<<
>>

СОГЛАСИЕ В УСЛОВИЯХ НЕСОГЛАСИЯ

Между тем в процессе утверждения нормативной международной системы возник ряд проблем, относительно понимания, трактовки, разрешения которых среди членов мирового сообщества нет единства.
В итоге сама эта система, призванная на нормативной своей базе сплотить мировое сообщество и консолидировать международные отношения, становится объектом жестких противоречий, ставящих под вопрос эффективность ее функционирования. Первая среди подобных проблем затрагивает вопрос отделения от государства какой-то его части, сецессии. Уже было отмечено, наиболее типичными войнами на рубеже XX и XXI вв. являются войны не между государствами, а внутри их. Так, Лондонский институт стратегических исследований отмечает, что в настоящее время в мире полыхают 22 локальных конфликта, но только пять из них можно отнести к разряду международных. Красной нитью, проходящей через подавляющее большинство этих внутренних противостояний, является идея отделения, реализации права на самоопределение того или иного национального меньшинства (которое на данной территории может быть и большинством). Наиболее ярким примером борьбы за отделение являются конфликты, полыхающие на территории бывшего Советского Союза: Нагорный Карабах, Абхазия, Приднестровье, Осетия. Самые последние случаи в мире - Косово, Восточный Тимор и Чечня - сопровождались значительными человеческими жертвами, прежде всего, среди мирного населения (как правило, в конфликтах подобного рода на одного убитого с оружием в руках приходится десяток погибших мирных жителей) и сотнями тысяч беженцев, создававших угрозу безопасности соседних государств. Конфликты подобного рода не исключены в Африке, на стыке Ирака и Турции (где курды борются за свою независимость) и даже во Франции и Испании (Корсика, Страна басков). Никакое мирорегулирование ныне невозможно без решения этой проблемы, а для начала - без разработки нормативных подходов к ее решению.
Стремление к национальной независимости можно считать преобладающей исторической тенденцией (и даже отдельные успехи интеграционных процессов, глобализации не в состоянии переломить efe). Это стремление подтверждается и простым эмпирическим анализом. В самом деле, во второй половине XVIII в. в мире насчитывалось 35 империй, королевств, государств. Число независимых государств удвоилось к 1930 г. и еще раз почти удвоилось в 60-х годах прошлого столетия на волне процесса деколонизации. Сегодня в качестве суверенных признано 196 государств, но, по мнению бывшего Генерального секретаря ООН д-ра Бутрос Бутрос Гали, в первой половине нового века число их может увеличиться до 400. Наличие этой тенденции обусловлено тем, что практически все (хотя и в разной степени) современные страны являются сплавом различных национальностей. Англо-саксы вышли из Шлезвига в Северной Германии, но потом были покорены и смешались с норманами, представлявшими собой французов, ассимилированных скандинавскими викингами. “Во всей нынешней Европе, - указывает Хью Бич, директор лондонского Совета по контролю за вооружениями, - единственными странами, не имеющими языковых меньшинств, сегодня являются Португалия и Словения”36. Проблема национальной самоидентификации вошла в систему международных отношений в ходе Версальской конференции в связи с развалом Австро-Венгерской, Оттоманской и частично Российской империй и попытками великих держав-победительниц внести в этот развал какой-то, еслии не правовой, то концептуальный порядок. Самоопределение наций как элемент международной нормы (или права) формально был введен позже и относился в основном к процессу деколонизации: в 1960 г. Генеральная ассамблея ООН одобрила Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам. Тем не менее Хельсинкский акт 1975 г., наряду с подтверждением прав национальных меньшинств на самоопределение, в качестве одной из основополагающих норм во взаимоотношениях государств ввел “нерушимость существующих границ” (правда, лишь в Европе), которая позже стала интерпретироваться как нерушимость территориальной целостности государства.
На этом основании Азербайджан, например, до сих пор не признает независимости Нагорного Карабаха, интерпретируя провозглашение его самостоятельности просто как агрессию Армении против соседнего государства. Однако, как выявила последующая практика, подход к этой проблеме даже “просвещенных” европейских государств обычно отличался двойственностью и ориентацией прежде всего на собственные национальные интересы. Запад признал независимость Эритреи, отделившейся от “марксистской” Эфиопии, несмотря на то что это решение привело к трагедии обоих народов. Германия, исходя из своих интересов, легитимизировала развал Югославии, поспешив признать независимость Словении и Хорватии. Поставленная перед свершившимся фактом арбитражная комиссия Европейского союза вынуждена была признать административные границы пяти бывших югославских республик в качестве международно-признанных границ пяти самостоятельных государств. Последствия этого шага ощущаются на территории бывшей Югославии до сих пор. Соединенные Штаты одобрили (встретили с восторгом) разрушение территориальной целостности социалистического Советского Союза, так же как и социалистической Югославии. Правда С. Тэлботт, заместитель Государственного секретаря США и один из главных архитекторов американской внешнеполитической концепции президента У. Клинтона, вынужден был позже подчеркнуть, что Запад должен “противодействовать идее о том, что статус государства, статус нации, статус гражданства должен определяться этническими или религиозными соображениями”37. Существует прецедент международного судебного решения по вопросу об отделении, попытавшегося установить какие-то критерии национально-государственного самоопределения. Разбирая одно из дел, связанных с этой проблематикой, Постоянный Суд международной справедливости вынес вердикт, что самоопределение (отделение от государства) может возобладать над национальным суверенитетом, а разрыв с государством может быть оправданным только в условиях “переходного периода”, когда центральное правительство не в состоянии осуществлять руководство страной, и обычная конституционная процедура не может быть здесь применена38.
