<<
>>

Истоки «левой» общественно-политической мысли Латинской Америки в период Войны за независимость (1810-1826 гг.)

Конец XVIII - нач. XIX века в истории испаноязычных стран Латинской Америки характеризуется нарастанием общественного недовольства политикой, проводившейся метрополией. Основной социальной группой, выражавшей свое недовольство, были креолы - потомки европейских переселенцев, составлявшие «среднее звено во всех управленческих структурах и церковной иерархии»[13].

Многие представители этой этнической группы обладали крупной земельной собственностью и производством (хотя существовали и креолы, находившиеся на низших ступенях общественной лестницы, и добывавшие средства к существованию грубым физическим трудом), острее всего почувствовали на себе ограничения, налагаемые метрополией: запрет торговли с какими-либо другими государствами, кроме Испании, использование для перевозки товаров только испанских судов, высокие таможенные пошлины, дискриминация по расовому признаку, фактический запрет креолам занимать высокие посты в административных и военных структурах, в крупной внешней и внутренней торговле и т.д. Слабое обеспечение Испанией своих колоний промышленными товарами привело к расцвету английской, французской и голландской контрабанды.

В административном плане колонии были сходны с метрополией. Колонии, находившиеся в Северной и Центральной Америке, образовывали вице­королевство Новая Испания, центром которого был город Мехико. На юге находилось вице-королевство Перу (Лима), включавшее весь южноамериканский континент и южную часть Центральной Америки. В вице-королевства входили генерал-капитанства, находившиеся в непосредственном подчинении Мадрида, и лишенные влияния вице-короля: Гватемала, Санто-Доминго, Новая Гранада. Ключевые территории входили в юрисдикцию аудиенсий - административно­судебных коллегий, выступавших в роли консультативных органов. Таким образом, структура власти в колониях состояла из вице-короля или генерал- капитана как представителя высшей власти, губернаторов отдельных провинций (на которые делились вице-королевства и генерал-капитанства), чиновников на местах, заседавших в муниципальных органах - кабильдо и аюнтамьенто.

Власть над колониями принадлежала королю, непосредственным же управлением заморскими территориями ведал «Верховный Совет по делам Индий»,

- 13

располагавшийся в столице метрополии .

Реформы, проведенные Бурбонами на протяжении XVIII в., заключавшиеся в создании новых административных единиц в Новой Гранаде в 1739 г. (вице­королевство Новая Гранада) и Буэнос-Айресе в 1776 г. (вице-королевство Рио-де- ла-Платы), наделении статусом генерал-капитанства Кубы (1764 г.), Венесуэлы (1777 г.), Чили (1778 г.), создании института интендантов - назначавшихся короной местных властителей - привело к противоречивому результату: с одной стороны, метрополия упрочила свою власть над заокеанскими колониями, усилив [14] контроль, но, с другой стороны, спровоцировала недовольство местной креольской элиты, утратившей дореформенную свободу действий и места в административной и судебной системах[15]. В 1764 г. метрополия пошла на некоторые послабления: открылось несколько новых торговых портов как в Испании, так и в Америке, снизились таможенные сборы, но, в целом, это не сильно облегчило жизнь колоний, так как наиболее суровые ограничения продолжали действовать. Такое положение вещей не устраивало самую активную часть креолов, в подавляющем большинстве бывших незаурядными, высокообразованными людьми, получившими образование в университетах Европы. Труды французских просветителей (в первую очередь Вольтера и Руссо) и отцов американской независимости пользовались большой популярностью среди креольских интеллектуалов, видевших в событиях Американской и Французской революций ответы на собственные вопросы о будущем Латинской Америки. Кроме внутриколониальных факторов, на радикализацию креолов повлияли также война за независимость в Северной Америке и образование США, победа Великой Французской революции, образование первого независимого государства Латинской Америки - Республики Г аити - в результате революции рабов, а также кризис в метрополии в период наполеоновских войн.

Первоначально, креолы с энтузиазмом восприняли Французскую революцию, ее идеи и сам принцип борьбы против тирании. Однако, в дальнейшем, лидеры борьбы за независимость испанских колоний отошли от следования примеру Французской революции и, тем более, перенесения ее опыта на почву Южной Америки: «они видели в ней монстра крайней демократии и анархии, которая, если применять к Америке, могла бы уничтожить социальный порядок, который они знали»[16].

