поступили бы с русским кораблем, приблизившимся к берегам Ирландии или Индии с теми же намерениями, какие вынашивали арматоры «Виксена», так же, как русские власти поступили с английской шхуной. 151 К. Маркс писал: «Он (Пальмерстон — В. Д.) действует в международных конфликтах как артист, доводя дело до определенной грани, отступая, когда положение становится угрожающим, но при всех обстоятельствах достигая той драматической напряженности, в которой он нуждается».152 Осознав ошибочность своих расчетов, госсекретарь стал искать пути к «достойному» отступлению.153 Их с готовностью подсказал Петербург, тоже склонный к примирению, хотя и не за счет отказа от ранее высказанных принципиальных взглядов и принятых решений. Нессельроде посоветовал Поццо-ди-Борго изобразить дело так, будто Пальмерстон и даже Понсонби, представляющие официальные круги государства, не имеют никакого касательства к зачинщикам вояжа «Виксена»—«английским революционерам и полякам». На последних возлагалась вся ответственность за это преступление. По мнению канцлера, нужно было лишить инцидент политической подоплеки и свести его «к простой попытке нескольких безвестных арматоров приступить к незаконной торговле, попытке, пресеченной на законном основании строгим применением наших правил».154 Нессельроде выражал при этом надежду, что британское правительство оценит русский жест и сумеет искусно воспользоваться предоставленными возможностями для прекращения шума в парламенте и успокоения возбужденного общественного мнения.155 Лондону дали право сделать важный выбор. 156 Ответных шагов Англии не пришлось долго ждать. В марте 1837 г. Пальмерстон в палате общин категорически отверг свое участие в деле «Виксена».157 Уркарт лишился должности. Та же участь постигла бы и Понсонби, если бы не покровительство влиятельнейших персон.158 Ходатайства Белла о предъявлении Лондонским кабинетом требований к России о возмещении нанесенного ему ущерба были отклонены. Защищаясь от обвинений британских радикалов в потворстве Петербургу, госсекретарь ссылался на решение королевских адвокатов, признавших действия России законными. 59 Он заявил, что если бы перспектива войны с Россией стала неотвратимой, то предпочел бы иметь реальную и хорошо обоснованную причину к ней, но вовсе не желал ввязываться в нее лишь ради защиты личных интересов банкрота Д. Белла.160 Пальмерстон спешно отступал по мосту, построенному русской дипломатией и им самим. Его трезвость взяла верх над авантюрным искушением покончить одним ударом с успехами России на Ближнем Востоке. Среди причин, в какой-то мере удержавших Англию от войны, было и нежелание британской буржуазии прерывать свои крупные торговые обороты с Россией и терпеть из-за этого убытки.161 Благоприятные предпосылки к урегулированию конфликта создавали также изменения в пользу английской торговли в Черном море, внесенные в русский таможенный тариф незадолго до отправки «Виксена».163 Это обстоятельство, как убеждал Бутенева Нессельроде, «сильно способствовало умеренности британского министерства и препятствовало проявлению враждебности по отношению к нам из опасения встать в противоречия с индустриальными и торговыми интересами своей страны».163 24 апреля 1837 г. Нессельроде получил от Дарема ноту, содержавшую формальный запрос о мотивах захвата и конфискации «Виксена». Английское правительство не имело оснований не удовлетворить законное желание владельцев шхуны знать о причинах ее ареста. Предъявляя ноту, посол действовал по инструкции Пальмерстона, предусматривавшей два варианта ответа Рос- сии. Если бы Нессельроде объяснял акцию нарушением морской блокады Черкесии, то Дарему предстояло заявить, что, согласно международным правилам, лишь та блокада подлежит соблюдению третьей стороной, которая эффективна. Поскольку в данном случае она таковой не являлась, послу предписывалось потребовать возмещения убытков. Если бы Нессельроде обосновал арест «Виксена» нарушением русских таможенно-карантинных постановлений 1831 г., то Дарем был уполномочен напомнить следующее. Для издания таких постановлений необходима власть России