Это предполагает, по мнению все того же X. Бича, что те силы (группы, национальные меньшинства), которые стремятся к отделению, чтобы получить международную поддержку своим устремлениям, должны доказать (юридически), что государство, к которому они принадлежат, не в состоянии решить эту проблему; что прежде чем взяться за оружие, были предприняты попытки разрешить эту проблему мирным способом, путем переговоров. Но даже в этом случае лишь жесткие репрессии со стороны центральной власти могут оправдывать обращение сецес- сионистов к силе39. Очевидно, что в данном случае речь идет о нормативных критериях, которые оправдывали бы отделение, позволяли бы международному сообществу поддержать требования относительно отделения и даже вмешаться для прекращения насилия. Следует, однако, признать, что критерии эти не очень четки и определенны. Ясно лишь одно, что подобные проблемы будут продолжать возникать, и установление определенных международных норм поведения всех трех сторон (тех, кто отделяется, центрального правительства, внешних сил) представляется крайне необходимым. Отсутствие таких общепризнанных правил создает напряженность не только в отношениях сторон, вовлеченных во внутренний конфликт, но и между самими внешними миротворцами (посредниками), которые в этом вопросе могут придерживаться разных мнений (не говоря уже о том, что у них могут быть несовпадающие интересы в урегулировании конфликта). Косовская эпопея выявила это со всей очевидностью. Во всяком случае на первом этапе наиболее ощутимым ее результатом (другие, в том числе и самоурегулирование менее очевидны) было драматическое ухудшение отношений-между США (НАТО) и Россией. И видимо, обе стороны вынуждены были задуматься - не слишком ли высокой оказалась цена этого урегулирования для перспектив двустороннего взаимодействия, ситуации в Европе, нормативной системы международных отношений в целом. В этих условиях сегодня говорить об абсолютном праве народов на самоопределение можно лишь со значительными оговорками.
Базовая система международного права не лишена некоторых внутренних противоречий, а также не наделена осмысленными механизмами реализации. Использовать международное право во внутреннем конфликте оказывается практически невозможным. Попытки же опереться на него в большинстве случаев ведут лишь к осложнению ситуации. Хуже всего то, что международное право в этой области само становится источником обострения конфликта, создавая возможность двойных стандартов: опираясь на него, каждая сторона может утверждать, что права именно она. Сегодня право национального меньшинства на самоопределение может быть реализовано лишь тогда, когда оно единодушно поддерживается обеими конфликтующими сторонами и имеет одобрение извне (где в наше время можно отыскать такое единодушие?). Иллюстрация - положение албанцев в Косово и трагическая судьба сербов там же. Между тем многие эксперты готовы согласиться с тем, что ключевой элемент всеобщего признания права на самоопределение мог бы состоять в том, что провозглашающая и отстаивающая этот лозунг нация должна доказать, что она может обеспечить соблюдение прав человека, национальных меньшинств благополучие тех и других самостоятельно (во всяком случае, албанцы, например, не в состоянии обеспечить прав сербов на территории Косово). Возможно, консенсус на этой основе мог бы помочь избежать затяжных конфликтов типа косовского. Но здесь (и параллельно ей) существует проблема другой нации - от которой отделяется та или иная народность, та или иная территория. Обычно она придерживается совершенно иной логики, которая абсолютно не стыкуется с упомянутой выше согласитель ной схемой. Это наглядно проявилось в ходе попыток политического урегулирования в Чечне. И здесь сталкиваются между собой два положения одного и того же международного уложения - территориальная целостность и право наций на самоопределение. Другой проблемой, вызывающей не только неоднозначную реакцию, но и ожесточенные споры членов мирового сообщества, касается вопроса о праве на вмешательства извне в дела государства в случае несоблюдении им свобод, прав человека, национальных меньшинств.