Влияние Французской революции 1789 г. и Войны за независимость США на события в Латинской Америке, по утверждению отечественных историков (к примеру, Е.А. Ларина), далеко не одинаково: ссылаясь на опыт Франсиско де

Миранды и Симона Боливара, отвергавших «якобинский характер преобразований»[17] [18] и отсутствие у широких слоев населения колоний четких политических целей, к которым мог бы быть применен лозунг «свобода, равенство, братство», они делают вывод о крайне малом влиянии идей освободительной борьбы во Франции на социально-политические процессы в Латинской Америке. С другой стороны, влияние Войны за независимость Соединенных Штатов оценивается как несомненное: «в этой войне Освободитель увидел полную историческую аналогию тем задачам, которые должны были

17

решить латиноамериканские патриоты» .

Думается, что такая трактовка ситуации является несколько сдержанной: авторы рассматривают только опыт Венесуэлы и Колумбии, где основную роль в борьбе сыграли Миранда и Боливар, и распространяют его на все оставшиеся колонии. Тогда как можно утверждать, что Французская революция оказала большое влияние на освободительную борьбу на о. Сан-Доминго (Гаити), где в 1791 г. началось восстание рабов под руководством талантливого раба-самоучки Туссена Лувертюра. Расценив события 1789 г. в метрополии как призыв к действию, после 13 лет упорной борьбы бывшие рабы объявили о независимости своего острова от Франции под оригинальным названием - Г аити. Примечательно, что события на острове стали единственным проявлением поистине народной борьбы, движущей силой которой стала не малая часть общества, а массы гаитян: рабы-африканцы и коренное население, тогда как в остальных частях Латинской Америки низшие слои общества были склонны поддерживать политику метрополии. Советский исследователь М.С. Альперович также стоит на схожей позиции, признавая влияние Французской революции на освободительную борьбу в Латинской Америке, однако отмечает, что «французская революция лишь стимулировала процессы, происходившие в

Испанской Америке, где уже давно зрели не только материальные, но и идеологические предпосылки освободительного движения» .

Американские латиноамериканисты Гарри Ванден и Гэри Превост утверждают, что креолы, в поисках примера, который помог бы им в свержении власти испанской монархии, обратили свои взоры на революционную Францию. При этом, как подчеркивают исследователи, «большинство креолов не были якобинцами»[19] [20] [21] [22] и желали только того, чтобы забрать власть в свои руки, и даже не помышляли о революции в интересах простого населения колоний. По мнению же немецкого историка Манфреда Коссока, латиноамериканские борцы за независимость подобны якобинцам в отношении значимости борьбы за углубление и радикализацию социальных преобразований в интересах народа и для народа . Несколько иное отношение к роли Североамериканской и Французской революций на освободительное движение в Латинской Америке у советских латиноамериканистов. Война за независимость относится ими к двум типам революций - национально-освободительным и буржуазным - что основывается на следующих аргументах: «в ходе ее [войны за независимость] решались задачи ликвидации колониального испанского гнета, создания молодых независимых государств», «выдвигались задачи разрушения системы колониальных структур, основанной на кастовом и иерархическом разделении общества, на колониально-крепостнической эксплуатации масс» . Особое место в революции отводится идеологическому противостоянию угнетенных масс и привилегированных слоев общества, которые видели различные цели и задачи борьбы: первые «стремились углубить социальные задачи революции, добиться проведения глубоких реформ», тогда как креолы «стремились в основном ограничить задачи революции политическим самоопределением колоний, не допустить ее перерастания в движение угнетенных масс, воспрепятствовать

сколь-нибудь радикальной ломке традиционных социально-экономических

22

структур» .

Схожесть борьбы за независимость в Латинской Америке с Североамериканской революцией заключается в том, что в обоих случаях из процесса были практически полностью исключены низшие слои общества - рабы. Советский историк М.С. Альперович отмечает ненародный характер большинства антииспанских выступлений, объясняя это нежеланием по большей части богатых заговорщиков опираться на низшие слои общества . И там, и там буржуа не хотели терять свою собственность, частью которой являлись также и люди. Противоположного взгляда придерживается Джон Линч, историк из Лондонского Университета, бывший директор Института латиноамериканских исследований. По его мнению, прямого влияния одной революции на другую не произошло. Близкое расположение регионов, воззвания и работы отцов североамериканской революции вызывали вдохновение у латиноамериканцев. Но само политическое устройство США, «особенно федерализм, вызвали смешанную реакцию со стороны новых республик и стали анафемой для Боливара»[23] [24] [25].

Отталкиваясь от позиций выше упомянутых исследователей, можно заключить, что организованная борьба за независимость Испанской Америки была инициирована и возглавлена креольской элитой с целью изменения собственного положения в системе управления, при этом низшие слои населения - коренное население и рабы - принимали участие в войне лишь как солдаты либо не рассматривались вообще, так как являлись имуществом зажиточных креолов. Освободители Латинской Америки рассматривали Французскую и Американскую революцию как источники вдохновения, но переносить их опыт на реалии Южной Америки считали неуместным.