над Черкесией как де-юре, так и де-факто. Англия согласна признать суверенитет России лишь в трех пунктах — Анапе, Поти и Суджук-кале,— переданных ей по Адрианопольскому договору. В 1829 г. Турция имела право уступать Петербургу лишь принадлежавший ей залив Суджук-кале. Лондонский кабинет считает конфискацию шхуны законным актом постольку, поскольку он был совершен именно в этом месте. Однако Англия протестует против применения таможенных ограничений по всему черкгс- скому побережью.165 Ради спасения чести кабинета Пальмерстон составил первчю часть своей инструкции в решительном тоне. Он сделал это тем смелее, что знал: Россия не станет упоминать о блокаде. Это был тот случай, когда госсекретарь, отступая, умел казаться воинственным. 166 Ответная нота Нессельроде оправдала его ожидания.‘^Депешей Пальмерстона Дарему от 11 мая 1837 г. завершается спор между двумя государствами. Она уведомляла, что «правительство его величества короля великобританского не имеет достаточного мотива для того, чтобы подвергать сомнению права России на захват и конфискацию «Виксена» в порте Суджук-кале, на основании причин», изложенных в ноте Нессельроде, «и потому не намерено в дальнейшем предъявлять никаких претензий по поводу задержания этого судна».168 Однако Пальмерстон по-прежнему отказывался считать внутреннюю и прибрежную Черкесию, за исключением черноморских крепостей, полученных от Турции в 1829 г., русской территорией, оставляя повод для новых провокаций.169 Он решил ждать более благоприятного случая утвердить господство британской торговли в Черном море. 70 Дарем справедливо считал, что несмотря на урегулирование инцидента Пальмерстон сохранил почву для будущих разногласий. 171Так же думали Поццо-ди-Борго и Эстер- гази, по предположению которых благополучное разрешение кризиса не устранит русско-английские противоречия на Кавказе.172 В письме от 14 мая 1837 г. к послу России в Париже Ф. П. Пале- ну Нессельроде подчеркивал необходимость на случай нового осложнения («основа для него продолжает существовать»), поддерживать в Тюильрийском кабинете «негативное отношение» к попыткам Англии вовлечь его в борьбу против России. Поэтому канцлер советовал разрешить «возможно еще не изжитые во Франции» сомнения в правах Петербурга на Черкесию. Он послал к Ф. П. Палену такую же историческую справку, как и к Поццо-ди- Борго. Нессельроде наставлял: чем больше удастся убедить кабинеты и общественное мнение Европы в законности российских владений на Кавказе, тем менее восприимчивыми они станут к антирусской политике Лондона. Канцлер просрп посла не пренебрегать ничем, что может «умерить пыл» Англии и воспрепятствовать образованию союза ее с какой-либо европейской державой, особенно Францией.173 В мае 1837 г. Пальмерстон предложил Меттерниху передать в Петербург следующее. Во-первых, в чувстве враждебности англичан к России ничего не изменилось. Во-вторых, неудача «Вик- сена» нисколько не обескуражила потенциальных организаторов таких экспедиций. В-третьих, Лондонский кабинет не в состоянии их предотвратить и потому советует русскому правительству во избежание повторения конфликта учредить по отношению к фактически непокоренной части побережья Кавказа блокаду, а остальную территорию открыть для свободной торговли.174 Это был не сложный для разгадки ход: приняв предложение Пальмерстона, Россия не только сама признала бы черкесов воюющей стороной (одно государство могло применять блокаду к другому лишь при условии войны между ними), но и дала бы Англии право сделать то же. Блокада узаконила бы британскую помощь горцам, а фритредерство существенно упростило бы проблему доставки ее. Мет- терних, не желавший ослаблять русско-английские противоречия в кавказском вопросе, порекомендовал России согласиться на первое предложение англичан, а вместо свободы торговли (идею ее канцлер не решился поддержать), в районах, занятых российскими войсками, по-прежнему осуществлять таможенно-карантинный режим.175 Пальмерстон не оставлял надежду получить от Австрии поддержку своим попыткам добиться прекращения войны в Черкесии и вывода русских войск