<<
>>

Глава 14. Революция 1905 г. и столыпинские реформы

При полном нежелании делиться властью даже с буржуазными элитами, царское правительство осознавало необходимость «капитализации» российской экономики, хотя бы для того, чтобы не повторилась ситуация середины XIX в., когда Российская империя вынуждена была отступить по результатам весьма ограниченной военной кампании, проведенной против нас Западом.

В правление Александра III «подмораживание» социальной активности сопровождалось в экономике попытками насадить в России капитализм сверху, но при этом сохранив основные привилегии помещичьего дворянства. Имперская индустриализация проводилась по той же схеме, что впоследствии и сталинская: деньги для нее решили получить в результате форсированного экспорта продукции сельскохозяйственного производства. Для аграрной страны это было логично. В конце XIX – начале XX в. Россия стала мировым лидером по производству товарного зерна. Свыше половины выращенной в мире ржи, пятая часть мирового урожая пшеницы были российскими. Треть ячменя в мире и четверть всего овса были также российскими. Вывоз зерна стал основной статьей дохода государства. Министр финансов Российской империи в 1887–1892 гг. И. А. Вышнеградский сказал по этому поводу: «Не доедим, а вывезем!». Это недоедание выражалось в том, что «вместо нормы употребления хлеба в 25 пудов в год, население потребляло в среднем 17–20 пудов при крайне недостаточном употреблении мяса». Вывоз зерновых привел в 1891–1892 гг. в некоторых регионах страны к массовому голоду. В результате детская смертность так возросла, что «…в некоторых углах Казанской губернии в 1899–1900 гг., в некоторые народные школы не было приема учеников, так как те, кто должен был поступать в этом году в школу, «сделались покойниками» 8–9 лет тому назад, в эпоху великого народного бедствия 1891–1892 гг. , которое, впрочем, не самое большое, а каких немало в русской истории».[252]

Вторым источником индустриализации служили постоянно растущие налоги, которыми облагались товары широкого потребления: сахар, спички, керосин, табак.

До 25 % доходов бюджета составляли доходы от продажи «казенной» водки. Наряду с этим все предложения обложить подоходным налогом дворян властью отвергались.

Вывоз зерна и сопутствующий ему голод, рост налогов наряду с сохранением дворянских привилегий и «закручиванием гаек» в отношении сельской общины делали то, что не удалось народникам – повышали антиправительственные настроения среди крестьян и населения в целом.

Публицист‑народник и известный русский агрохимик А. Н. Энгельгардт писал: «Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску? Если бы матери питались лучше, если бы наша пшеница, которую ест немец, оставалась дома, то и дети росли бы лучше, и не было бы такой смертности, не свирепствовали бы все эти тифы, скарлатины, дифтериты. Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаём кровь нашу, то есть мужицких детей ».[253] В результате «к 1905 г. на каждые 1000 смертей в европейских губерниях России 606 приходилось на детишек в возрасте до 5 лет».[254] Если бы сейчас из каждых 10 детей 6 умирали в младенчестве, как бы реагировал народ? Неужели непонятно после этого, почему произошла революция 1905 г.?

Двигателем индустриализации России стал следующий министр финансов, а впоследствии и премьер С. Ю. Витте. Он прекрасно понимал, что без форсированной индустриализации экономическое отставание России от других великих держав будет усиливаться, и приведет, в конце концов, к падению ее роли в мировой политике. «Создание своей собственной промышленности, – говорил он, – это и есть коренная, не только экономическая, но и политическая задача».

Однако решать эту задачу ему пришлось в условиях социальной стагнации, когда производительные отношения, способствующие развитию капитализма и индустриализации искусственно сдерживались усилиями дворянской элиты.

В этих условиях он сделал единственно логичный шаг – начал индустриализацию за счет развития железнодорожного строительства и соответственно, тяжелой промышленности, прежде всего, горнодобывающей и металлообрабатывающей, необходимых для строительства железных дорог.