Вместе с тем, нельзя недооценивать влияние на лидеров борьбы за независимость колоний французского просветителя Жан-Жака Руссо. Многие

образованные креолы знакомились с трудами философа во время поездок по Европе, тогда как остальные могли свободно читать переводные работы Руссо, написанные им до 1764 г. Отношение метрополии к его работам стало более строгим после 1793 г., когда началась война между Испанией, Великобританией и Францией. Пиком анти-руссоизма стал запрет «Общественного договора» на испанском языке мексиканской инквизицией в 1803 г. Однако, благодаря контрабанде, сочинения Руссо достигали своих читателей на севере Южной Америки и в Мексике и после запрета[26] [27].

Один из первых борцов за независимость Венесуэлы Франсиско Миранда также испытал на себе влияние Руссо, познакомившись с его работами во время службы в испанской армии и, позднее, во время своего визита в Лондон, где он пытался найти союзников для борьбы за независимость своей родины. Однако, среди лидеров движения за независимость колоний, Руссо оказал большее влияние на Симона Боливара через посредничество его воспитателя, Симона Родригеса.

Симон Боливар, пожалуй, является одним из самых именитых борцов за независимость Латинской Америки, выдающимся военным и политиком. Семья Боливара вела свою родословную от конкистадоров и была одним из богатейших креольских семейств Нового Света: им принадлежало четыре асьенды, два дома в Каракасе, один в Ла Гуайре, плантации кофе и какао, а также множество рабов; личное состояние Симона Боливара оценивалось в 200 000 песо[28] [29]. Такое высокое положение в обществе позволило Боливару получить хорошее образование: в детские годы его педагогами были уже упомянутый Симон Родригес, а также Андрес Бельо и священник-капуцин отец Андухар. В возрасте четырнадцати лет Боливар получил военное образование, пройдя обучение в элитном корпусе милиции под названием «Белые добровольцы долины Арагуа» . Через год

Боливар едет в Испанию для продолжения обучения, где, под руководством маркиза Устариза он изучал «философию, историю, математику и языки» . Второй раз будущий освободитель вернулся в Европу в 1803 г. До 1806 г. Симон Боливар посетил Испанию, Францию, Италию. Этот период его жизни отмечен становлением Боливара как политического мыслителя, это период формирования политических взглядов будущего революционера. Подтверждением тому служат оценка Боливаром Наполеона Бонапарта, на коронации которого 2 декабря 1804 г. он присутствовал: «он более не был символом свободы и славы, объектом его политического восхищения», которое он чувствовал двумя годами ранее, когда Наполеон подписал мир в Амьене, но стал тираном и лицемером, врагом свободы» . 15 августа 1805 г. Боливар произнес свою знаменитую клятву. Свидетелями этого события стали Симон Родригес, присоединившийся к нему в Париже, и друг Боливара Фернандо дель Торо: «Я клянусь перед вами, я клянусь перед Богом моих отцов, я клянусь перед моими отцами, я клянусь своей честью, я клянусь перед своей страной, что я не дам отдыха своему телу и душе до тех

31

пор, пока я не сломаю цепи, которыми испанская власть опутывает нас» .

Общественно-политические взгляды Симона Боливара известны нам в большинстве своем из его писем и воззваний, сделанных в период с 1812 по 1830 гг., а также воспоминаний современников.

Боливар категорически отвергал федеративную форму государственного устройства, аргументируя это тем, что «эта форма правления, предоставляя человеку возможность управлять самим собой, подрывает основы общественного договора и ввергает нацию в анархию» . К тому же, в условиях войны, федеративная форма выступила бы как ослабляющий фактор, поскольку она слишком сложна, а у венесуэльцев к тому моменту еще не было достаточного политического опыта, уровень политической культуры был крайне низок, - за годы испанского владычества американцы привыкли подчиняться и выполнять [30] [31] [32] [33] приказы метрополии, самоуправление отсутствовало: «наши сограждане еще не способны самостоятельно и широко пользоваться своими правами, потому что у них нет политических добродетелей, свойственных подлинному республиканцу, добродетелей, которые невозможно приобрести под властью абсолютистских правительств, отрицающих права и обязанности гражданина» . К тому же, освобожденные народы, только вышедшие из подчиненного состояния, еще не имели того уровня политической культуры и политического сознания, чтобы дробить властные полномочия, децентрализовывать государство: «[федеральная система] требует таких политических способностей и навыков, каких у нас еще нет»[34] [35] [36]. Приемлемой для Боливара была централизованная власть, находящаяся в руках узкого круга людей. Однако Освободитель выступал категорически против единоличной власти: «следует бежать из страны, где вся власть сосредоточена в руках одного: это страна рабов» . Вместе с этим, разные периоды жизни он по- разному подходил к вопросу о территориальном устройстве Великой Колумбии: он колебался между разделением ее на 2 - 3 отдельные республики, поддерживая при этом внешнюю форму централизованного союза и предоставлением Эквадору, Венесуэле и Новой Гранаде собственных централизованных правительств при сохранении конфедерации в целях общего интереса[37] [38].