за реку Кубань.176 Анализируя конфликт с «Виксеном», французский посол в Петербурге барон Барант с похвалой отозвался о «благоразумии и доброй воле», проявленных к Англии русским правительством, стремившимся избежать ссоры, но, вместе с тем, спокойно и твердо отстаивавшим свои права. |77Аналогичную оценку дал Моле.178 Инцидент окончился дипломатическим поражением Лондона, упрочив по крайней мере моральные позиции России на Ближнем Востоке.179 Дело «Виксена» заставило Пальмерстона с особой озабоченностью следить за усилением русского флота, успехами Петербурга в Турции, Передней и Средней Азии.180 В западной историографии распространена идея о непричастности официальных кругов Лондона к подрывным акциям британских подданных на Кавказе вообще и к провокации с «Виксеном» в частности. 18|Либо злоумышленником изображается один Ур- карт —«паршивая овца» в благородном семействе британской дипломатии— и ему противопоставляется добрая воля Понсонби и Пальмерстона, либо иногда допускается возможность сговора между Понсонби и Уркартом. Но во всех случаях Пальмерстон остается неизменно непогрешим. Исторические документы рисуют иную картину. Примечательно, что по получении первых сведений о происшествии с «Виксе- ном» и русское общество и Меттерних единодушно сочли виновником инцидента английского посла в Турции, известного своими «радикальными» взглядами на кавказский вопрос. Нессельроде, недооценивший роли Лондонского кабинета в конфликте, был менее категоричен: он нашел уместным упрекать Понсонби не за организацию экспедиции, а лишь за отсутствие стремления ее предотвратить.182 Бугенев, имевший возможность непосредственно следить за действиями Понсонби, считал его, наряду с Уркартом, застрельщиком предприятия.183 Даже после скандала с «Виксе- ном» (май, июль 1837 г.) Понсонби в письмах к Пальмерстону не скрывал «живейший интерес к делам черкесов», высказывая опасения, что Россия «осуществит свои намерения овладеть Кавказом, который является по меньшей мере ключом к Турции». «Никто из людей,— откровенничал посол,— не оценивает так высоко значимость Черкесии для сохранения политического равновесия в Европе, как я, никто больше меня не сочувствует храбрым защитникам своих национальных прав».184 Понсонби протежировал Ур- карту, полностью разделяя его идеи,185 ценя его способности,186 хваля Пальмерстону его деловые качества.187 По утверждению Поццо-ди-Борго, сохранение Понсонби на его посту после окончания спора о «Виксене» повышало опасность повторения подобных провокаций.188 Взгляды Уркарта, бесспорно, влияли и на Пальмерстона,189 но лишь постольку, поскольку совпадали с его собственными представлениями о роли Кавказа в британской ближневосточной политике. Они сложились задолго до того, как этот район стал предметом уркартовских прожектов. Еще в 1829 г. после заключения Адрианопольского договора внимание Пальмерстона привлекла Черкесия: за счет нее он предполагал расширить возможности английской торговли,90(за такими невинными формулировками обычно скрывались самые решительные колониально-экспансионистские намерения). Хорошо знакомый с «образом мышления» Уркарта, он не случайно доверил ему важный дипломатический пост в ведомстве, где в конкретных делах «творилась» политика Великобритании на Ближнем Востоке.191 Уркарт имел все основания расценить это назначение как знак того, что его внешнеполитические идеи одобряют и ждут от него их материализации. 19:Фн, наряду с другими информаторами, держал госсекретаря в курсе событий на Кавказе.193 По сообщению датского посла в Турции' Гюбша, отправленному в Копенгаген в разгар скандала с «Вик- сеном», все, кто способствовал экспедиции шхуны, не сомневались, что Уркарт, «занимавший высокий пост в государстве в качестве должностного лица», был далеко не самочинным устроителем это- км го дела. Многие современники Пальмерстона, в том числе Поццо-ди- Борго, считали его замешанным в операции «Виксен». Он, по мнению русского посла, воздержавшись дать прямую санкцию на эту затею из боязни быть скомпрометированным, в то же время уверил Белла в отсутствии препятствий к путешествию