Обычно эти нарушения происходят в условиях, когда государство либо не в состоянии обеспечить эти права, либо само их нарушает, несмотря на принятые им на себя политические обязательства в соответствии с действующими международными соглашениями, участниками которых оно является. При этом ряд государств официально придерживается линии, что любое вмешательство в их внутренние дела вообще не может иметь места, оно противозаконно по сути. Об этом, по их мнению, совершенно недвусмысленно говорится в Заключительном акте ОБСЕ 1975 г. Кстати говоря, внесено это положение в документ было по инициативе занадных держав, недовольных вмешательством Советского Союза во внутренние дела восточноевропейских стран (ГДР - 1953 г., Венгрия - 1956 г., Польша - 1956 г., Чехословакия - 1968 г.)40. Устав ООН в своей ст. 2.7 прямо гласит, что “настоящий Устав ни в коей мере не дает Организации Объединенных Наций права на вмешательство в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию государства и не требует от членов Организации Объединенных Наций представлять такие дела на разрешение в порядке настоящего Устава”41. Однако в последнее время нарушение основополагающих принципов, в частности, свобод, прав человека, прав национальных меньшинств, все чаще рассматривается значительной частью мирового сообщества, в особенности странами либеральной демократии, как проблема, выходящая за рамки внутренней юрисдикции. Она трактуется как международная проблема, способная в определенных обстоятельствах создавать угрозу миру и безопасности, порождать ситуацию нарушения мира, что само по себе - в соответствии с Уставом ООН - является доводом в пользу внешнего вмешательства. Таким образом, человек и его права имеют приоритет перед суверенитетом государства. И это уже не мнение отдельных политиков или отдельных демократических стран. Положение об этом было зафиксировано уже в Итоговом документе Венской встречи ОБСЕ (январь, 1986 г.) в разделе, посвященном человеческому измерению. Оно было закреплено в Парижской хартии ОБСЕ (ноябрь, 1990 г.). Наиболее же полно, прямо и конкретно, без каких-либо оговорок, создающих возможность различной интерпретации, данное положение было сформулировано в документе Московского совещания конференции ОБСЕ по человеческому измерению (сентябрь-октябрь, 1991 г.). В нем, в частности, говорится: “Государства-участники подчеркивают, что вопросы, касающиеся прав человека, основных свобод, демократии и верховенства закона носят международный характер, поскольку соблюдение этих прав и свобод составляет одну из основ международного порядка. Они категорически и окончательно заявляют, что обязательства, принятые ими в области человеческого измерения СБСЕ, являются вопросами, представляющими непосредственный и законный интерес для всех государств-участников, и не относятся к числу исключительно внутренних дел соответствующего государства”42. В Хартии европейской безопасности, принятой в 1999 г. Стамбульским форумом ОБСЕ на высшем уровне, это провозглашается совершенно недвусмысленно: “После подписания Парижской хартии стало более очевидным, что угрозы нашей безопасности могут быть следствием конфликтов как между государствами, так и внутри государств... В это десятилетие стало очевидным, что все эти конфликты могут представлять угрозу для безопасности всех государств - участников ОБСЕ”43. Хартия особо подчеркивает далее, что “все политические обязательства, принятые государствами в рамках СБСЕ, не являются исключительно внутренним делом какого-то одного государства”4* (курсив мой. - Авт.). При этом сторонники подобного подхода обычно ссылаются на то, что упоминаемая выше ст. 2.7 Устава ООН внутренне противоречива. В самом деле, обычно мало обращают внимание на заключительный пассаж этой статьи, который провозглашает: “однако этот принцип (невмешательства во внутренние дела. - Авт.) не затрагивает применения принудительных мер на основании Главы VII”45. А эта глава относится не только к внешним актам агрессии, но и к угрозам миру, нарушениям мира, т.е. к любым угрозам (могущим возникать и внутри того или иного государства), создаваемым международному миру, просматривая все эти аспекты (в том числе и внутренние) с точки зрения международной безопасности. Более того, завершающая статья этой главы, утверждает, что “настоящий Устав ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону”46. А это положение в принципе может распространяться на различные виды угроз безопасности, создаваемые этническими конфликтами в сопредельных государствах: политической нестабильностью, поддержкой государством международного терроризма, неконтролируемым потоком беженцев, пересекающих границы, сепаратизмом отдельных территорий, преследованием отступающего противника на территории другого государства и т.д. Имея это ввиду, Стамбульская Хартия европейской безопасности подтверждает, что “уважение прав человека и верховенства закона занимает центральное место в принятой ОБСЕ концепции безопасности”. Среди основных угроз национальной и региональной безопасности хартия перечисляет такие,44 как нарушения прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии и убеждений, и проявления нетерпимости, агрессивного национализма, расизма, шовинизма, ксенофобии и антисемитизма”47. Другие международные (нормативные) организации, ООН в том числе, развертывают эти идеи, формируя новую (или расширяя прежнюю) нормативную базу. Так, резолюция Совета Безопасности ООН (UNSCR) № 688 от 5 апреля 1991 г. квалифицирует (внутренние по своему характеру) репрессии Ирака против курдов и шиитов как угрозу международному миру и безопасности48. Именно на основе этой резолюции Франция, а за ней США, Великобритания и ряд других государств предприняли против Ирака акции с использованием наземных и военно-воздушных сил, вынудившие его прекратить преследование своих национальных и религиозных меньшинств. Никто (кроме Ирака, разумеется) не квалифицировал