Республиканская форма правления признается Боливаром наиболее подходящей для постколониальных государств Латинской Америки. Основанное на принципах суверенитета, разделения властей, аболиционизма и упразднения сословных привилегий, торжества справедливости, свободы и равенства («исключительным и основным принципом нашей системы должно быть равенство» ), новое государство, находящееся в четких, законом установленных границах, будет находиться в стабильном, устойчивом состоянии, направляя все

свои силы на «сохранение, процветание и славу республики» . Однако, в условиях резкого перехода от зависимого состояния к свободному велика возможность нарастания двоякой угрозы: с одной стороны, существует опасность скатывания к хаосу и анархии, с другой стороны, весьма вероятен сценарий, при котором вся власть в стране может попасть в руки одного человека, что приведет к появлению либо монархического правления, либо - что еще хуже - деспотии. Боливар приходит к выводу что, «американские государства нуждаются в заботах патерналистских правительств, которые залечили бы язвы и раны деспотизма и

- 39

войны» .

Таким образом, идеальной для Боливара формой правления является нечто среднее между республикой и монархией - патерналистская республика, в которой, при сохранении гражданских прав и свобод, присутствует твердая рука правительства, направляющего государство к созданию чисто гражданской формы правления - либеральной республики, основанной на переосмысленных принципах Великой Французской революции - свободе, равенстве и справедливости. По его собственным словам, «наиболее совершенной системой правления является та, что обеспечивает наивысшее благосостояние, надежнейшую социальную безопасность и наибольшую политическую стабильность»[39] [40] [41]. Однако к концу жизни взгляды Боливара стали более консервативными: так, декрет от 27 августа 1828 г. давал Освободителю право издавать указы с силой закона по любому государственному вопросу, отзывать законы, назначать и отзывать государственных чиновников, назначать Г осударственный Совет, состоявший из министров и представителей провинций.

Одной из главенствующих идей в системе Боливара являлось создание единой нации на основе объединения всех государств Южной Америки. Согласно Боливару, основой для объединения являются «одно происхождение, один язык, одни и те же традиции и религия»[42] [43], что позволило бы объединить под управлением единого правительства весь континент. По Боливару, принадлежать к определенной национальности — значит быть «детьми одной и той же Родины, членами одного общества, гражданами одной Республики» .

Если говорить в целом о латиноамериканском национализме как о явлении, то подоплеку для его появления можно найти в географическом распределении и изоляции главных очагов испанских поселений, склонности испанцев к локализму и, на закате колониальной империи, принятии политико-философской мысли Просвещения и идей Американской и Французской революций. В отличие от Европы, где идея национального государства имеет давнюю последовательную историю развития, для Латинской Америки национализм был искусственным явлением. В странах же Нового Света идею особой латиноамериканской нации разделяло лишь меньшинство креолов; индейцы, негры и представители смешанных рас таковой самоидентификации были чужды[44]. Однако,

«разнообразные климатические условия, различная обстановка, противоположные интересы, несхожие характеры народов разделяют территории Америки»[45], к чему можно добавить разнообразие политических режимов. Боливар подчеркивал высокую степень важности создания союза для скорейшего возрождения Нового Света после обретения независимости: «я не скрою от вас, что на решающее сражение с испанцами и создание свободного правления нас, конечно, может подвигнуть союз», «союз нам весьма необходим для завершения нашего возрождения»[46]. Но, в силу разобщенности, вызванной расхождениями в политических взглядах на государственное устройство в разных государствах континента, одни из которых относятся к консервативному лагерю, а другие - к числу реформаторов, прийти к компромиссу не удалось: консерваторы характеризуются Боливаром как закостенелые в своей привычке повиноваться любой власти, но многочисленные, тогда как реформаторы малочисленны, «но более деятельны и образованны»[47] [48] [49].

