<<
>>

Изучение связки в «логике отношений»

«Логика отношений» отказалась от традиционной схемы суждения S есть P, предложив свою схему - aRb или R(a, b, c). Ревизия традиционного суждения началась с Гамильтона, который предложил видеть в сказуемом множество, класс предметов.

Таким образом, суждение представляет собой

23 Бочаров В. А. Интерпретация ассерторической силлогистики Аристотеля // Логика Аристотеля (Материалы симпозиума). Тбилиси, 1985. С. 7-8.

24 Там же. С. 9.

25 Там же.

включение подлежащего в этот класс и точное определение его объема внутри класса[19]. Например, если мы рассмотрим суждение Все люди смертны, то подлежащим здесь является определенный класс предметов (люди). Под сказуемым подразумевается так же не что иное, как определенное множество предметов, в данном случае класс смертных. Их связь, высказанная копулой есть, может обозначать только лишь равенство. То есть истинный смысл данного суждения следующий: «Все люди суть некоторые смертные», или «все люди = некоторые смертные»[20] [21]. Точка зрения равенства подлежащего и сказуемого в суждении была позже развита в логике С. Джевонса, но в отличие от Гамильтона Джевонс говорит о тождестве подлежащего и сказуемого по содержанию, а не по объему.

Основоположником «логики отношений» считается А. де Морган (ему же принадлежит и сам термин) . Де Морган сосредоточивает свое внимание на проблеме копулы, стремясь определить ее смысл и значение. Традиционную копулу критиковал еще Гамильтон, говоря о том, что она лишена однозначности: 1) если взаимоотношения подлежащего и сказуемого

рассматриваются с точки зрения объема, то подлежащее составляет часть сказуемого, 2) если же их взаимоотношения рассматриваются с точки зрения содержания, то, наоборот, сказуемое выступает частью подлежащего.

Де Морган различает три вида связей в предложении: 1) связь тождества, знак которой «есть»; 2) связь равенства, знак которой «=»; 3) «есть больше», «есть причина» и т.

д. Особенностью последних является то, что они не выражают тождества или равенства. Де Морган предложил новую схему выражения структуры «суждения отношений»: xLy, где x и у - два единичных термина, а L - отношение между ними[22].

«Логика отношений» отвергла понятия субъекта и предиката, равно как и понятие копулы. «... Анализ копулы именно и послужил основой отрицания субъекта и предиката. Копула предполагает субъект и предикат, последние, в

свою очередь, предполагают копулу. “Есть” - форма связи, имеющая место именно между субъектом и предикатом. Предикат приписывается субъекту, давая ответ на вопрос: что такое (“есть”) субъект? Отвергая подобное понимание функции суждения, «логика отношений» заменяет понятие копулы

“отношением”: два элемента суждения (а и b) взаимосвязываются не с

30

помощью копулы, а отношения» .

«Логика отношений» выдвигает против традиционной копулы следующие доводы:

1) Понятие копулы многозначно, его содержание лишено определенности и

точности. Например, в суждении «Человек есть животное» копулу ‘есть’ можно понять двояко: либо субъект есть часть объема предиката

(экстенсивная теория, или теория субсумиции), либо предикат есть часть содержания субъекта (интенсивная или атрибутивная теория).

2) Копула вносит в логику категорию бытия, так как требует рассматривать субъект в качестве существующего. Вопрос о существовании вообще не должен ставиться в пределах логики.

3) Копула - это атрибутивная связь, соединяющая два элемента, из которых один зависит от другого, чего не может быть между двумя субъектами (а и

b).

3. Изучение связки в отечественной лингвистике

Изучение связки в русской лингвистике прошло несколько этапов. На первом этапе (XVIII - первая половина XIX в.) русские лингвисты придерживались концепции связки, сложившейся в европейских всеобщих грамматиках. Например, М. В. Ломоносов в «Российской грамматике» говорит: «Сложение знаменательных частей слова, или речений, производит речи, полный разум в себе составляющие через снесение разных понятий.