План Витте предусматривал активное вмешательство государства в этот процесс и финансирование индустриализации из казны. По существу, план Витте был планом построения в стране государственного капитализма – что позволяло премьер‑министру попытаться оставить нетронутым «заповедник феодализма» – привилегии крупных землевладельцев‑дворян,[255] сократить до минимума конфронтацию с ними и их группировкой во власти.

Однако невозможно отменить объективные законы развития общества. Витте, как он сам писал, «не угодил никому – ни правым, ни левым, ни друзьям, ни врагам…»

Действительно, чтобы не предпринимал талантливый экономист и политик, ситуация «подмораживания», в которой он оказался, связывала его по рукам и ногам.

Он так и не смог найти достаточно внутренних резервов для задуманной им индустриализации и, как и многие реформаторы до него и после него, обратился к внешним заимствованиям. Первоначально это были облигации Государственного российского займа и русских промышленных предприятий и железных дорог, которые распространялись в основном во Франции, Германии, Великобритании и США, причем покупали их, прежде всего, физические лица, причем далеко не самые обеспеченные. Была даже распространена шутка о том, что Российские железные дороги строятся на деньги берлинских кухарок.

Операция по размещению заемных облигаций требовала доверия к российским финансам, некоей «конвертации рубля». И Витте проводит финансовую реформу, в результате которой бумажный рубль объявляется обеспеченным чистым золотом и свободно обменивается на золотые монеты. Однако внедрение т. н. «золотого стандарта» ведет к тому, что золото не просто начинает утекать из российской казны в результате такого обмена, но утекать за границу .

«Золотой стандарт» российского рубля становится все труднее поддерживать – казну требуется постоянно пополнять значительными запасами физического золота, которое не появляется из воздуха, а ограничено объемами добычи и продажи. Чтобы сохранить «золотой стандарт» на должном уровне, Витте приходится делать значительные займы за рубежом – причем уже в золоте, которое сначала попадает в казну, а затем вновь обменивается на бумажные рубли и утекает за рубеж.

Так попытка финансировать российскую индустриализацию с помощью иностранных займов неожиданно привела к росту задолженности Российской империи перед иностранными заимодавцами – причем в золоте. Попытки компенсировать потерю золота за счет увеличения экспорта продовольствия (за десятилетие 1892–1903 вывоз зерна увеличился примерно на 90 %) не помогли. В конце концов, оказалось, что «золотой» долг России только по государственным и гарантированным правительством долгам, составил более половины всех золотых денег, имеющихся на планете .[256]

Следующим логическим шагом – уже на пути борьбы с «вымыванием» золота – было принятое Витте в 1899 г. решение разрешить иностранным фирмам и банкам делать инвестиции в строительство промышленных объектов на территории Российской империи. Такая политика довольно быстро дала свои плоды. Уже к 1 января 1902 г. иностранные «партнеры» инвестировали в экономику Российской империи более 1 млрд. рублей.

Но, как это уже было и раньше, результат этих инвестиций оказался прямо противоположен желаемому. Вот как его описывал известный дореволюционный историк и экономист А. Д. Нечволодов: «Привлечение иностранных капиталов в Государство сводится: к эксплуатации этими капиталами отечественных богатств и рабочих рук страны, а затем и вывоза заграницу золота, приобретенного в стране за продажу продуктов производства. При этом общее благосостояние местности, где возникают крупные капиталистические производства, обязательно понижается…

Иностранные капиталы, (вместе с займами)…, участвуют в нашей задолженности в сумме около 5.800 млн.