На международной арене главной идеей Боливара было создание объединения всех независимых государств Южной Америки в единую интеграционную группировку. Целью данного образования являлась защита независимости, обеспечение системы гарантий для всех государств региона. Высказанная еще в «Письме с Ямайки», идея союза латиноамериканских национальных государств была продиктована необходимостью обезопасить молодую южноамериканскую независимость от возможной угрозы со стороны монархического «Священного союза», учрежденного в 1815 г. после разгрома Наполеона Бонапарта. Именно сообщество наций, объединенных общим языком, историей и культурой должно было эффективно противостоять «Священному союзу» и его союзникам . Предполагалось создание наднационального органа, представляющего высшую власть, «которая бы направляла политику наших правительств, своим влиянием поддерживала единообразие их принципов и, более того, именем своим могла бы усмирять наши волнения и бури» . Ассамблея полномочных представителей от каждой из независимых республик и будет таким наднациональным органом. Данный международный институт будет иметь в своей основе устав - «единый закон», который будет определять как осуществление власти внутри образования, так и порядок внешних отношений. Государства, составляющие международную организацию, имеют одинаковый статус: «никто не окажется слабее другого, никто не будет более сильным, нежели другой»[50]. Организация защищает своих членов как от внешних, так и от внутренних врагов в случае возникновения в одном из них угрозы переворота, восстания или другой угрожающей независимости и стабильности государства ситуации.

Интеграционный проект Боливара был не единственным. В первой четверти XIX века с проектом объединения Центральной Америки выступил Хосе Сесилио де Валье, адвокат. В одном из своих эссе под названием “Sonaba el Abad de

S.Pedro, yo tambien se sonar” в издававшейся им газете «Друг Родины» де Валье писал, что независимость, столь желанная для латиноамериканцев, обратиться в ничто, если суверенные государства останутся изолированными друг от друга. Он призывал к созыву конгресса, который решил бы судьбу возможного интеграционного объединения от Мексики до Чили (Огненной Земли). Местом проведения конгресса должна была стать Коста-Рика или Никарагуа. Представители государств должны были представлять друг другу сведения о политической, экономической и военной мощи своих стран в целях упрощения координации общих усилий как единого организма. Итогом должна была стать Американская федерация, которая представляла бы собой договор о коллективной безопасности: государства гарантировали друг другу поддержку в случае нападения на одного из членов договора извне либо внутреннего конфликта. В экономической сфере все государства федерации заключают между собой взаимовыгодные договоры дабы в равной мере обогащаться.[51] Данное объединение позволило бы малым государствам получить могущество, сопоставимое с влиянием крупных государств.

Боливар был знаком с интеграционными идеями де Валье, что нашло отражение в письме Монтегудо к нему: «я заинтересован в перепечатывании в [неразборчиво] вашего эссе о великой Американской Федерации и Освободитель [Боливар] согласен». На практике данную идею полностью реализовать не удалось, но «Великая Колумбия Боливара была шагом в этом направлении, как и молчаливое согласие Валье с союзом Центральной Америки и Мексики»[52].

Исследователь интеграции в Латинской Америке Джозеф Кунц относил идею Симона Боливара о панамериканском единстве к примеру одной из первых в истории систем коллективной безопасности[53] и даже называл ее

предшественницей Лиги Наций и ООН. Кунц делает свои выводы на основании того, что принцип федерализма присущ идее Боливара о единой Америке, которая должна была представить собой конфедерацию независимых государств. В какой- то степени ему удалось реализовать этот замысел после создания Великой Колумбии. Но центробежные тенденции разрушили это образование. Не суждено было сбыться и другому замыслу Освободителя - “Confederation Andina”, которая, кроме государств Великой Колумбии, должна была включать в себя Перу и Боливию.

После смерти Боливара были реализованы такие проекты как “Confederation Peru-Bolivariana”, просуществовавшая всего четыре года, и Федеральная Республика Центральной Америки, объединявшая государства данного субрегиона с 1824 по 1838 год.

Более практическим проектом Боливара стал созыв Панамского конгресса, который должен был действовать на постоянной основе, включать в себя государства, борющиеся против Испании за свою независимость и противостоять внутренним угрозам анархии и диктатуры. По своей сути это должна была быть система коллективной безопасности в форме международной организации. Заключив договоры с Перу, Чили, Мексикой и Центральной Америкой, правитель Колумбии хотел реализовать на практике идею испаноамериканской конфедерации, члены которой приходили бы друг другу на помощь в случае угрозы извне существованию какого-либо из них, а также, благодаря наднациональной Ассамблее, могли разрешать споры и конфликты без вмешательства во внутренние дела государств-членов, интерпретировать совместные договоры, эффективно взаимодействовать в случае возникновения внешней угрозы.