и тем самым поощрил его. !95В депеше к Нессельроде от 8 (20) июня 1837 г. Поццо-ди-Борго не исключал в будущем английских происков в Черкесии, равно как и содействия им со стороны правительства в лице Пальмерстона.196 В виновности госсекретаря не сомневались и другие иностранные послы в Англии.197 К мысли о том, что идею провокации со шхуной торговый дом Белла согласовал с Пальмерстоном склонялся и Меттерних в конфиденциальном общении с Горчаковым.198 Согласно фактам, обнародованным в английском парламенте в ходе дебатов о «Виксене», нити от этого предприятия вели в Фо- рин оффис.199 И, наконец, сам Белл отправлялся на Кавказ в убеждении, что он выполняет указание Пальмерстона,200 и поэтому он, по меньшей мере, гарантирован от невозмещенного ущерба. Купец шел на риск совершенно спокойно, поскольку он смотрел на предприятие как на официальную, а не свою личную авантюру. Если бы Пальмерстон не одобрял провокацию, логично было бы с его стороны без промедления дезавуировать руководителя британского посольства в Турции. Однако он сделал это только по отношению к Уркарту и лишь тогда, когда, по прошествии довольно значительного промежутка времени, у него появились сомнения в возможности выиграть у России «тяжбу» о Черкесии. Вильям IV также покровительствовал планам торгового и политического освоения Черкесии вообще20^ экспедиции «Виксе- на» в частности.202 Правда, этот факт скрывался от общественного мнения более тщательно, чем другие обстоятельства провокации.203 Обосновывая версию об отсутствии у Лондонского кабинета замыслов в отношении Кавказа, некоторые западные историки пытаются представить Уркарта нехарактерной фигурой британской дипломатии. Его часто упрекают в непонимании задач и принципов политики своего государства на Ближнем Востоке, в профессиональной некомпетентности, в превышении власти, выражавшемся в стремлении решать вопросы, выходившие за рамки полномочий секретаря посольства, в неуживчивом нраве, в склонности к интриге. Он, как правило, изображается эксцентричной, самолюбивой, неуравновешенной натурой, лишенной чувства реализма и способной лишь на фантастические прожекты и бредовые идеи. Иногда даже предполагают патологические отклонения в его психике. 204Исторические свидетельства не подтверждают «диагноза» западных ученых, убедительно доказывая, что Уркарт —«здоровое» и типичное явление английской внешнеполитической практики. Известная экстравагантность в быту (он предпочитал турецкое платье и антураж) и чрезмерная инициативность на службе, подчас нарушавшая законы субординации и, возможно, вызывавшая раздражение у Понсонби, вовсе не мешали ему трезво оценивать ближневосточную обстановку и усердно проводить в жизнь кавказские планы Форин оффис. По утверждению американского исследователя В. Пьюриера, мало кто в Англии, помимо Уркарта, умел так верно распознавать суть международных проблем и так чутко улавливать их значение для британских интересов. Взгляды Уркарта прояснили государственным деятелям Англии вопросы, связанные с русско-английским соперничеством на Ближнем Востоке. Поэтому не случайно его ощутимое влияние на официальные круги и общественное мнение страны.205 Между Уркартом, Понсонби и Пальмерстоном имелись определенные расхождения во взглядах на кавказскую проблему, но они не носили принципиального характера, касаясь лишь способов достижения цели, а не самого ее существа. Их объединяло стремление отторгнуть Кавказ от России и превратить в коммерческо-сырьевой придаток Англии. Но если Пальмерстон, вынужденный считаться с реальным соотношением сил на Ближнем Востоке и, прежде всего, с волей России, предпочитал тонкие и ухищренные приемы, то Уркарт и Понсонби, облеченные меньшей ответственностью и призванные выполнять сравнительно ограниченные задачи, склонялись к более грубым и прямолинейным, не очень заботясь о возможных осложнениях.206 Оба пытались убедить Лондонский кабинет в преимуществах их кавказской доктрины. 207 При этом Уркарт во все вносил свойственный его экзальтированному характеру оттенок. 