рублей; за 20‑летний период Россия уплатила процентов и срочного погашения на иностранные капиталы, вложенные в государственные и частнопромышленные бумаги, около 4.372 млн. рублей. Если к этой цифре добавить расходы русских за границей, составляющие за 20 лет около 1.370 млн. рублей, то окажется, что Россия за 20‑летний период с 1882–1901 гг. уплатила заграницу около 5.740 млн. рублей или около 15 1/2 миллиардов франков. Т. е. мы уплачиваем иностранцам в каждые 6 1/2 лет дань, равную по величине колоссальной контрибуции, уплаченной Францией своей победительнице Германии. В последние два года (1900 и 1901) наши платежи иностранцам составили ежегодно около 380 млн. рублей, а в настоящем 1903 году эта сумма будет еще значительнее, так что за последние 5 лет мы уплатим иностранцам около 5 1/2 миллиардов франков. Тогда всех удивляло, откуда Франция могла достать такое значительное количество денег. Где же мы берем необходимые суммы для расплаты по своим же обязательствам? Над этим можно и необходимо призадуматься. Без войны, без затрат, без человеческих жертв, иностранцы все более и более побеждают нас, каждые 5–6 лет, нанося нам финансовый разгром, равный разгрому Франции в 1870 году…»[257]

Тем не менее, ценой громадных усилий Российская империя реализовала программу индустриализации, при этом крупнейшим капиталистом в стране оказалось государство, которому принадлежали многие железные дороги, предприятия горнодобывающей и обрабатывающей отраслей, машиностроительные, прежде всего военные, заводы, почтовая и телеграфная связь.

При всем своем таланте государственного деятеля, С. Ю. Витте не смог предвидеть важнейшего результата своей программы индустриализации: появления рабочего класса. В 1895 г. он громогласно заявил, что «К счастью, в России не существует, в отличии от Западной Европы, ни рабочего класса, ни рабочего вопроса» – и тут же начал делать все возможное, чтобы в империи появились как первый, так и второй. Надо сказать, что царское правительство – на свой лад – действительно пыталось установить социальный мир между наемным работником и капиталом (например, после знаменитой Морозовской стачки 1884 г.).

Однако в классовом обществе классовый мир невозможен в силу объективных закономерностей. В лучшем случае – классовое перемирие…

Одним из основных результатов индустриализации в России стало изменение социальной структуры общества. На начало ХХ в. население России составляло 131 млн. человек, из которых около 30 млн. проживало в городах. Для России того времени характерен быстрый рост рабочего класса – за 13 лет (1887–1900 гг.) занятость в промышленности увеличивалась в среднем на 4,6 % в год. В. Ленин считал, что пролетарское и «полупролетарское» население города и деревни достигло 63,7 млн. человек, однако это явное преувеличение. Количество рабочих, занятых в различных отраслях сельского хозяйства, промышленности и торговли, не превышало 9 млн. из которых промышленных рабочих было около 3 млн.[258]

Именно эти люди станут могильщиками как неуступчивых дворян, так и только что вышедшей на авансцену русской истории российской буржуазии. Вернее, не сам пролетариат, а созданная от его имени партия.

Как известно, термин «партия» происходит от латинского слова pars , которое переводится как «партия», а точнее – «часть», «сторона» (отсюда и употребление в недалеком прошлом словосочетания «составить партию» – т. е., заключить брак). Современная система политических партий – типичное явление классового общества, невозможное в обществе сословном (где партии отсутствуют) или бесклассовом (где обычно имеется одна квазипартия), так как партии не только выражают интересы того или иного класса, но и стремятся законным или незаконным путем придти к власти с целью реализации этих интересов с помощью государства как аппарата насилия одного класса над другим. Великий теоретик и практик классовой борьбы Л. Троцкий писал по этом поводу: «Никакая партия ничего не стоит, если она не имеет целью захват власти».

Так или иначе, партии, защищая свои классовые интересы, вступают в схватку всех против всех, все глубже раскалывая общество. Именно созданием таких партий завершился процесс реформирования социальной и экономической жизни Российской империи в конце XIX – начале XX вв. когда появились революционные демократы, затем социал‑революционеры (эсэры) и социал‑демократы (эсдеки), монархисты («Союз русского народа», «Союз Михаила Архангела», «Русская монархическая партия»), конституционные демократы (кадеты), «Союз 17 октября» («октябристы»), Торгово‑Промышленная партия, Прогрессивная партия, Партия демократических реформ и др.