Однако, несмотря на все ожидания, Панамский конгресс, имевший место летом 1826 г., не привел к положительному итогу: ни один из трех ключевых договоров так и не был ратифицирован. Во многом это произошло в силу собственных амбиций и конфликта интересов государств, присутствовавших на Конгрессе - обретя долгожданную независимость, они не хотели её терять. Нужда в объединении перед лицом общего противника исчезла, каждая из стран теперь боролась со своими внутренними проблемами, попутно вступая в территориальные конфликты с соседями (что являлось следствием колониального прошлого, когда отсутствовали четкие границы между вице-королевствами): «Перу думала в терминах Амфиктионского совета, Колумбия преимущественно в терминах военного альянса. Мексика успешно стояла в оппозиции, по причинам суверенитета, - по ее мнению, Конгресс нарушал его своей властью разрешать конфликты как арбитражный суд с запретительной силой и без апелляций... Центральная Америка требовала оговорки о границах, что привнесло

53

националистические желания» .

Кроме Симона Боливара среди идеологов латиноамериканской независимости могут быть названы Бернардо О’Хиггинс, Хосе Антонио Паэс, Франсиско де Паула Сантандер, Хосе де Сан-Мартин.

Хосе де Сан-Мартин подчинялся принципам, характерным для всех революционеров Испанской Америки: индивидуальная свобода, социальный контроль и моральная ответственность.[54] [55] Он «ратовал за введение монархической формы правления в некоторых молодых латиноамериканских государствах, но только как временной, промежуточной власти на первом, наиболее сложном этапе становления независимого государства»[56]. Однако в письмах генералу Томасу Гидо, Сан-Мартин называл себя республиканцем: «по своему миропониманию, по своим принципам я являюсь приверженцем республиканского правительства и никто, ничто не является большим республиканцем, чем я», «я готов тысячу раз пожертвовать своим существованием, чтобы защитить республику».[57] [58] [59] Однако, в 1817 г. он высказывал свои монархические воззрения во время поездки в Буэнос- Айрес, неофициальному британскому консулу Роберту Степлсу, прося помощи или хотя бы нейтралитета в войне с Испанией, предлагая «особые отношения с освобожденными странами и высказал предпочтение монархии республике, хотя исключая любую ветвь Бурбонов». Ранее, в 1816 г., опять же в Аргентине, он поддержал высказанную Мануэлем Бельграно идею короновать одного из потомков Великого Инки. В беседах с друзьями он утверждал, что «революция и война повлекли за собой страстное желание мира, стабильности и устойчивого правительства, а демократические идеи потеряли свою привлекательность среди 90% властной элиты в Чили и Аргентине. Монархия, однако, также не была привлекательна, в первую очередь для различных невероятных персон, европейских принцев, назначенных Освободителем» .

По мнению Линча, Боливар и Сан-Мартин в своих политических воззрениях начинали с республиканизма, но, каждый в силу собственных обстоятельств, изменил первоначальным взглядам. Если Боливар в конце жизни был обеспокоен тем, как искоренить хаос в стране посредством сильного правительства, возлагая надежды на конституцию и своего будущего приемника, то Сан-Мартин отрегулировал систему своих политических взглядов так, чтобы сохранять баланс между «склонностью к абсолютной власти и либеральному правлению»[60]. Как объяснял сам Сан-Мартин, его идеалом было республиканское правление, но опыт Испанской Америки показал, что это невозможно, так как республиканизм способствовал анархии, которая, в свою очередь, привела к деспотизму тирана; более того, республиканизм вдохновил сепаратистские местнические силы, которые могли затруднить ведение войны и повредить послевоенному согласию. Итогом идеологических исканий Сан-Мартина стало соединение конституционной монархии и либерального администрирования, продиктованное стремлением «избежать социальных потрясений и скатывания к анархии»[61]. Первая помогла бы приструнить социальные низы и не допустить разжигания классовых и расовых конфликтов. При этом Сан-Мартин выступал за либерализм в социальной сфере, признавал прогресс, просвещение, аболиционизм.