Например: Начало премудрости есть страх господень» . [23] [24] [25]

Подробнее Ломоносов рассматривает связку в «Кратком руководстве к красноречию» (в XVIII в. учение о предложении рассматривалось не в грамматиках, а в риториках). Вполне в духе рациональных грамматик он говорит, что «глагол существительный есть или суть называется связка, которою подлежащее и сказуемое сопрягаются»[26]. Будучи лингвистом, Ломоносов отдает себе отчет в том, что связка присутствует не в каждом предложении. Применительно к этим случаям Ломоносов говорит о «потаенной» связке». Предложения, в которых связка представлена эксплицитно, называются у Ломоносова чистыми логическими, предложения же с «потаенной» связкой - косвенными. Однако любое косвенное предложение можно преобразовать в чистое логическое, «изобразив сказуемое через иную часть слова [часть речи. - Д. /*.]». В качестве примера приводится предложение огонь горит, в котором «глагол переменив в причастие и приложив связку, будешь иметь огонь есть горящий, где подлежащее, сказуемое и связка изображены явственно»[27] [28]. Впрочем, добавляет автор, «в российском языке сия речь не свойственна».

С похожих позиций рассматривается связка в других русских грамматиках XVIII - первой половины XIX в. Так, А. А. Барсов пишет, что «во всяком сказуемом, по раздроблению понятий в точечность различаются две части, а именно: само сказуемое собственно так называемое, и его с

подлежащим связание, которое обыкновенно называется связью или связкою

35

сказуемого с подлежащим» .

Л.-Г. Якоб, исходя из мысли о тождественности предложения и суждения, писал, что «к суждению принадлежит (1) понятие, представляющее определяемый предмет - подлежащее, (2) понятие, которым сие подлежащее определяется - сказуемое, и (3) действие соединения - связка (copula). Поелику

сии три вещи всегда необходимо принадлежат к суждению, то они часто

36

выражаются одним словом» .

О наличии в любом предложении связки писали также А. Х. Востоков и И. И. Давыдов. По мнению Востокова, «когда сказуемое стоит из одинакого глагола, тогда связано с подлежащим посредством окончания своего, показывающего лицо, число и время. Когда же сказуемое есть глагол составной, тогда связью служит вспомогательный глагол есть, суть, был, будет и пр.» . Подобным образом рассматривал состав предложения Давыдов: «Сверх двух существенных элементов в предложении находится

связь, которою сказуемое с подлежащим соединяется в одно целое. Эта связь

38

выражается или глаголом есть, или окончанием сказуемого» .

Завершает логицистический период в русской лингвистике Ф. И. Буслаев. С одной стороны, в духе своих предшественников Буслаев определяет предложение как выраженное словами суждение: «Суждение, выраженное словами, есть предложение»39. Суждение в свою очередь определяется им как «присоединение сказуемого к подлежащему». С другой стороны, он отрицает необходимость выделения связки в предложении. «Сверх подлежащего и сказуемого в состав предложения допускалась связка, выражаемая глаголом существительным есмь, еси, есть, суть. Но так как самим сказуемым обозначается уже связь его с подлежащим, то нет необходимости в этой третьей составной части предложения; тем более потому, что она введена в логику из грамматики тех языков, в которых между подлежащим и сказуемым, выраженными в форме имен существительных или прилагательных, употребляли связью глагол вспомогательный, каковы языки: греческий, латинский и нек. др.» .

Особый подход Буслаева к проблеме состава суждения заставляет его пересмотреть функциональную ценность элементов, составляющих суждение. «Вся сила суждения, - утверждает лингвист, - содержится в сказуемом. Без

36 Якоб Л.-Г. Начертание всеобщей грамматики. СПб., 1812. С. 41.

37 Востоков А. Х. Русская грамматика. СПб., 1831. С. 223.

38 Давыдов И. И. Опыт общесравнительной грамматики русского языка.

СПб., 1852. С. 272.

39 Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. М., 1959. С. 258.

40 Там же.

сказуемого не может быть суждения. Отсюда понятно, почему в языке есть предложения, состоящие только из сказуемого, каковы все так называемые безличные глаголы; напр.: хочется, нельзя, нездоровится и проч.; но нет ни одного предложения, которое состояло бы только из подлежащего» .