208 Когда его русофобские выходки становились слишком уж вызывающими, Пальмерстон и Понсонби делали вид, будто не одобряют действий своего подчиненного. Бутенев, считая их порицания притворными, а расхождения с Уркартом скорее видимыми, чем существующими на самом деле, утверждал, что секретарь посольства следовал побуждениям сверху и всеми происками черкесов руководят из Лондона.209 В письмах Поццо-ди-Борго Уркарт фигурирует либо как «протеже Пальмерстона», либо как «любимый агент» его и короля.210 Госсекретарь давал высокую оценку уму и способностям Уркарта даже после разрыва между ними. 11 На какой бы ступени британской государственно-дипломатической иерархии ни зародилась идея экспедиции «Виксена», в ее осуществлении принимали участие и Уркарт, и Понсонби, и их лондонский шеф, который, хотя и отвергал некоторые сумасбродные планы своих подчиненных, тем не менее иногда сам соперничал с ними в «экстравагантности».212 В 1836 г. Пальмерстоном, по образному выражению его современника, овладело назойливое желание «прощупать пульс России в Черном море».213 Понимая рискованность предприятия и не исключая скандала, который поставит на карту престиж Англии и неизбежно повлечет выступление парламентской оппозиции, министр желал с самого начала застраховать свою репутацию. Он поощрял затею усердно, но осторожно, стараясь держать в тайне свою причастность к ней и не оставлять прямых свидетельств.?и К примеру, Пальмерстон инструктировал Лэма по делу «Виксена» только в секретных корреспонденциях, не подлежавших огласке даже по требованию парламента.215 Когда провокация окончилась неудачей, Пальмерстон, надеясь выгородить себя, взвалил всю вину на подчиненных. «Тройственный союз» развалился, не выдержав испытания. Каждый спасался в одиночку, за счет другого. В доказательство осуждения действий Уркарта Пальмерстон устранил его с должности, превратив его, как точно заметил современник, из своего орудия в жертву. 216Что- бы сильнее убедить в своей непогрешимости общественное мнение, министр был не прочь то же самое проделать с Понсонби, но, как отмечалось, вмешательство могущественных лиц лишило его этой возможности. Сам посол, следуя удобному примеру шефа, также представлял Уркарта единолично ответственным за инцидент. По его лживому заверению, о планах «мистера Уркарта» ничего не знали ни правительство, ни сам король. «Пророк востока», не расположенный превращаться в жертву спасительных уловок Пальмерстона и Понсонби, предал полной, гласности через послушную ему британскую прессу факты, связанные с организацией операции, и вскрыл подлинную роль в ней своих бывших партнеров.218 Госсекретарь выступил в «Таймс» с опровержением обвинений Уркарта, которое, по мнению его коллег, местами было крайне неубедительно и способствовало лишь усилению подозрений. Доброжелатели Пальмерстона видели грубую ошибку в том, что он «снизошел с пьедестала», ввязавшись в «газетную войну» с Уркартом и тем самым поддержав общественный ажиотаж вокруг «Виксена».219 С июня 1837 г. скандал по этому делу переместился из дипломатической сферы во внутриполитическую, где он продолжал бушевать до середины 1838 г. и едва не стоил либеральному кабинету власти.220 С конца мая по конец сентября 1837 г. приняла острый характер начавшаяся еще весной 1836 г. переписка между владельцами шхуны «Виксен» (связанными с торговым домом «Полден и Мортон») братьями Джеймсом и Джорджем Беллами, с одной стороны, и Форин оффис, с другой.221 Британское правительство в лице Пальмерстона укорялось в том, что оно вначале поощрило экспедицию, а затем отдало организаторов ее на произвол России, отказавшись защищать своих подданных и, следовательно, поступившись честью и экономическими интересами страны. Радикалов и консервативную оппозицию также привели в крайнее раздражение согласие Форин оффис на конфискацию «Виксена» и умеренный тон в отношении русских претензий на Черкесию. 222 Пальмерстону ставили в вину возмутительное обращение с патриотом Уркартом, требовали от него исчерпывающих объяснений. Сам Уркарт обрушил на госсекретаря поток разоблачительных памфлетов, инкриминируя ему даже государственную измену. 