эти акции как вмешательство во внутренние дела этой арабской страны. Можно предположить, что ссылка на угрозу международному миру являлась в данном случае лишь предлогом, дабы сохранить формальную верность Уставу ООН. 3 декабря 1992 г. Совет Безопасности ООН своим решением (UNSCR 794) постановил вмешаться во внутренние дела Сомали “по чисто гуманитарным соображениям”. Основанием для принятия решения об использовании военной силы было даже не призыв правительства (которого в стране в тот момент просто не было) или какой-то политической группировки, а страдания людей и угроза массового исхода беженцев в соседние государства. Решение было принято в соответствии с гл. VII Устава ООН и предполагало использовать “все необходимые меры” для восстановления в стране мира и безопасности, облегчения страдания людей49. Эта резолюция прокладывала путь, создавала прецедент для утверждения права гуманитарных интервенций. В самом деле, решения о первоначальном размещении вооруженных сил в Боснии мотивировалось не необходимостью миротворчества (перед ними не ставилась такая задача), а потребностью обеспечить безопасность гуманитарных конвоев, доставляющих продовольствие и медикаменты, защитить гражданское население в создаваемых зонах безопасности. Впоследствии этот мандат был существенно расширен (со ссылкой на гл. VII Устава ООН), предполагая использование военно-воздушных сил для предупреждения (путем устрашения) возможных военных нападений на зоны безопасности. Воздушная компания НАТО в Боснии, имевшая место в августе 1995 г., велась в соответствии с резолюциями Совета Безопасности ООН (UNSCR 836 и 844 от июня 1993 года)50. “В течение последнего десятилетия, - констатирует X. Бич, - шло утверждение новых норм международного поведения. В соответствии с ними, в условиях, когда государство причиняет страдания своему народу, граничащие с преступлениями против человечности, мировое сообщество имеет право (некоторые говорят - обязано) вмешаться и предотвратить подобное развитие событий”51. В противном случае, по мнению ученого, мировое сообщество может вновь столкнуться с тем, с чем оно столкнулось в Руанде, когда помощь извне запоздала, и триста тысяч мирных жителей стали результатом кровавой резни. Почти то же самое утверждает известный английский юрист, автор многотомного исследования по международному праву JI. Оппенгейм. Он в частности пишет: «Существует общее согласие, что в силу суверенной власти государство может строить свою политику в отношении национальных меньшинств по собственному усмотрению. В то же время наличествует немало суждений и прецедентов, в основе которых лежит убеждение, что у этого “усмотрения” есть определенные пределы. Когда государство предстает виновным в жестокостях и гонениях по отношению к национальным меньшинством, нарушая их основополагающие права и бросая вызов мировому сообществу, вмешательство извне в интересах человечности становится неизбежным»52. Английская юридическая система, основывающаяся на прецедентном праве, традиционно поднимает многие проблемы легитимности гораздо раньше, чем ее партнеры в других странах. Поэтому к суждению ее представителей следует отнестись с должным вниманием. В судебном заседании Палаты лордов (по делу Пиночета) в марте 1999 г. лорд Милле, говоря о своем отношении к проблеме внешнего вмешательства, заявил: “Доктрина государственного иммунитета является детищем классической правовой теории. Между тем современное международное право считает, что классическая теория ныне неприменима более в своем неизменном виде. Во всяком случае совершенно очевидно, что поведение государства по отношению к своим собственным гражданам внутри своих границ является объектом законного интереса со стороны мирового сообщества”53. Конечно существуют и ^другие мнения по этому поводу. Обычно они присущи политическому мышлению тех государств и обществ, которые отличаются пониженным уровнем транспарентности, которых пугает конкуренция других, более открытых для критики обществ и идеологий. Обычно это страны и общества, находящиеся на стадии авторитарного правления или вступающие в период трансформации к чему-то новому. Оппоненты упрекают их в том, что их политическое сознание остановилось на уровне XIX в., тогда как наиболее развитые страны вступили в век XXI, и этот разрыв мешает им понять друг друга. Впрочем, этому “классическому правовому сознанию” привержены и некоторые страны зрелой демократии. Достаточно вспомнить возмущение значительной части австрийского общества бойкотом, объявленным ЕС этой стране в связи с вхождением в правительство (в результате демократических выборов) ультраправой националистической партии. Наконец, с точки зрения функционирования нормативной международной системы, важно иметь четкое представление о том, кто в отмеченных выше обстоятельствах (сецессия, грубейшее нарушение норм и свобод внутри страны), могущих создать угрозу миру и международной безопасности, должен принимать решение о вмешательстве извне, тем более об использовании силы (в том числе военной) для выправления ненормального (опасного) положения, для принуждения к миру, если конфликт перешел в стадию вооруженного противоборства. Стоит отметить, что дискуссия по этому вопросу была интенсифицирована событиями вокруг Югославии (Косово) и Чечни, и в этих дебатах отчетливо обозначились две не только противоположные, но и практически несовместимые точки зрения, что, естественно, не может не вносить замешательство в ряды сторонников системы международных отношений, мирового регулирования, основанных на нормативной идее. Апологеты классической теории международного права, апеллируя прежде всего к Уставу ООН, не без основания полагают, что лишь ее Совет Безопасности как высший (и единственный) международный орган, отвечающий за сохранение мира и обеспечение международной безопасности, имеет полномочия принимать решения подобного рода. В то же время некоторые государства