Другой борец за свободу и независимость, Бернардо О’Хиггинс, придерживался республиканских взглядов на политическое устройство, что проявилось в принятой 23 октября 1818 г. временной конституции Чили: конституцией гарантировались гражданские и политические права, запрет рабства, свобода и неприкосновенность личности и собственности, свобода прессы. Для него республика была не просто формой государственного устройства, но имела глубокое символическое значение как диаметрально противоположная по своему духу монархическому правлению. Республиканская форма легитимации власти сместила акценты с личной преданности, привязки государства к фигуре монарха, религиозного почитания власти на опору на принцип народного суверенитета и территории. При этом О’Хиггинс отличался антиаристократическим эгалитаризмом и желанием проводить реформы, но при сохранении почти абсолютной личной власти. Данный феномен получил у чилийских историков название «министерский абсолютизм».[62] В конституции такой перекос также получил отражение: верховный правитель наделялся бессрочными неограниченными полномочиями; в качестве противовеса его власти учреждалась палата депутатов, однако, подконтрольная правителю - только он мог назначать ее членов.

Хосе Антонио Паэс был одним из союзников Боливара в Венесуэле, представлявшим жителей равнин - льянерос. Скотоводы и наездники, льянерос представляли собой грозную силу на равнинных участках местности. Под командованием Боливара сражался отряд численностью в тысячу всадников в обмен на обещание отдать земли сторонников Испании и поделить их между льянерос, что впоследствии и было сделано согласно декретам о «конфискации имущества испанской короны и роялистов и наделении землей солдат Освободительной армии» 1817 г[63]. Однако большая часть земель и латифундии попала в руки Паэса и ряда других вождей. Амбициозный и властный каудильо, Паэс не был склонен к субординации и, подобно остальным льянерос, был привязан к своей территории, неохотно воюя на вражеской. Однако заслугой Паэса является изменение характера борьбы за независимость: начатая креолами из средних и высших слоев общества, освободительная война приобрела более широкий характер, захватив выходцев из самых низших слоев общества, последовавших за авторитетом каудильо из равнин, самого бывшего выходцем из простого народа, что делало его ближе к массам, чем к креольским вождям.

Стремление к максимально возможной власти Паэс показал в период становления независимых государств. Так, в 1825 г. каудильо убеждал Симона Боливара, бывшего в тот период президентом Великой Колумбии, стать монархом[64]. В апреле 1826 г. Паэс был отправлен в отставку с поста командующего армией Венесуэлы вице-президентом Сантандером из-за неоднократных нарушений закона и множественных злоупотреблений властью. Сразу после отставки он поднял восстание под знаменем независимости Венесуэлы. Муниципалитет Валенсии, а затем и столичные власти выступили в защиту Паэса, аргументируя свою позицию народной любовью к каудильо и его хорошими качествами в роли руководителя. В итоге, 7 ноября была созвана народная ассамблея Каракаса, провозгласившая независимость Венесуэлы как федеративного государства, однако без прекращения участия в Конвенте Колумбии. Несмотря на трудности в сельском хозяйстве, торговле, отсутствии единой нации, Паэс был любимцем народа.

В 1827 г., под давлением Боливара, Венесуэла вошла в состав Великой Колумбии, при условии «полной амнистии всем мятежникам, сохранении за ними занимаемых постов и принадлежащей им собственности, проведения конституционной реформы». Но усилия Освободителя по консолидации патриотических сил Латинской Америки были тщетны: спустя два года после первого восстания, последовало новое, в ноябре 1829 г. Его главными требованиями были независимость страны и отделение от Великой Колумбии в силу отличий в обычаях, климате, характере производства и «потому что на больших пространствах законы теряют свою силу и действенность».[65] 22 сентября 1830 г. была принята новая конституция республики, главой и Верховным главнокомандующим был избран Паэс.

Франсиско де Паула Сантандер первоначально был назначен командующим партизанскими отрядами (1818 г.), затем получил в управление Новую Гранаду. В 1821 г. стал вице-президентом созданной Великой Колумбии в ходе ожесточенного противостояния с Антонио Нариньо, борцом за освобождение Кундинамарки, по итогам которого Сантандер одержал победу с минимальным перевесом голосов, что «свидетельствовало об относительном равновесии между олигархическим и радикальным крылом конгресса».[66] Кандидатура Сантандера не удовлетворяла радикалов Каракаса, так как тот происходил из аристократических кругов Новой Гранады. К тому же, в силу постоянного пребывания Боливара в военных походах в различных частях севера континента, оставил отправление должности президента республики на плечи Сантандера.