Идеи Буслаева о том, что связка была введена в логику из греческой и латинской грамматики, опередили свое время. Так, в Западной Европе эти идеи были высказаны только в середине XX в. . У нас вслед за Буслаевым тех же идей придерживался А. А. Потебня, но в более радикальной форме: «Связка была введена в логику из грамматики греч. и лат., и это дурно, потому что в логическом суждении связки нет, но какое же нам дело до этого, если мы говорим о грамматике, а не о логике, о предложении, а не о суждении? Нам важно знать не то, что в суждении нет связки, а то, что это вовсе не

обязательно для предложения и что связка есть в греческом и латинском, как и

43

в славянском» .

Во второй половине XIX в. намечается отход грамматистов от логических оснований синтаксиса. У лингвистов пробуждается интерес к форме и типологическим особенностям языков. В грамматике постепенно «связка “растворилась” в предикате и более не выделялась в качестве автономного, универсального и постоянного компонента предложения, равноправного с подлежащим и сказуемым»[29] [30] [31] [32]. Связка сохранила свои позиции только в качестве компонента составного именного сказуемого, где она выражает его грамматические значения (время, лицо, модальность) и обычно представлена глаголом быть или его лексикализованными эквивалентами - полусвязочными глаголами.

В русской грамматической традиции отход от рассмотрения грамматики в терминах логики был связан с именем А. А. Потебни, который отрицал существование логической связки, но признавал существование связки в грамматике.

Исходным утверждением, на котором строится его грамматическая система, является утверждение, что логика не имеет к грамматике никакого отношения. Грамматическое предложение, по его словам, «вовсе не тождественно и не параллельно с логическим суждением»45. Поэтому единицы логики и языка совершенно несопоставимы.

Другим постулатом Потебни является утверждение, что предложение «в развитых в формальном отношении языков» невозможно без verbum finitum (т. е. личного глагола). Существенным признаком простого сказуемого является предикативная связь. В именном сказуемом эту функцию выполняет связка - «особое слово, заключающее в себе предикативную связь, но важное не само по себе, а как средство присоединения атрибута к подлежащему»46.

Строго придерживаясь грамматических критериев при подходе к предложению, Потебня утверждает, что подлежащим может быть только именительный падеж, а сказуемым - только форма, согласуемая с подлежащим. Только согласование обусловливает квалификацию подлежащего и сказуемого. Это приводит к двум важным выводам. Во-первых, главным признаком связки он считает не семантическую отвлеченность47, а способность присоединять атрибут, выраженный именем в именительном падеже. «Некоторые считают a priori несомненным, что предикативной связкой может быть только глагол наиболее отвлеченного содержания, каков так называемый глагол существительный. Но синтаксическая разница между глаголом, обозначающим существование, и всяким другим средним глаголом не есть аксиома. ...Русск. ’был пьян’ синтаксически равносильно с ’воротился

9 9 9 48

пьян , напился пьян » .

Во-вторых, применительно к русскому и некоторым другим языкам Потебня не относит к именному сказуемому конструкции с творительным предикативным, поскольку творительный падеж не может согласовываться с подлежащим. В таких конструкциях связка (по современной терминологии) будет сказуемым, а имя в творительном падеже - дополнением к нему. Это в

45 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. I-II. С. 68.

46 Там же. С. 116.

47 Этот взгляд был унаследован из логики и до сих пор является общим местом в европейских грамматиках.

48 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. I-II. С. 117.

23

том числе относится и к конструкциям с глаголом быть. Таким образом, семантическая отвлеченность глагола не может служить критерием для его отнесения к разряду связок.

Свои мысли Потебня иллюстрирует, сравнивая два предложения: Он был офицером и Он был офицер. В первом предложении «все грамматическое содержание мыслится в три одинаковые приема»: был здесь является не связкой, а самостоятельным сказуемым; офицером — это дополнение к нему, «стало быть, нечто мыслимое не в подлежащем, а особо от него, несмотря на частное совпадение, и в то же время особо от сказуемого»49.