допускают, что наряду с ООН, подобной же компетенцией, только в региональном масштабе (в пределах зоны своей ответственности), могла бы обладать ОБСЕ. Другие политики не соглашаются с подобной интерпретацией, закономерно ставя вопрос: если это позволено ОБСЕ, то почему не позволено НАТО? Во всяком случае, все последние прецеденты использования силы: во время операции “Буря в пустыне”, военно-воздушной компании против Сербии в 1995 г., американской операции в Сомали, военной акции в Восточном Тиморе, антитеррористической операции в Афганистане - все они опирались на соответствующие решения СБ ООН в соответствии с гл. VII Устава ООН. “Организация объединенных наций является основным и высшим источником легитимности, когда предпринимаются акции в поддержку международного мира и безопасности. Она же утверждается в подобном качестве в случаях, когда речь идет о внутренних коллизиях, угрожающих международному миру и безопасности”54, - признает X. Бич. Россия и Китай недвусмысленно осудили в марте 1999 г. страны НАТО за военную акцию (воздушную войну) против Югославии не только потому, что они с большими симпатиями относились к С. Милошевичу, чем к У. Клинтону. Их позиция мотивировалась тем, что акция Североатлантического союза не была санкционирована СБ ООН, она не была поддержана Белградом (хотя этот аргумент и крайне наивен), она стала результатом решения самого этого союза и касалась территории, не входящей в зону его ответственности. Более того, по мнению лидеров двух держав, действия НАТО не вписывались в существующую нормативную систему меж дународных отношений. Акцию Запада осудили многие бедные страны “третьего мира”, но главным образом по причине того, что она была предпринята богатым Севером. В то же время официальные попытки России заблокировать военную операцию НАТО против Югославии, используя Совет Безопасности ООН, оказались неудачными. В самом деле, 26 марта, на второй день после начала натовских бомбардировок Югославии, Россия внесла в СБ проект резолюции, призывающий немедленно остановить военную акцию Североатлантического союза. Однако призыв Москвы был отвергнут двенадцатью голосами против трех. Это было не только неудачное голосование по проекту российской резолюции, но, по мнению западных представитлей в СБ, в известной мере это было одобрение натовской акции де-факто. Причем представитель Словении в Совете сделал многозначительное заявление относительно того, что, по его мнению, “Совет Безопасности несет главную, но не исключительную ответственность за международный мир и безопасность”55. Это был прямой вызов позиции России и КНР и прямая поддержка западных демократий, выступающих в защиту нового подхода к нейтрализации новых же вызовов. Таким образом, дебаты в международной среде о легитимности внешнего миротворчества, гуманитарной интервенции поднимают три главных вопроса: - Может ли быть оправдана и в каких случаях внешняя гуманитарная интервенция (особенно с использованием военной силы)? - Кто, когда и как имеет право осуществить внешнюю миротворческую миссию, гуманитарную интервенцию? - Самый трудный вопрос: что должно следовать за подобной интервенцией? Кто должен восстанавливать порядок (и какой) в конфликтогенной зоне? Критики гуманитарной интервенции обычно выдвигают два тезиса: а) нарушение принципа суверенитета; б) потенциальная угроза всеобщему миру в результате интернационализации конфликта. Оба не выдерживают критики. К сказанному выше можно добавить следующее. Суверенитет не распространяется на возможность проведения пыток, геноцида, этнических чисток и невыполнения резолюций СБ ООН. Что касается второго момента, то после окончания “холодной войны” риск того, что гуманитарная интервенция приведет к расширению (интернационализации) конфликта, резко снизился. Вмешательство НАТО (к которому в конечном счете присоединилась и Россия) в Косово не привело к эскалации конфликта, хотя очевидно, что осуществлено оно было не лучшим образом. К сожалению ни Россия, ни КНР, ни Запад в данном случае не проявили способности находить общее решение в условиях несогласия, что делало бы нормативное мирорегулирование легитимным не только де-факто, но и де-юре. В самом деле, окончание “холодной войны” высвободило потенциал СБ как авторитетного судьи, решающего, когда миротворческая операция, гуманитарное вторжение является оправданным и когда нет. Впрочем здесь трудно ввести критерии, годные на все случаи жизни. Внешняя интервенция в Косово не представляла риска более широкого конфликта, но военное вторжение извне (по гуманитарным соображениям) в Чечню или в Тибет могло бы представлять такую угрозу. События в Косово и Восточном Тиморе дают основания предположить, что гуманитарная интервенция становится важной характерной чертой нормативных международных отношений. Право на интервенцию, однако, не означает, что правительства будут пользоваться им без реальной необходимости или в своих эгоистических национальных интересах. По-прежнему предпочтительным является получение мандата СБ ООН. В то же время случай с Косово выявляет, что в экстремальных ситуациях подобные действия возможны без специального мандата СБ ООН, хотя и не все с этим, видимо, согласятся. Косово создало в этом плане важный прецедент (между прочим, Россия проводила ряд миротворческих операций с использованием вооруженных сил, но фактически гуманитарного характера в Приднестровье, в Таджикистане, в Южной Осетии без санкции СБ ООН). Вместе с тем позиция западных демократий и реакция правительств ряда других стран предполагает, что такая военная интервенция без мандата ООН (или ОБСЕ) может быть законной только в случаях: экстремальной ситуации, угрожающей массовыми потерями человеческих жизней; наличия экстремальной ситуации, требующей вмешательства, получает авторитетное подтверждение; когда действия СБ ООН блокируются вето или угрозой применения вето, что обрекает мировое сообщество на бездействие. На чем