Процесс дробления общества не остановился на создании политических партий по классовому (имущественному) признаку. Социум и представляющие его партии продолжали делиться и далее, уже внутри самих классов.

В появившейся в начале ХХ века российской социал‑демократии, сделавшей ставку на пролетариат, тут же возникли течения «большевиков» и «меньшевиков», отразивших реальный раскол внутри рабочего класса, где существовали различные страты:[259] высокооплачиваемые кадровые рабочие, разнорабочие с низким уровнем дохода, люмпен‑пролетариат, вплоть до крестьян, занимавшихся «отхожим промыслом» в зимний период. Эсэры разделились на правых и левых, буржуазия – на консерваторов и либералов.

Общество фрагментизировалось на фоне «замораживания» властями объективных экономических тенденций, войн (Русско‑турецкой и Русско‑японской), аграрного кризиса и развития капитализма (индустриализация). Узел противоречий затягивался, и правительство со своими мерами опаздывало как минимум на полстолетия .

Именно имперскому правительству удалось сделать то, что не получилось у народовольцев: раскачать лодку крестьянского быта и вызвать рост недовольства в деревне. Половинчатых и никого не удовлетворявших «великих» реформ хватило на 40 лет. Бурный рост населения, нехватка земли, рукотворный голод, возникший в результате экспорта продовольствия, отсутствие возможности в условиях общинного землевладения распоряжаться земельным наделом и при этом необходимость платить за него (и все это на фоне падения величины реального надела земли и среднего сбора хлеба на душу сельского населения, обострения конкуренции на мировом рынке из‑за появления на нем американского, а затем и германского зерна) сделали свое дело. С 1890‑х гг. в Центральной России – самом важном регионе страны – начался тяжелый аграрный кризис, который власть могла разрешить только одним, крайне радикальным способом: отобрать землю у дворян и передать ее крестьянам во владение без выкупа. С. Ю. Витте предложил именно это: провести принудительное изъятие помещичьих земель в пользу крестьян, за что был записан недальновидной государственной элитой в разряд злостных революционеров.

То, что Россия стоит на пороге «великих потрясений» понимали все. В конце 1904 г. министр внутренних дел князь П. Д. Святополк‑Мирский с ужасом писал в своем дневнике: «Россия превратилась в бочку пороха и была доведена до «вулканического состояния»». Другой князь, философ С. Н. Трубецкой, на встрече с Николаем II умолял его стать не «царем дворян», а «царем народа». Все было бесполезно, власть, словно лишившись разума, падала сама и тащила страну в бездну.

А. И. Куприн оценил сложившуюся ситуацию так: «Пушкин, почти пророк, с ужасом думал о том времени, когда разразится «бессмысленный и беспощадный русский бунт». Теперь мы находимся накануне такого бунта. Пусть не думают, что восставшие солдаты будут маршировать под красным, черным или белым знаменем. Они будут шагать вперед, неся перед собой кол, на острие которого будут красоваться отрубленные человеческие головы. И за этим символом пойдет более чем стомиллионный народ, для того чтобы совершать грабежи, убийства и разбой».

И если вспомнить те кровавые ужасы, которые совершали и белые, и красные в период Гражданской войны в России, то надо признать, что Куприн недалеко ушел от истины.

Как и многие другие подобные исторические события, Русская революция 1905 г. началась с провокации, устроенной попом Гапоном 9 января 1905 г. Восстания в армии и на флотах, многочисленнее стачки, слившиеся во Всероссийскую, бои на Пресне – вот лишь отдельные ее этапы.