В предложении Он был офицер «мысль... не останавливается на связке был и пользуется ею лишь для перехода от подлежащего к мыслимому в нем атрибуту. Этим между подлежащим и предикативным падежом устанавливается такая связь, что в момент речи нет побуждения приискивать к подлежащему другой признак, кроме данного в согласуемом падеже»50. По мнению Потебни, существует и лексическое различие между глаголом быть в первом и втором предложении, как бы это различие не было мало. При употреблении с творительным падежом значение глагола быть более конкретно, вещественно и напоминает значение глаголов служить, являться, оказываться, оставаться51.

Вскоре после выхода грамматического труда Потебни его взгляды были подвергнуты критике в «Практических заметках о русском синтаксисе»

А. Дмитревского. «.Нельзя думать, - писал ученый-лингвист, - что язык, по создании флексий глагола, далее их не смеет раздвигать пределы своего творчества и принужден для выражения сказуемого вращаться как бы в заколдованном круге глагольных флексий. Так как в дофлексивную пору он мог выражать сказуемое без помощи флексий, то этой способности он не теряет и после создания чисто глагольных флексий, т. е. способности выражать сказуемое нефлексивно в смысле глагольном, иначе - посредством неглагольных флексий в вербальном значении. » Конечно, имя, употребляясь в качестве сказуемого, не перестает быть именем и «не может выразить всех

49 Там же. С. 504.

50 Там же. С. 504.

51 Там же. С. 494, 499.

моментов и способов возникновения признака, даваемых спряжением глагола», - оно нуждается «во вспомогательных средствах глагольной субстрации», т. е. в связках. «Эту вспомогательную роль ... исполняет глагол быть сначала, а потом и другие, попавшие в одну категорию с быть: стать, начать, иметь и др.».

Далее Дмитревский переходит к именным предложениям без связки. Здесь-то обнаруживается его главное расхождение с Потебней. Если для Потебни это предложения с опущенной связкой быть, то для его оппонента здесь никакой связки нет: «это втискивание форм есмь, еси, есть, есмы, есте, суть вроде я (есмь) раб, я (есмь) червь, я (есмь) бог есть выдумка ученых и пересадка на российскую почву чужеродного явления». Чтобы подкрепить свою мысль, Дмитревский апеллирует к языковому чутью простого народа: «.спросите у любого русского, не учившегося грамматике, подразумевает ли он эти варварские «есмь, еси, есть.», когда говорит: я нездоров, ты молодец, вы причесаны, они любимы. Право, на него столбняк найдет от этих «есмь, еси, есмы, есть». По мнению Дмитревского, в подобных случаях имя, употребляясь в значении сказуемого, «получает, так сказать, вербальную природу, или, проще, спрягаемость».

Дмитревский нападает еще на одно утверждение Потебни - на утверждение, что имя в именном сказуемом непременно должно стоять в именительном падеже. «Довольно часты употребления имен и в косвенных падежах с предлогом и без предлога в значении сказуемого: спрягаемость этих форм очевидна и из того, что они легко заменяются настоящими глаголами, к значению которых они перенесены». Далее автор приводит примеры: слоны в диковинку у нас, он высокого роста, ему на руку, ты не в ударе, он молодцом и т. д. Взгляды Дмитревского оказали существенное влияние на взгляды

А. А. Шахматова, особенно в вопросе о простом именном сказуемом и в вопросе о составе именной части сказуемого. Вместе с тем следует отметить, что Дмитревский не был первым, кто допускал употребление присвязочного [33]

члена в косвенном падеже. Как отмечает В. И. Чернов, первым, кто творительный предикативный отметил в составе сказуемого, был Н. И. Греч. Он же впервые попытался показать разницу между употреблением имени существительного в именительном и в творительном предикативном. По мнению Греча, творительный употребляется в тех случаях, когда сказуемым выражается «случайное, временное свойство подлежащего». Наконец, Гречу мы обязаны закреплением в русской лингвистике термина «связка»; ранее чаще использовался термин «связь» . П. Перевлесский пошел еще дальше и признал возможность использования присвязочного члена в составе именного сказуемого в родительном падеже (одновременно признавая и творительный предикативный): Он не нашего кона. Знамя балтийских Вендов было отменной величины и пестрое54. Эта традиция была продолжена Ф. И. Буслаевым.