должно заканчиваться гуманитарное вмешательство, и какова дальнейшая судьба территории, испытавшей его на себе? Должны ли военные уйти по его завершении, или они должны попытаться наладить (по крайней мере, помочь наладить) нормальную жизнь на этой территории? По идее, выполнив свою задачу, предотвратив кровопролитие, военные должны уйти. Но практика показывает, что как только они уходят - насилие возвращается на круги своя. Так было в Боснии, в Косово и в Чечне. Поэтому военные остаются - и не на месяцы, а на годы. И это при том, что они не в состоянии создавать здесь власть, политические структуры, систему жизнеобеспечения. В результате, по мнению российского исследователя, профессора Александра Никитина наблюдается “нередкий разрыв между военной и политической стороной миротворческих операций, делегирование военным не свойственных им политикодипломатических функций. Установки военной стадии операции обычно выполняются быстрее и успешнее, чем задачи политического примирения и постконфликтного восстановления мира. В результате пребывание вооруженных миротворческих сил в зоне конфликта затягивается для обеспечения стабилизации обстановки”56. Пост- конфликтным строительством на практике занимаются либо сами противоборствующие стороны, если они способны добиться согласия, либо ООН, либо региональные организации вроде ОБСЕ. Однако бюрократию обеих организаций всю жизнь учили только “наблюдать” и “контролировать”, поэтому создание политических структур, налаживание жизнеобеспечения продвигается у них (как выявляет пример все той же Боснии или Косово) с большим трудом. И нормативная сторона этой части международной деятельности практически не разработана. Но еще более скудна нормативная база борьбы с международным терроризмом. Не существует даже общепринятого определения этого явления. Руководство Интерпола использует следующие “временные” критерии для отнесения терроризма к разряду международных: цели террористов затрагивают несколько стран; преступление начинается в одной стране, а заканчивается в другой; средства, которые использует преступная группа, приходят из другой страны; жертвами преступления являются граждане различных стран или участники мероприятий, проводимых международными организациями; террористический акт направлен против лиц, пользующихся международной защитой. Между тем появляются все новые разновидности международного терроризма, такие, как наркотерроризм, биологический, химический, ядерный, кибертерроризм. Сегодняшний международный терроризм имеет сложную развитую сетевую структуру, он опирается на последние достижения современных технологий и привлекает к своим операциям профессионалов высшей категории. Сложность борьбы с ним обусловлена помимо всего прочего и тем, что он действует вне нормативного поля, его не сдерживают общепринятые правила поведения во внешней среде. Поэтому вполне резонно возникает вопрос - а можно ли разработать нормы, которые бы сдерживали ненормативное поведение? Практика борьбы с преступностью внутри страны показывает, что это вполне возможно. Из-за отсутствия центрального органа управления сделать это во внешней сфере труднее, но возможно. Во всяком случае Интерпол доказал, что он может бороться с международной преступностью, а международный терроризм - это всего лишь один из ее видов, хотя и самый опасный. Борьба с ним не должна ограничиваться только возмездием, ибо ведется она не столько с террористами, сколько с самим явлением. А для этого нужны, во- первых, международное сотрудничество; во-вторых, международная нормативная база. Нужны общие правила поведения десятков государств в отношении преступного сообщества, правила, которые помимо солидарности давали бы ответ на мучающие всех вопросы - можно ли вести переговоры с международными террористами? Как вести себя в случае захвата заложников? можно ли рисковать ими? В чем можно уступить и в чем уступать нельзя? Следует ли придер живаться общепринятых норм в борьбе с ненормативным явлением или это не обязательно? и т.д. Очевидно, что использование военной силы на международной арене в интересах ли миротворчества или борьбы с терроризмом, чтобы не вызывать споров или - что еще хуже - конфликтов между самими внешними посредниками, должно основываться на общепринятых принципах, согласованных нормах поведения. Потребность в этом сама становится нормой международной жизни. И вновь возникает старая, как мир, проблема о войнах справедливых и несправедливых. В условиях биполярного противостояния ее пытались разрешить на классовых началах, и потому она оказывалась неразрешимой (как и сами эти классовые противоречия). И это несмотря на то что в декабре 1974 г. 29-я сессия Генеральной ассамблеи ООН утвердила классическое (официальное) определение агрессии, которое звучит следующим образом: “Агрессия - это применение государством вооруженной силы против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства или какое-либо другое действие, несовместимое с Уставом ООН”57. Однако дефиниция эта слишком расплывчата, как всегда, она была итогом компромисса, и потому агрессор, обычно, находил возможность “доказать”, что он таковым не является (так было с Соединенными Штатами во Вьетнаме и Советским Союзом в Афганистане), не говоря уже о том, что данное определение совершенно не охватывает понятие террористической агрессии. Тем не менее колоссальный международный опыт позволяет сформулировать некоторые требования к использованию военной силы на международной арене, достаточно рациональные (на базе естественного нрава), чтобы быть признанными миром справедливыми. Они могли бы включать в себя следующие параметры, которые были сформулированы еще в 1993 г. в послании американских епископов “Посеявшие мир пожнут справедливость”58. 1. Справедливая причина (благое дело): военная сила может быть использована только для того, чтобы исправить серьезное зло, могущее иметь значительные негативные общественные последствия, например, такие, как агрессия против какого-то государства или массовое нарушение основных прав всего населения страны, общества, популяции. 2. Правомерность решения: лишь легитимная структура, должным образом сформированная, имеет право решать вопрос об использовании несущей смерть силы или вести войну. 3. Обоснованность намерения: сила может быть использована исключительно в интересах достижения истинной справедливости и только в этих и никаких других целях. 4. Возможность успеха: оружие не должно использоваться в бесперспективных ситуациях или в обстановке, когда для достижения цели требуется несоразмерное применение мощи. 5. Последнее прибежище: военная сила может быть использована только после того как все иные (мирные) альтернативные средства были задействованы и не принесли ожидаемых результатов. 6. Соразмерность: преимущества, обусловленные использованием военной силы, должны ощутимо перевешивать возможные разрушительные последствия ее применения. 7. Неприкосновенность мирных жителей: гражданское население не может быть объектом боевых операций; более того, военный персонал должен постоянно заботиться о том, чтобы косвенный вред, причиненный населению использованием военной силы, был бы Сведен к минимуму. Наверное, эти принципы разумны и обоснованны. Но они представляются таковыми только для той Стороны, которая намерена или готова использовать силу в благородных (справедливых), как ей кажется, целях. Но они, вероятно, не кажутся таковыми тем, против кого эта сила должна быть направлена. Тем не менее консолидация нормативной системы международных отношений, отражая общее понимание, что человечество подошло к этапу, когда сила в качестве инструмента внешней политики неизбежно должна быть заменена нормой, способствовала бы продвижению мира к большей стабильности, к более научно обоснованному расходованию планетарных ресурсов, к большим возможностям для человека познавать и использовать самого себя. По-видимому Вестфальская система, определяющая взаимоотношения между государствами на протяжении трех с половиной столетий и основанная на приоритете национального государства, национальных интересов, сегодня уже не справляется с наплывом новых проблем, с которыми сталкивается как человечество, так и международные отношения. И хотя народы еще крепко держатся за суверенитет и территориальную целостность, хотя эксперты еще апеллируют к национальным интересам, силовая система уже не кажется такой незыблемой и оптимальной. Она не согласуется с тенденцией глобализма, размывающей национальные границы и подрывающей суверенитеты. Она не согласуется с правами человека - в этом ныне одна из главных коллизий международного конфликта. Силовая система внешнего мира, конечно, неизбежно сменится иной, основанной на приоритете человеческого измерения внешней политики, а международно-правовые категории, освобождаясь от противоречивых толкований, получат стимулы к дальнейшим адаптациям, изменениям и развитию. Эксперты полагают, что необходима смена, может быть, не одного поколения, чтобы новая философия международных отношений утвердила себя, приобрела строгую логическую последовательность и планетарно признанную нормативную базу. Обыденное сознание еще сопротивляется такому восприятию картины внешних связей. Но нет ничего более постоянного в этом мире, чем сами изменения. Пока же государство еще является краеугольным камнем международных отношений, и глобализация на нынешнем этапе вынуждена оперировать в рамках этой реальности. Преимущество нормативной системы международных отношений, как она складывается сегодня, состоит, помимо всего прочего, и в том, что она способна синтезировать и заставить работать все эти, казалось бы, взаимоисключающие тенденции, обслуживая нынешние потребности сообщества национальных государств и прокладывая дорогу к будущему мировому обществу. В целом же преимущества нормативного мирорегулирования, нормативной системы международных отношений по сравнению с соответствующими формациями, основанными на силе, видятся в следующем. Во-первых, нормативное мирорегулирование в отличие от силового объединяет мировое сообщество, а не разъединяет его: и потому что эти нормы вырабатываются совместно, и потому что они результат консенсуса, т.е. уже сглаженных на более ранних стадиях противоречий, и потому что государства ощущают себя в его рамках более равноправными субъектами единых (цельных) международных отношений. Достоинства государств оцениваются отныне не столько по силе, сколько по поведению. Во-вторых, нормативное мирорегулирование менее стихийно и более управляемо человеческой волей, поскольку само оно продукт интеллектуальных усилий политиков, дипломатов, ученых, общественных деятелей и было создано для того, чтобы с его помощью можно было бы регулировать поведение государств в различных обстоятельствах. В-третьих, нормативное регулирование, нормативная система международных отношений более предсказуемы, так как нормы, заложенные в их основание, предполагают вполне определенную прогнозируемую реакцию государств, субъектов международных отношений в определенных обстоятельствах. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Frost М. Ethics in International Relations. A Constitutive Theory. Cambridge University Press, 1997. P. 1. 2 Kegley Ch.W. The New Containment Myth: Realism and the Anomaly of European Integration // Ethics and International Affairs. 1991. Vol. 5. P. 103. 3 Claude LLJr. Power and International Relations. N.Y., 1962. P. 162-165. 4 Gaddis J.L. Coping with Victory // Atlantic Monthly. 1990. N 265. P. 58. 5 Kupnt P. Наступление новой эры в конце столетия // Internationale Politik (русск. изд.). 1998. № 5. С. 38-39. 6 Брундланд Г.Х. Будущее без голода и эпидемий // Internationale Politik (русск. изд.). 1999. № 2-3. С 5. 7 См.: Бжезинский 3. Соединенные Штаты превыше всего // Независимая газета. 1999.24.11. 8 Doyle M.W. Liberalism and World Politics Revisited // Controversies in International Relation Theory / Ed. Ch. Kegley. N.Y., 1993. P. 90-92. 9 Singer M.y Wildavsky A. The Real World Order. Chatham (N.J.), 1996. P. 138-142 . 10 Streit C. Union Now. Proposal for an Atlantic Federal Union of the Free. 2nd. ed. N.Y., 1976. P. 10. 11 Clinton W. Confronting the Challenge of Broader World // Dispatch. 1993. N 39. P. 2. 12 Doyle M.W. Op. cit. P. 89. 13 Jonston D.M. Why America Should “Serve” as World Leader // Brown Journal of World Affairs. 1998. Summer/Fall. P. 49. 14 The Future of the Transatlantic Relations. Report of the Independent Task Force Sponsored by the Council on Foreign Relations. N.Y., 1999. P. 7. 15 МнМклер X. Терроризм как стратегия коммуникаций. Internationale Politik (русск. изд.). 2001. № 12. С. 20. 16 Сычева В. Служба внешней разведки вербует*Кофи Аннана // Сегодня. 1999. 26 июня. 17 Кук Р. Россия остается для нас важным партнером // Независимая газета. 1999. 22 июля. 18 Powell Ch. Kosovo: a Lesson in the Art of Interference // Weekly Telegraph (L.). 2000. June 16. 19 Цит. no: Чудодеев А. Принципами не торгуют - ими поступаются // Сегодня, 1999. 23 сент. 20 Эванс Г. Ситуации, подобные югославской будут повторяться // Независимая газета. 1999. 24 сент. 21 Shaw М. International Law. 4,h ed. Cambridge, 1997. P. 5-6. 22 Ibid. P. 6. 23 Киндерманн Г.-К. Спор во внешней политике: напряженность между интересами и моралью // Internationale Politik (русск. изд.). 1997. № 9. С. 7. 24 Shaw М. Op. cit. Р. 6. 25 Дубов Ю., Шевцов J1. Партнерство, далекое от идеального // Независимое военное обозрение. 1998. № 10. 26 Schroeder P.W. The New World Order: A Historical Perspective // Order and Disorder after the Cold War / Ed. B. Roberts. Cambridge (Mass.), 1995. P. 377. 27 Kupchan Ch.A., Kupchan Cl.A. The Promise of Collective Security // International Security. 1995. Summer. P. 58. 28 Keohane R., Nye J. Introduction // After the Cold War / Ed. R. Keohane, J. Nye, S. Hoffmann. Cambridge (Mass.), 1993. P. 4-5. 29 Ibid. P. 7. 30 Ibid. P. 6. 31 Cm.: Bowett D.W. United Nations Forces: A Legal Study. N.Y., 1964. P. 12-18. 32 Schroeder P.W. Op. cit. P. 371. 33 Ibid. P. 375. 34 Ibid. P.373. 35 Ibid. P. 375. 36 Beach H. Secessions, interventions and just war theory: the case of Kosovo //Pugwash Occasional Papers. 2000. Febr. P. 12. 37 Ibid. P. 16. 38 International Herald Tribune. 1999. June 23. 39 Beach H. Op. cit. P. 16. 40 CM.: Pugwash Study Group on Intervention, Sovereignty and International Security // Pugwassh Occasional Papers. 2000. Vol. 1. N 1. Febr. P. 16. 41 Устав Организации Объединенных Наций и Статут международного суда. Департамент общественной информации. С. И. 42 От Хельсинки до Будапешта. История СБСЕ/ОБСЕ в документах. 1973-1994. В 3 т. М.: Наука, 1996. Т. 1. С. 321. 43 Хартия европейской безопасности // Независимая газета. 1999. 23 нояб. 44 Там же. 45 Устав Организации Объединенных Наций... С. 11. 46 Там же. С. 29, 35. 47 Хартия европейской безопасности. 48 Цит. по: Pugwash Occasional Paper. 2000. Vol. 1. N 1. Febr. P. 17. 49 Ibid. 50 Ibid. P. 18. 51 Beach H. Op. cit. P. 18. 52 Oppenheim L. International Law. Vol. 1. Longman. L., 1999. P. 279. 53 The Times. 1999. Mar. 29. 54 Beach H. Op. cit. P. 22. 55 Цит. no: Pugwash Occasional Papers. 2000. Vol. 1. N 1. Febr. P. 24. 56 Никитин А. Миротворческие операции: мировая практика и опыт СНГ. Ав- тореф. дис. ... док. полит, наук. М., 2000. С. 15. 57 Политология. Энциклопедический словарь. М., 1993. С. 19. 58 Цит. по: Pugwash Occasional Papers. 2000. Vol. 1. N 1. Febr. P. 29.
<< | >>
Источник: Давыдов Ю.П.. Норма против силы. Проблема мирорегулирования. 2002

Еще по теме СОГЛАСИЕ В УСЛОВИЯХ НЕСОГЛАСИЯ:

  1. Р. МИХЕЛЬС. СОЦИОЛОГИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ В УСЛОВИЯХ ДЕМОКРАТИИ35
  2. Институциональные принципы полиархического режима
  3. Вопросы уголовной ответственности за преступления, связанные с нарушением медицинскими работниками профессионального долга
  4. Конформизм: влияние группы в действии
  5. Проблема самоидентификации НАТО в политических условиях окончания «холодной войны»
  6. РАЗВИТИЕ ИДЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ НЕОБХОДИМОСТИ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ПРАВДЫ В ИТАЛИИ. БОТЕРО И КАМПАНЕЛЛА 193
  7. ИЗЪЯВЛЕНИЕ ВОЛИ. СОГЛАСИЕ ЛИЦА НА ДЕЙСТВИЕ
  8. 3. ИСПОЛНЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ТРЕТЬИМ ЛИЦОМ ПО СОБСТВЕННОМУ ПОБУЖДЕНИЮ
  9. Глава 5 НОРМАТИВНОЕ МИРОРЕГУЛИРОВАНИЕ
  10. СОГЛАСИЕ В УСЛОВИЯХ НЕСОГЛАСИЯ
  11. III. Двусторонние акты
  12. Прекращение и расторжение брака
  13. Изменение условия договора, определяющего место работы
  14. Изменение условий договора по инициативе работника
  15. Глава II ПРОДОЛЖЕНИЕ ГОСУДАРСТВОВАНИЯ ВАСИЛИЕВА. Г. 1510-1521
- Авторское право - Адвокатура России - Адвокатура Украины - Административное право России и зарубежных стран - Административное право Украины - Административный процесс - Арбитражный процесс - Бюджетная система - Вексельное право - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право России - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Исполнительное производство - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Лесное право - Международное право (шпаргалки) - Международное публичное право - Международное частное право - Нотариат - Оперативно-розыскная деятельность - Правовая охрана животного мира (контрольные) - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор в России - Прокурорский надзор в Украине - Семейное право - Судебная бухгалтерия Украины - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Теория государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право России - Уголовное право Украины - Уголовный процесс - Финансовое право - Хозяйственное право Украины - Экологическое право (курсовые) - Экологическое право (лекции) - Экономические преступления - Юридические лица -