Как справедливо указывают некоторые историки, революция 1905 г. была буржуазной по характеру и решала два основных вопроса: т. н. буржуазные свободы и земельный вопрос. То, что имперское правительство не захотело решить «сверху» во второй половине XIX века, буржуазия решила руками тех, кто находился внизу социальной лестницы. Рабочие и крестьяне несли огонь революции в своих мозолистых руках, но в него подбрасывали ассигнации те, кто рассчитывал стать бенефициаром кровавых событий: именно молодая российская буржуазия финансировала самые радикальные партии. Деньги на революцию собирали всем капиталистическим миром, по подписке: мебельный фабрикант Н. Шмидт дал на правое дело 15000 рублей, знаменитый Савва Морозов – 20000…

Требования пролетариата к «царизму» писали тоже «правильные» люди. Рабочие, расстрелянные у Зимнего дворца, несли петицию, в которой просили «даровать» не только (и не столько) экономические свободы (8‑часовой рабочий день и свободу собраний и профсоюзов), сколько политические: провести всеобщие, тайные и равные выборы в Учредительное собрание, «ответственное» правительство, демократические свободы, политическую амнистию и т. д.

Эти политические требования были поддержаны огнем броненосца «Потемкин» и баррикадами на улицах Москвы.

Премьер Витте предложил два способа решения проблемы: либо найти диктатора и поручить ему утопить восстание в крови, либо пойти на уступки и ввести конституцию.

Царь и правительство, как всегда, выбрало половинчатое решение.

Манифест 17 октября теоретически дал народу политические свободы: личности, совести, собраний, союзов, но на практике продолжил ту же политику Александра II, которая главной целью ставила сохранение господствующего положения поместного дворянства. Выборы оказались, вопреки требованиям восставших, многоступенчатыми, неравными и невсеобщими. Все избиратели делились на четыре курии: помещики, городские собственники, рабочие и крестьяне. Каждая из них выбирала своих выборщиков в избирательные округа. Закон о выборах, принятый 11 декабря 1905 г., был очень сложный и запутанный и в первую очередь обеспечивал привилегии помещиков. Полномочия Государственной Думы заранее сильно ограничивались.

Правительство Витте провело реформу Государственного совета, который превращался из законосовещательного органа, все члены которого ранее назначались царем, в верхнюю палату будущего парламента, имеющую равные с Думой законодательные полномочия. Изменен был и состав Государственного совета. Число членов увеличивалось втрое, половина из них по‑прежнему назначалась царем, другая же избиралась на основе высокого имущественного ценза. Таким образом, в составе Госсовета преобладали поместное дворянство и крупная буржуазия. 19 октября 1905 г. было учреждено объединенное правительство – преобразованный С. Ю. Витте высший исполнительный орган страны – Совет министров. Как и прежде, император назначал и смещал министров, ответственных только перед ним, а не перед Думой.

Таким образом, императорская власть поделилась с дворянством (уже де‑юре, а не только де‑факто) своим правом законодательствовать, а дворянство слегка подвинулось, чтобы пропустить к высшей государственной власти отдельных избранных представителей крупной буржуазии.

Перед открытием Государственной Думы были опубликованы новые «Основные законы», в которых отсутствовало определение царской власти как «неограниченной» (слово «неограниченная» было заменено на слово «верховная»). Ряд статей придавал «Основным законам» сходство с конституцией. Однако на практике правящим классом так и осталось поместное дворянство. Власть снова отделалась косметическим ремонтом Империи и легким испугом. Об отношении правительства к «законодательному» народному представительству свидетельствует тот факт, что премьер‑министр И. Горемыкин предложил как‑то депутатам заняться вопросом об ассигновании средств на постройку прачечной для сторожей Юрьевского (Тарту) университета.

А 3 июня 1907 года Дума и вовсе была распущена. Правительство приступило к реализации второго предложения Витте – о введении в России диктатуры.

По новому избирательному закону права крестьян (которые не оправдали надежд властей и голосовали на предыдущих выборах не за своих благодетелей‑помещиков, а, в основном, за левые партии) и некоторых других категорий выборщиков были значительно урезаны. В III Государственной Думе крестьян стало в 2 раза меньше, рабочих – в 2,5, представителей Польши и Кавказа – в 3 раза, а народы Сибири и Средней Азии и вовсе потеряли право представительства в Думе. В Думу прошли в основном представители дворянства и крупной буржуазии. И тут нет ничего удивительного, если учесть, что теперь 1 голос помещика приравнивался к 4 голосам капиталистов, 260 крестьян и 543 рабочих ! Помещики и крупная буржуазия получили две трети общего числа выборщиков, рабочим и крестьянам было оставлено около четверти выборщиков. Рабочие и крестьянские выборщики были лишены права самим избирать депутатов из своей среды. Это право было передано губернскому избирательному собранию в целом, где, в большинстве случаев, также преобладали помещики и буржуазия. Руководили Думой представители крупной буржуазии, октябристы – сначала Н. А. Хомяков, затем А. И. Гучков и М. В. Родзянко.