Взгляды на связку А. А. Шахматова существенно отличались от взглядов Потебни. Шахматов подверг критике утверждение Потебни, что единственным способом выражения сказуемого является глагол в личной форме (verbum finitum). «Учение, утверждающее, что естественным и единственным способом выражения сказуемого является глагол, представляется мне ошибочным и по самому своему существу, и по противоречию с данными истории языка. По существу своему оно ошибочно потому, что всякие атрибутивные отношения могут мыслиться и предикативно; зная, что мой отец слепой, я утверждаю, что он слеп; видя пасущуюся на лугу лошадь, я говорю, что она пасется. Но как в русском, так и в других языках, атрибутивные отношения выражаются не только причастиями... но также существительными и разного рода прилагательными; следовательно, они являются такими же естественными и необходимыми сказуемыми, как и глагол»[34] [35] [36]. Кроме того, на основании фактов истории русского языка Шахматов допускает исконную древность именных бессвязочных предложений.

Исходя из сказанного выше, Шахматов совершенно иначе определяет функции связки в предложении. Связками являются «те слова, которые, не имея в речи самостоятельного значения, служат связью между двумя или несколькими сочетавшимися между собою членами предложения»[37] [38]. Следуя этому определению связки, он относит к связкам не только глаголы, но и союзы: как, равно как, вроде, так же как, что (старый что малый), будто . Это был первый опыт выделения в качестве связок неглаголов. Что касается классификации глагольных связок, то, в отличие от Потебни, она строится на основе семантических, а не грамматических признаков. Предложения со связкой Шахматов делит на связочно-сказуемые (с участием глаголов, «которые в соединении со сказуемым не теряют значения сказуемости и составляют двойное сказуемое») и связочные (с формами настоящего, будущего и прошедшего времени от глагола быть, «которые не имеют никакой сказуемости»). Кроме того, особо выделяются именные конструкции настоящего времени без всякой связки, которые характеризуются как «простое сказуемое». Наконец, следует отметить, что Шахматов не разделял тезиса Потебни о том, что именная часть сказуемого непременно должна согласовываться с подлежащим. Поскольку любое слово несет в себе потенциал сказуемости, то в составе именной части могут быть существительные и прилагательные как в именительном падеже, так и в косвенном, как без предлогов, так и с предлогами.

Следующим лингвистом, чьи взгляды оказали существенное влияние на современное учение о связке в русской грамматике, был А. М. Пешковский: «в соответствии с учением А. А. Потебни А. М. Пешковский рассматривает глагольность как главный признак предложения, а глагольные грамматические значения он отождествляет со сказуемостью»[39]. Вследствие этого в состав связок включаются только глагольные связки.

Пешковский справедливо отмечает, что связку нельзя рассматривать отдельно от присвязочного слова. Так, рассматривая в качестве примера предложение Она стала странная, Пешковский отмечает, что только «в сочетании друг с другом они [глагол стала и прилагательное странная] одновременно делаются - один связкой, а другое присвязочным словом. В этом и заключается сущность составного сказуемого»59. В составе составного именного сказуемого, утверждает лингвист, глагольная связка соответствует формальным частям простого глагольного сказуемого, а присвязочное слово - его вещественной части60. Впрочем, хотя Пешковский и уподобляет составное именное сказуемое простому глагольному, он же сам и отмечает, что это уподобление является у него методологическим приемом и что на самом деле «составное именное сказуемое не только внешне, но и внутренне сложнее простого сказуемого». Причину этого он видит в том, что предикативный член в составе составного именного сказуемого не теряет своей грамматической природы, и в результате «мы имеем соединение грамматической природы данного предикативного члена с грамматической природой глагола»61.