223 Активно включилась в анти- пал ьмерстоновскую кампанию «Таймс». 224 По инициативе Уркарта в Бирмингеме был создан общественный Комитет иностранных дел, призванный контролировать внешнюю политику Англии.225 Уркартисты, позабыв разногласия с другой оппозиционной к правительству группой Р. Кобдена и Д. Брайта, объединились с ней против Пальмерстона. 226 Такой ценой госсекретарь выпутывался из неловкой ситуации, им же самим созданой. ™ В 1848 г. ему вновь пришлось отвечать в парламенте на обвинения по делу «Виксена». 228 До конца жизни Пальмерстона оно так и осталось одной из козырных карт в руках его врагов. По мнению одного английского автора, этот инцидент вызвал такие последствия, о которых «британский народ имел слишком много причин сожалеть». 229 О «Виксене» еще долго будут вспоминать по разным поводам дипломаты и политики России и Англии, а для историков и публицистов он станет предметом изучения. «Виксен» «открыл» Кавказ европейскому, особенно английскому обществу. Резко поднялся спрос на информацию об этом регионе, которая становится более регулярной. «Виксен»— не просто контрабандная экспедиция, а реальное воплощение и красноречивый символ британской политики на Кавказе, заметный этап в процессе нарастания русско-английских противоречий на Ближнем Востоке во второй трети XIX в. Это была попытка создать обстановку для коллективного выступления западных держав против России. Газета «Allgemeine Zeitung» справедливо заметила, что инцидент с «Виксеном», выходя за рамки русско-английских отношений и касаясь «интересов и блага» Европы, свидетельствовал о политических недугах, скрыто развивавшихся «под видимостью здоровья».231 История «Виксена», предворявшая целую серию больших и малых кризисов на Востоке, ^32— своеобразный «снимок» состояния международных отношений 30-х гг. XIX в., в котором хорошо различимы их тенденции. В связанных с инцидентом событиях обозначился зловещий призрак Крымской войны. Пока еще не созрели предпосылки для нее: сохраняло остроту англо-французское соперничество в Северной Африке и Испании, не до конца перестала считаться с буквой и духом Священного союза Австрия, не обрела конкретные формы идея Николая I о разделе османского «наследства», престолом Франции владел достаточно осторожный Луи-Филипп, а не склонный к авантюрам Наполеон III и т. д. Весьма прочной защитой от вторжения британского флота в Черное море оказался Ункяр-Искелесийский договор. На практике была испытана оборонительная функция этого соглашения, доказана своевременность его заключения. 233 «Смотр» антирусских сил Европы не принес Англии желаемых результатов. Однако уже проступили контуры будущей коалиции против России. Со временем они становились отчетливее. Если, субъективно, вовлеченные в спор о «Виксене» страны (Россия, Англия, Австрия, Турция) желали избежать вооруженного конфликта, хотя далеко не любой ценой, то, объективно, их поведение (особенно Лондона) едва не привело к возникновению неуправляемой международной ситуации, резко умножавшей вероятность «случайной» войны. Конечно, она не была фатальной неизбежностью, но и гарантия мира представлялась сомнительной. Произойди тогда столкновение, оно во многом напоминало бы своим характером Крымскую войну. Широко бытующее мнение о Пальмерстоне как о стороннике мирной развязки инцидента с «Виксеном» требует существенной оговорки: он пошел на мир лишь потому, что боялся воевать с Россией «один на один» при неблагоприятной для Англии внешнеполитической конъюнктуре. Военная тревога 1837 г. со всей очевидностью показала не только наличие главного компонента — непримиримых русско- английских антагонизмов — той взрывоопасной «смеси», из которой вспыхнет восточный кризис 50-х гг. XIX в., но и готовность Лондона выступить инициатором «крестового похода» Европы против России.
<< | >>
Источник: В. В. ДЕГОЕВ. КАВКАЗСКИЙ ВОПРОС В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ 30—60-х гг. XIX в.. 1992

Еще по теме Глава 2 Военная тревога 1837 года: англо-русский инцидент со шхуной «Виксен»:

  1. Глава 2 Военная тревога 1837 года: англо-русский инцидент со шхуной «Виксен»
  2. Примечания