За время своей работы Дума рассмотрела около 2500 законопроектов, значительная часть которых касалась малозначительных вопросов, получивших название «законодательной вермишели». Но был среди них один закон, имевший для России огромное значение: закон об аграрной реформе от 14 июня 1910.

Ведь революция 1905 г. так и не решила земельный вопрос, без которого не могло продолжаться социально‑экономическое развитие России.

За 50 лет, прошедших с начала реформ, крестьянское население европейской части России увеличилось с 50 млн. человек до 90 млн. в начале ХХ века. В результате, если в 1860‑х гг. надел земли на душу населения составлял около 5 десятин, то к 1905 г. он сократился до 3 десятин. При этом урожайность зерна росла крайне медленно, с 30 пудов с десятины в сер. XIX в. до всего 39 пудов в н. ХХ в. Таким образом, если крестьянское население за 40 лет выросло на 80 %, то урожайность – всего на 30 %.

Выйти из ситуации перманентного аграрного кризиса можно было только обеспечив крестьян землей в количествах, необходимых для нормального развития сельского хозяйства. Но пригодная для сельхозработ земля, принадлежавшая государству, была роздана государственным крестьянам еще во второй половине XIX в. В свое время, когда царю Иоанну Грозному были необходимы пахотные земли для раздачи поместному дворянству, обеспечивавшему государство служилым сословием, он начал свою собственную реформу. Царь приравнял боярские и княжеские вотчины к поместьям и конфисковал их часть в фонд государственных земель с последующей раздачей всем, поступающим на службу государству. Однако императорское правительство в XIX в. на аналогичные меры не пошло, и не решилось на конфискацию помещичьих имений.

Решать земельный вопрос пришлось получившему диктаторские полномочия П. А. Столыпину. Перед ним стояла непростая дилемма: попытаться провести конфискационную реформу и (скорее всего) потерять место в правительстве (а то и голову), либо найти другой выход, половинчатый и не решающий проблему, а лишь откладывающий ее разрешение на будущее. Как и любой политик, он предпочел последнее, быть может, не совсем предвидя побочные последствия такого решения.

Выступая в Государственной Думе 10 мая 1907 г., Столыпин пытался убедить депутатов, что конфискация помещичьих земель ни к чему не приведет: «Путем переделения всей земли государство в своем целом не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба… Уничтожены будут культурные хозяйства… временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль…» Столыпин уверял депутатов, что «механический раздел» 130 000 существовавших поместий «не государственно» и напоминает историю деления тришкина кафтана, которого на всех и надолго не хватит.

Однако Столыпин забывает упомянуть, что на эти 130 000 поместий (т. е., 130 000 дворянских семей, примерно 1 млн. человек) приходится 53 млн. десятин земли, в то время как на 90 млн. крестьян остается 164 млн. десятин.[260] Таким образом, передача помещичьих земель могла восстановить размер крестьянского надела почти до пореформенного – на 25 %, до 4–4,5 десятин. Тем более, что малоземельных крестьян, если верить статистике, в начале ХХ века было не более четверти от общего количества сельского населения. Таким образом, передел дворянской земли решал бы аграрный вопрос на несколько десятилетий, до середины ХХ века, когда, как мы знаем, начались аграрные «зеленые революции», преобразовавшие сельское хозяйство ведущих стран в сторону повышения производительности труда и уменьшения доли населения, занятого в агропромышленном комплексе.