Боливар так высказывался о роли Сантандера в политической жизни страны: «генерал Сантандер акклиматизировал в нашей стране редкостное дерево свободы, которое до настоящего времени остается единственным на холодном Севере».[67] Точкой напряжения в отношениях двух политиков стал 1827 г. Сантандер отверг проект конституции, предложенный Боливаром для Колумбии по причине того, что в ней под личиной демократии была завуалирована монархия, отвергался принцип сменяемости власти. Сантандер видел в режиме Боливара консервативные и милитаристские тенденции, которые могли угрожать тем либеральным изменениям, что были достигнуты благодаря освободительной войне, что подвигло его к осознанию необходимости федерализма и общей либерализации режима, которая подразумевала четырехлетний президентский срок без права переизбрания, большую автономию отдельных территорий через создание провинциальных ассамблей. По этой причине общество разделилось на сторонников Боливара (самоназвание «боливарианцы», оппозиционное «прислужники») и Сантандера («конституционалисты», либералы, оппозиционное «честолюбивые демагоги», «якобинцы», «адвокаты»). Поддержку Боливару оказывали в основном военные (венесуэльские, новогранадские, британские), представители видных семейств Новой Гранады. Сантандера также поддержали многие военные провинций Сокорро и Каука, где верховодили известные и влиятельные либеральные каудильо Обандо Х.М. и Лопес Х.И. Со временем к Сантандеру примкнула провинциальная элита и земельная олигархия, обеспокоенные стремлением Боливара к созданию «единой централизованной республики с сильной исполнительной властью и ограниченными полномочиями законодателей»[68].

Идеи Симона Боливара, как в части внутренней политики, равно как и во внешней, характеризовались акцентом на отстаивание самобытности и уникальности Латинской Америки, защите суверенитета молодых американских государств. Стремясь обезопасить регион от влияния извне, Боливар выдвигал идею объединения государств региона в единый наднациональный организм, что помогло бы защитить независимость отдельных государств континента. Несмотря на наличие сходных культурных, социальных и исторических факторов, государства Латинской Америки были разделены различными политическими режимами, существованием двух лагерей - консервативного и либерального, географическими и климатическими факторами, различиями во взглядах на политическое и социальное развитие и политических интересах. В какой-то степени идеи Боливара были реализованы при создании Великой Колумбии, которая, однако, пала под влиянием выше описанных центробежных факторов. Касательно остальных борцов за независимость, в целом можно сказать, что Сан- Мартин, Паэс, О’Хиггинс, Сантандер, в большей степени были солдатами, чем мыслителями, и ограничивались лишь общими представлениями о возможных судьбах молодых независимых государств Южной Америки.

1.1.

<< | >>
Источник: НЕВЕРОВ КИРИЛЛ АЛЕКСЕЕВИЧ. «ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ» В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ НА КОНТИНЕНТЕ. Диссертация, СПбГУ.. 2015

Еще по теме Истоки «левой» общественно-политической мысли Латинской Америки в период Войны за независимость (1810-1826 гг.):

  1. НЕВЕРОВ КИРИЛЛ АЛЕКСЕЕВИЧ. «ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ» В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ НА КОНТИНЕНТЕ. Диссертация, СПбГУ., 2015
  2. Статья 5. Политические партии, другие общественные объединения, действуя в рамках Конституции и законов Республики Беларусь, содействуют выявлению и выражению политической воли граждан, участвуют в выборах.
  3. Гигаури Давид Ираклиевич. ПОЛИТИЧЕСКИЙ МИФ И РИТУАЛ В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОЙ СИМВОЛИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук, 2016
  4. Кириллова Елена Анатольевна. Городское хозяйство в период становления нэпа 1921-1925 гг. (по материалам Петрограда - Ленинграда). Диссертация. sssk, 2015
  5. ЛАГУТИНА Мария Львовна. ГЛОБАЛЬНЫЙ РЕГИОН КАК ЭЛЕМЕНТ МИРОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ XXI ВЕКА (НА ПРИМЕРЕ ЕВРАЗИЙСКОГО СОЮЗА). ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора политических наук, 2016
  6. ПЕТРОВ Павел Владимирович. КРАСНОЗНАМЕННЫЙ БАЛТИЙСКИЙ ФЛОТ НАКАНУНЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ: 1935 - ВЕСНА 1941 гг. Диссертация, СПбГУ., 2014
  7. Статья 69. Право выдвижения кандидатов в депутаты принадлежит общественным объединениям,
  8. Статья 110. Судьи при осуществлении правосудия независимы и подчиняются только закону.
  9. Статья 60. Каждому гарантируется защита его прав и свобод компетентным, независимым и беспристрастным судом в определенные законом сроки.
  10. Статья 93. Срок полномочий Парламента - четыре года. Полномочия Парламента могут быть продлены на основании закона только в случае войны.
  11. Статья 42. Лицам, работающим по найму, гарантируется справедливая доля вознаграждения в экономических результатах труда в соответствии с его количеством, качеством и общественным значением, но
  12. Статья 127. Генеральный прокурор и нижестоящие прокуроры независимы в осуществлении своих полномочий и руководствуются законодательством.