При классификации глагольных связок Пешковский идет вслед за Шахматовым и кладет в ее основу семантический критерий. По степени отвлеченности он разбивает их на три группы: 1) отвлеченная (идеальная) связка быть; 2) полувещественные связки казаться, оказываться, являться, оставаться, считаться, делаться, становиться, стать; 3) вещественные связки. Предложенная классификация не лишена внутреннего противоречия, что прекрасно осознавал сам Пешковский. Только первые две группы являются «настоящими» связками, к которым можно отнести то определение связки, которое он сформулировал: «глагольная связка есть глагол, не имеющий вещественного значения и соответствующий одной формальной стороне сказуемого»; «связка - это просто один из видов служебных слов, вообще лишенных вещественного значения. От остальных служебных слов она отличается только своей форменностью и связанной с этим способностью быть

59 Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956. С. 218.

60 Там же. С. 220.

61 Там же. С. 222.

и неслужебным словом»[40] [41] [42]. Выражение связкой грамматических категорий

(время, наклонение, число, род) и ее семантика относятся к «формальной

63

стороне» связки , иными словами, семантика связки имеет не лексический, а грамматический характер. На фоне этих рассуждений лингвиста выделение «вещественных связок» выглядит как оксюморон: в сочетаниях глаголов типа ходить или сидеть с предикативными формами имени происходит лишь «частичное побледнение вещественного значения». Пешковский склонен видеть в связочном употреблении знаменательных глаголов «один из

бесчисленных случаев переходных рубрик в языке, который вообще “не делает

„ 64

скачков » .

Одним из достижений Пешковского стало учение о нулевой связке (в первом издании своего труда он назвал ее «отрицательной»). Сравнивая между собой предложения он весел, он был весел, он будет весел, Пешковский проводит аналогию с падежной парадигмой слова стол (стол, стола, столу, столом): как отсутствие окончания у слова стол является свидетельством именительного падежа, так отсутствие связки является признаком настоящего времени изъявительного наклонения глагола. То есть можно говорить о нулевой связке по аналогии с нулевым окончанием.

В вопросе квалификации присвязочных компонентов взгляды Пешковского претерпели значительные изменения. Если вначале этот лингвист придерживался идеи Потебни о необходимости согласования сказуемого с подлежащим и на этом основании к составным сказуемым относил только сочетания с кратким прилагательным, то позднее он от данного утверждения отказывается. В качестве именной части у него выступают имя существительное и прилагательное во всех формах, а также наречие. В этом вопросе позиция Пешковского совпала с позицией Шахматова.

4.

<< | >>
Источник: РУДНЕВ Дмитрий Владимирович. Связочные глаголы в русском языке XVII-XIX веков. Диссертация, СПбГУ.. 2014

Еще по теме Изучение связки в «логике отношений»:

  1. Глава тринадцатая. НОРМА ПРАВА
  2. § 4. Философские аспекты социальной философии
  3. Мыслитель и человек (материалы «круглого стола» журнала «Вопросы философии»)4
  4. Выявление рационального зерна гегелевской диалектики в целях ее материалистической переработки
  5. ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ (1924)
  6. 2. Две концепции логики
  7. М. К. Мамардашвили, Э. Ю. Соловьев, В. С. Швырев Классика и современность: две эпохи в развитии буржуазной философии
  8. А.С.Карпенко НЕКОТОРЫЕ ЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ В.А.СМИРНОВА
  9. ДЕКАРТ
  10. Глава 16. Еще о дощечках Иэенбека
  11. Духовная культура Китая
  12. Специфика китайской диалектики и понятийные основы протологики.
  13. цзинь юэ-линь
  14. СМЫСЛ ОНТОЛОГИЗМА ДЖОБЕРТИ В СВЯЗИ С ПРОБЛЕМАМИ СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФИИ
  15. § 2. Российские модусы исторических типов социальной справедливости
  16. СУЖДЕНИЕ И ПРЕДЛОЖЕНИЕ
  17. 3. Практика
  18. 2.1 Специфика эволюции моделей гражданского общества в странах «Запада» и «Востока»: теоретический аспект