Однако история не имеет сослагательных наклонений. Столыпин провел свою реформу в том виде, в каком она состоялась и, к сожалению, на полвека позже, чем это было необходимо для устойчивого развития страны.

Необходимо отметить, что программа реформ П. А. Столыпина не ограничивалась аграрной реформой, а включала в себя целый комплекс социально‑политических изменений. Эта программа была изложена П. А. Столыпиным в его выступлении при открытии Второй Государственной Думы 6 марта 1907 г.

Столыпин так определял связь между предложенными им законопроектами: «В основу их положена одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить во всей последующей деятельности. Мысль эта – создать те материальные нормы, в которых должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха Отечество наше должно превратиться в государство правовое».[261]

Это была программа системных либеральных реформ, которые касались практически всех сторон жизни страны, и удайся Столыпину ее провести, он мог бы добиться гражданского мира в России и появления основы для возникновения гражданского общества.

Программа включала законопроекты, которые должны были обеспечить терпимость и свободу совести, в то же время постепенно устраняя все правоограничения, связанные с вероисповеданием. Следующие законопроекты были связаны с неприкосновенностью личности, с новой судебной реформой, с реформой в области самоуправления. Речь, в частности, шла о вечной мечте русских либералов – создании волостного бессословного земства, с соответствующим расширением компетенции земств вообще, с сокращением сферы административного надзора и т. д. Предусматривалось введение самоуправления в Польше и Финляндии. Административная реформа предусматривала объединение всей гражданской администрации, и прежде всего создание административных судов, которое считались одним из наиболее важных предстоящих мероприятий.

В сфере трудового законодательства планировалось введение различных видов страхования рабочих и узаконивание экономических забастовок. Наконец, Столыпин предлагал целый ряд мероприятий для развития народного просвещения. Планировались меры по дальнейшему подъему экономики, большую часть которых мы бы назвали приватизацией, и др.

Премьер‑министр страстно желал «20 лет покоя» для реорганизации Великой России, но, как мы теперь знаем, этих 20 лет у него не было. Он оказался заложником недальновидности и нерешительности господствующего класса Российской империи, половинчатости тех реформ, которые этот господствующий класс проводил на протяжении нескольких десятилетий.

Доктор исторических наук, профессор РГГУ М. А. Давыдов подчеркивает: «Едва ли не главный порок модернизации 60‑х – создание для десятков миллионов крестьян своего рода особой действительности, особого мира, не в смысле общины, а в смысле реальности («вселенной», планеты, материка и т. п.) Большинство населения страны жило отдельной жизнью и до 1861 г. – в смысле бытовом, юридическом, экономическом, культурном – и, естественно, психологически было иным , нежели образованное меньшинство. Но и после освобождения масса крестьян не слишком сблизилась с ним. Более того, указанная «отдельность» получила новый импульс, поскольку правительство искусственно консервировало общинный уклад и архаичное сознание крестьянства ».[262]

Еще в 1898 г. в своем письме Николаю II С. Ю. Витте писал о «неустройстве крестьян», понимая под ним, прежде всего, их юридическую неполноценность, неполноправность и сохранение общины. К этому времени, уже давно назрела новая модернизация социально‑политической и экономической жизни империи. Потенциал реформ 60‑70‑х гг. в большой степени был исчерпан, притом будучи использован далеко не полностью.

Ситуация, перманентно генерирующая кризис, сохранялась, не в последнюю очередь потому, что сохранялись такие явления, заложенные творцами великих реформ, как патернализм по отношению к крестьянам и крестьянская община. Причем на последнем пункте сошлись интересы как имперской власти, так и ненавидящих ее революционеров: одни видели в ней залог своей нерушимости, другие – «ростки светлого социалистического будущего». Процесс естественного экономического и социального развития в деревне был искусственно подорван, и в недрах сельской общины несколько десятилетий зрела бомба замедленного действия. Столыпин, желая вернуть страну на путь естественного развития, опоздал и своей аграрной реформой инициировал взрыв копившейся 50 лет негативной социальной энергии в деревне, расколовший одномоментно крестьянское общество и выбросивший в город мгновенно по историческим меркам миллионы утративших социальные корни людей, ставших питательной средой для грядущего кровавого передела.

По статистике, из 90 млн. крестьян европейской части России около одной четверти было безземельными и малоземельным. Примерно – 22,5 млн. человек. А по программе переселения «число семейных переселенцев за 1906–1913 гг. составило 2,7 млн. душ». Плюс 1 млн. переселившихся ранее. Итого – 3,5 млн. из 22,5. А это значит, что в город из села после отмены общины было выброшено около 19 млн. человек, которые либо не имели, либо потеряли свою землю. К тому же около 1 млн. переселенцев вернулись обратно – но уже потеряв и деньги, и недвижимость. Став «свободными собственниками земли», около 20 млн. крестьян вскоре стали «свободны» и от своего земельного надела, пополнив армию люмпенов.

Реформам Столыпина было не суждено завершиться – для их проведения история не оставила времени: его потратили бездарные реформаторы второй половины XIX века. Столыпин оказался лишним в борьбе консервативных и революционных сил российского общества, и в сентябре 1911 г. был убит в Киеве – по злой иронии истории – на торжествах в честь открытия земских учреждений. Как говорят, его убийца Богров был одновременно и участником революционной группировки, и платным агентом охранки…

* * *

Справедливо охарактеризовал ситуацию в пореформенной России П. Г. Балаев, «Отмена крепостного права, тормозившего развитие страны и грозившего уже монархии гибелью, проведенная царизмом в циничной, антинародной форме, привела к стремительному разорению и обнищанию крестьянства. Правящее сословие, отвыкшее от службы, привыкшее к паразитированию и воровству, стало препятствием для развития промышленности, в результате масса хлынувшего из деревни крестьянства дала массовую безработицу и возможность капиталистической эксплуатации рабочего класса в самой жесткой форме. И, как следствие, возникновение самого революционного отряда рабочего класса – партии большевиков.

Не осознавая до конца опасной социально‑экономической ситуации в стране, правительство Николая Второго ввязалось сначала в войну с Японией, которая закончилась первой революцией. В результате этой революции к фасаду Империи была прилеплена вывеска «Государственная Дума», этой декорацией самодержавие себе успокоило нервы, и бодро отправилось, чеканя шаг, прямо в пропасть Первой мировой войны, чем продемонстрировало полную даже не некомпетентность, а просто невменяемость…»[263]

<< | >>
Источник: Михаил Кривоносов, Вячечлав Манягин. История гражданского общества России от Рюрика до наших дней. 2015

Еще по теме Глава 14. Революция 1905 г. и столыпинские реформы:

  1. 1.Экономика и социальная структура
  2. 2. Революция 1905-1907 гг.
  3. 3. Начало II русской революции . Февраль 1917 г.
  4. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  5. 3. Начало II русской революции . Февраль 1917 г.
  6. 4.3.9. Конец нового времени. Первая волна социорно-освободительных революций (1895—1917)
  7. г.х.попов ОТМЕНА КРЕПОСТНОГО ПРАВА В РОССИИ ("Великая" реформа 19 февраля 1861 г.)
  8. Глава 1. Понятие, основные признаки, общественная опасность и тенденции развития профессиональной преступности
  9. Глава 6 Что же в действительности произошло в 1917 году?
  10. Об уроках российских революций
  11. § 3. От революции к реформам
  12. Столыпинские реформы
  13. Глава 2 ПОВТОРЕНИЕ В СВЯЗИС ИЗУЧАЕМЫМ МАТЕРИАЛОМ
  14. Глава IV ИТОГОВОЕ ПОВТОРЕНИЕ
  15. Глава VI РОЛЬ УЧЕНИЧЕСКИХ ТЕТРАДЕЙПО ИСТОРИИ В ОРГАНИЗАЦИИ ПОВТОРЕНИЯ
  16. Николай II
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -