<<
>>

ГЕНЕЗИС ПОЗДНЕАНТИЧНОЙ ВОЕННОЙ ЗНАТИ

Зарождение и оформление военной знати позднеантичного типа — результат длительного процесса трансформации армейских командных институтов эпохи принципата в течение кризиса III в., первой и второй тетрархии, реформ Константина I.
Необходимость структурной ломки прежних институтов командования неоднократно выявлялась уже в ходе крупных кампаний I и II вв., демонстрировавших серьезное противоречие между потребностями новой постоянной армии, созданной реформами Августа, в офицерах-профессионалах высшего звена и установками принципата на превращение командования легионами в ступень сословно зарезервированного за сенаторами cursus honorum. В этом смысле реформы Августа остались незавершенными, а военная организация принципата в установленной им форме нормально функционировала лишь в мирные периоды. Сложившийся еще в период кризиса Республики персональный характер связи императора с армией в эпоху ранней Империи, исключал формирование устойчивых групп высшего профессионального офицерства. Императоры опасались мятежей не только со стороны легатов легионов, но даже (как показал пример Германика) со стороны своих родственников. Однако принципат довольно рано нашел средства, при помощи которых ему удалось снимать противоречия между потребностями профессионального военно-стратегического руководства, страхом перед возможной узурпацией со стороны удачливых полководцев знатного происхождения и необходимостью поддержания политического диалога с сенаторской аристократией. Провозгласив себя “восстановленной республикой”, принципат уже при Августе пошел по пути создания имперской служилой аристократии, включая в нее всадничество и старую сенаторскую знать. Хотя всадничество, как показали новые исследования, не противопоставлялось в рамках служилой знати старой сенаторской аристократии 1, уже начиная с Августа и вплоть до конца северовской династии сложилась практика, согласно которой наиболее крупные {27} провинциальные легатства предоставлялись членам сенаторского сословия.
Несмотря на то, что в мотивах, стимулирующих службу сенаторов принцепсу и империи, остается еще немало неясного 2, очевиден тем не менее факт стремления ноблированной знати к формально республиканским почестям, которые принципат обусловил уже имперским по сути cursus honorum. Частью сенаторских карьер уже при Августе стали и старшие офицерские, немагистратские по характеру, должности в легионах — tribunus laticlavius и legatus Augusti legionis. Пребывание на этих должностях было кратковременным: молодые сенаторы как бы проходили военную стажировку, приобретая опыт и своего рода служебный ценз для продолжения cursus honorum, состоящего из чередовавшихся армейских должностей и гражданских магистратур. Это было необходимо и потому, что провинциальные легаты одновременно являлись командующими расквартированными на территориях подведомственных им провинций легионов. Легаты преторских провинций, в которых дислоцировался один легион, автоматически совмещали должность легата легиона; в провинциях консульского ранга с двумя и более (но до пяти) легионами наместники осуществляли уже общее руководство войсками, легаты же легионов считались их заместителями и подчиненными 3. Политическая значимость провинциальных наместничеств прямо зависела от количества легионов и, соответственно, стратегической ситуации в регионе, что, с одной стороны, превращало двух- и трехлегионные провинции в венец сенаторской магистратской карьеры, с другой — именно после такого легатства чаще всего предоставлялась одна из высших античных почестей — триумф. Подмечено, что “в сорока двух засвидетельствованных награждениях триумфальными почестями сенаторам за военные достижения от Августа до Адриана двенадцать были предоставлены людям старых знатных фамилий; главным образом в течение первых пятидесяти лет периода” 4. Эта пропорция отражает с одной стороны, довольно тесное партнерство между принципатом и ноблированной аристократией при Юлиях Клавдиях, с другой — фиксирует процесс активного проникновения на должности сенаторских карьер представителе новой знати, многие из которых влились в ее ряды через {28} военную службу.
Последнее относится и к всадничеству 5 и к homines novi, число которых как среди офицерства, так и среди новой знати заметно возросло, начиная с Флавиев. Военная служба стала для этих двух категорий также средством обретения консулата, который, как правило, предоставлялся уже легатам-преториям, т.е. наиболее способным офицерам, в том числе и невысокого социального происхождения (например, Гельвий Пертинакс 6, Авидий Кассий), при ее помощи достигали статуса знатности. Однако в I—II вв. устойчивые династии высших офицеров не складывались: если сыновья военачальников, сумевших из простых солдат и центурионов подняться до сенаторского достоинства, еще пытались сделать карьеру в армии, то их внуки, как правило, избегали военной службы 7. Правительство, имея вполне профессиональный корпус офицеров в лице центурионов, примипилов и офицеров всаднического cursus honorum, обладало полудилетантской армейской верхушкой 8. Отчасти это противоречие в ходе крупных кампаний снималось с помощью института amici et comites Augusti, избиравшихся императорами из числа наиболее опытных администраторов и военных. Количество их, и особенно военных среди них, не было постоянным, но определялось характером и целями путешествий и походов императоров. Если при Юлиях-Клавдиях сенаторов внутри comites стремились как-то обособить от лиц другого происхождения (Suet. Tib.46: разделение comites на три класса pro dignitate с соответствующей разницей в оплате), то, начиная с Флавиев, comites становятся однородной в правовом отношении группой советников и сподвижников принцепса. Резкое увеличение опытных военных среди comites приходится на правление Марка Аврелия в связи с Маркоманнскими войнами и столкновением с Парфией 9. По инерции исполь-{29}зование комитов в качестве паллиативного средства военной политики продолжалось и при Северах, хотя количество их и сократилось. Реформы Септимия Севера, резко повысившие шансы центурионата на продвижение по службе и увеличившие число всаднических praefecti legiones, тем не менее существенно не изменили принципы комплектования высшего военностратегического руководства.
С одной стороны, adlectio всадничества, ставшее при Северах обычной практикой, довольно четко обозначило в сенате начала III в. viri docti, litterati, (((((((((((( и viri militates, (((((((((((((((, причем это членение сенаторов, карьеры которых больше были связаны или со службой гражданской в Италии или с военной службой в провинциях, соответствовало разнице в их социальном происхождении: nobiles-homo novus. С другой, просопографическое изучение северовского сената показало, что структура сенаторского cursus honorus — чередование военных и гражданских должностей — осталась в основе нетронутой и потому “отчетливо выраженный тип военного в III в. должен был, как правило, рассчитываться на большее количество преторских легаций, чем раньше, поскольку имевшийся в наличии у императоров резерв способных и готовых к солдатскому ремеслу сенаторов стал заметно меньше” 10. В какой-то мере это обстоятельство в условиях периодического возникновения сразу нескольких фронтов подталкивало к частичным административным экспериментам, выливавшихся в появление временных экстраординарных структур власти в провинциях. Принцепсы доверяли командование в комплексе провинций в первую очередь своим родственникам, либо лично возглавляли крупные экспедиции, опасаясь узурпации даже с их стороны. Усиливающаяся со второй половины II в. внешнеполитическая нестабильность вызывала повышенное беспокойство провинциального населения, требовавшего к себе большего внимания и новых мер обеспечения безопасности со стороны центрального правительства. Пропагандируемая принципатом, особенно во II в., забота о провинциях и персональный характер связи императоров и провинциалов породили особый социально-психологический феномен — стремление провинциального населения добиться возможно более постоянного присутствия в их регионах носителей императорской власти и инсигний, поскольку в этом оно ус-{30}матривало шанс выжить в условиях внешней угрозы 11. При возникновении или опасности возникновения нескольких фронтов все эти факторы вызывали к жизни императорскую коллегию, в которой изначально складывалась внутренняя иерархия, либо находившая выражение соподчинения в титулатуре (август-цезарь), либо маскировавшая отношения старшинства одинаковыми рангами 12.
Уже первый пример такого рода (август Веспасиан — цезарь Тит; коллегию Гальбы — Пизона не учитываем, т.к. она просуществовала лишь четыре дня) отчетливо продемонстрировал переплетающуюся с династийными факторами военно-политическую необходимость ее возникновения. Провозгласив в конце 69 г. Тита цезарем, Веспасиан, сам выступив против Вителлия, оставил сына во главе войска, т.е. фактически с проконсульским империем, для завершения осады Иерусалима (Dio Cass. 66. 1. 1; Тас. Hist. II. 79; Suet. Tit. 6. 1: particeps et tutor imperii). Марк Аврелий избрал соправителем в 161 г. Луция Вера, “более пригодного для воинских дел”, женил на своей дочери и отправил воевать с парфянами (Dio Cass. 71. 1. 3); иными словами, Вер в ранге августа получил imperium maius над восточными провинциями империи. В этой модели были соблюдены все необходимые условия и для успокоения провинциалов, и для обеспечения лояльности экстраординарного командования: член императорской коллегии, имевший резиденцию в Антиохии (Dio Cass. 71. 2. 2), управлял Востоком и вел войну через своих комитов и легатов (SHA, Verus 7. 9). Однако вскоре после окончания войны и смерти Вера Марк Аврелий попытался ввести новый элемент в эту структуру власти, предоставив высший империй на Востоке лицу, не обладающему рангом ни августа, ни цезаря. Авидий Кассий, получивший полномочия Вера (Dio Cass. 71. 3. 1( ((( ((((( (((((( ((((((((((((), был известен провинциалам как талантливый полководец и фактический командующий в парфянской войне 162—166 гг. (Ibid. 71. 2. 2). С достаточным основанием считают, что наделение Авидия Кассия imperium maius было мотивировано предполагаемым новым парфянским вторжением 13. На вопрос, удался ли эксперимент Марка Аврелия по созданию экстраординарной военной {31} структуры в обоих ее вариантах — при замещении ее императором и провинциальным легатом, — думается, следует ответить положительно. В случае с Луцием Вером, помимо умиротворения провинциального населения, было быстро обеспечено оперативное руководство войсками целого региона, не запрашивая всякий раз разрешения Рима на каждую отдельную военную акцию.
Эффективным и надежным оказался также опыт управления войсками Востока администратором, не связанным фамильными узами с правящим домом. Официальный статус Авидия Кассия был противоречив: будучи только легатом Сирии, он одновременно стал командующим, кроме сирийских, легионами других восточных провинций, т.е. фактически речь идет при том, что прочие легаты сохраняли свои функции гражданского управления, о разделении военной и гражданской власти на уровне целого региона. До известной степени это неизбежное противопоставление разных наместников явилось гарантией против узурпации. В самом деле, Авидий Кассий довольно долго сохранял лояльность (166—175 гг.) и на узурпацию в 175 г. его толкнуло прямое предложение Фаустины, жены Марка Аврелия, принять на себя власть ввиду того, что император тяжело болен и вскоре умрет (Dio Cass. 72. 22. 3). Сама узурпация была негативно воспринята на Востоке и среди легионов, и среди гражданского населения уже потому, что ни в центре, ни в провинциях не возник кризис власти. Именно ввиду узурпации Авидия Кассия, какой бы характер она ни носила, будущие императоры стремились избегать возрождения экстраординарных командований на Востоке. Однако значение эксперимента 14 для последующих и политико-административных мер правительства при складывании чрезвычайных военных ситуаций, и для самостоятельных поисков решения той же проблемы в провинциях было огромным. В известной мере, оба варианта административного эксперимента Марка Аврелия, активно использовавшиеся в конце II и в III вв., были прямым прецедентами будущих моделей государственного и военного строя Поздней империи, существовавших либо в чистом, либо в смешанном виде. Наиболее законченным воплощением варианта Марк Аврелий-Луций Вер стала тетрархия; полномочия Авидия Кассия во многом напоминают будущие региональные магистерии поздней античности. {32} Практиковалась и такая форма экстраординарного командования, как направление префектов претория, которым фактически делегировался imperium maius, для решения крупной военной задачи, после чего они, как правило, возвращались в столицу. В этом собственно и состоит отличие от долговременных чрезвычайных полномочий (можно сказать, долгосрочной многофункциональной охраны целого региона), которыми обладал Авидий Кассий. В качестве одного из ранних примеров такого рода можно сослаться на миссию префекта претория Перенна при Коммоде во время войны в Британии (SHA. Comm. 6. 2). Чрезвычайные командные посты периодически возникали во II в. в процессе временного складывания экспедиционных корпусов, состоявших из легионных вексилляций. Командующие этими корпусами обозначались как duces 15 и фактически не были связаны ни с какими гражданскими структурами власти, подчиняясь только императору. Начиная с Северов, практика использования вексилляций учащается; в III в. военная необходимость приводила к тому, что вексилляции не успевали возвращаться в свои легионы, постепенно превращаясь в самостоятельные армейские единицы 16. Соответственно экстраординарные должности командующих экспедиционными войсками постепенно становятся административной нормой. Этот процесс был характерен не только для формирующихся мобильных сил нового типа, но и для войск пограничья. В наиболее угрожаемых секторах границы правительство пошло на создание независимых от легатов провинций армейских подразделений и, соответственно, офицерства (также в ранге duces), как это было в Келесирии уже при Северах 17. Таким образом, к началу III в. система чрезвычайных военных должностей, сглаживавшая недостатки полудилетантского армейского руководства империи путем привлечения наиболее опытных офицеров всаднического и более низкого социального происхождения, зарекомендовала себя в качестве довольно эффективного инструмента военной политики, что приводило к постепенной институтизации ее отдельных элементов. Септимий Север, например, распространил египетскую модель легионного командования, всадническую praefectura legionis, на ряд новообразованных {33} легионов 18. Однако политический кризис, разразившийся после 235 г., фактически прервал процесс институтизации экстраординарных высших военных должностей при том, что практика их применения резко участилась и была распространена на большинство провинций. Затяжной характер кризиса вел к серьезной трансформации всей военной организации и в том числе ее высшего эшелона. Процесс “административной революции”, довольно скоро приведший к доминированию экстраординарных над конституционными командными институтами принципата, подстегивался взаимопереплетающимися реформационными мерами центрального правительства и спонтанными действиями провинциального населения и легионов, что соответствовало структуре политического кризиса 235—284 гг. Солдатский мятеж против Александра Севера, как считают, явился отражением недовольства населения Иллирика тем, что центральное правительство не смогло обеспечить его безопасность от варварских вторжений. Исследование экономики и социальной структуры дунайских провинций выявило тесную взаимозависимость интересов мелкого иллирийского крестьянства и армии, в массе своей рекрутировавшейся из местного населения. Мир в регионе означал гарантированное развитие и аграрной экономики, и неземледельческих промыслов приграничных районов 19. Общность интересов легионов и населения по необходимости гарантий безопасности их имуществ превратила армию Иллирика в серьезный фактор политической жизни империи. Так, в течение уже первой войны с Сасанидами переброшенные на Восток иллирийские легионы, узнав о том, что германцы в их отсутствие грабят дунайские провинции, потребовали от императора немедленного возвращения к местам их постоянного квартирования (Herod. VI. 4. 3; 7. 2). Раздраженные неэффективностью действий Александра Севера против германцев (Ibid. VI. 7. 9) солдаты выдвинули своего императора, чем был дан толчок длинной цепи локальных узурпаций, инспирируемых в известной мере также, по выражению А. Мочи, “регионально сгруппированной иллирийской военной хунтой” 20. Центральное правительство, овладев ситуацией после устранения Максимина Фракийца, приблизительно до 244 21{34} или 248 г. 22 старалось обойтись без каких-либо заметных новшеств в военно-административном устройстве Иллирика, однако около указанного времени под давлением обстоятельств было вынуждено пойти на чрезвычайную и политически опасную меру: объединить ряд балканских провинций (обе Мезии, обе Паннонии, Дакию) в один оборонный комплекс, ducatum, с подчинением всех войск на их территории одному командующему. Отличие от прежних экстраординарных командований в этом регионе (Кв. Марций Турбон в 118 г. — SHA. Hadr. 6. 8; M. Клавдий Фронтон в 168—170 гг.) состояло не только в больших географических размерах, но и в длительном, настойчиво повторяющемся их употреблении. Но институтизация их не состоялась потому, что почти каждое такое командование завершалось узурпацией. Аналогичные процессы параллельно протекали на Востоке и в Галлии. Фактическим командующим в персидской кампании при Гордиане III был его тесть Тимезитей, обладавший довольно обширными полномочиями (SHA. Gord. 23—28). Филипп Араб в 244 г., возвращаясь в Рим, назначил своего брата Приска (Zos. I. 19. 2) rector Orientis (ILS. 8847; 9005), т.е. Восток был также превращен в оборонный комплекс. Примечательно, что и на Востоке предоставление империя не связывалось в первой половине III в. с наделением его носителя императорским титулом, очевидно, из опасения неизбежной, даже по принуждению со стороны провинциального населения, узурпации. Однако надежды провинциалов на харизму своих императоров и на Дунае, и на Востоке вели к повторяющимся новым провозглашениям и, соответственно, к гражданским войнам (Zos. I. 20—28) 23. Оборонным комплексом стали и рейнские провинции. Постум при Валериане назван Transrenani limitis ducem et Galliae praesidem (SHA. Trig. tyr. 3. 9; Aur. Vict. De Caes. 33. 7; Zos. I. 38. 2: ((((( (( (((((( (((((((((( (((((((((((((((). Учитывая известную некорректность терминологии SHA, полагают, что более точно полномочия Постума следует определить как praeses Germaniae inferioris et dux vexillationum 24. Этот порочный круг (невозможность эффективной обороны региона без соединения всех его войск, что в условиях политической нестабильности вело к провозглашению их {35} командующего императором) попытался разорвать Валериан, сделав Галлиена в 253 г. цезарем, а в 254 г., отправившись на Восток, оставил в ранге августа Галлиена управлять западными провинциями. Галлиен фактически сразу возглавил лично походы против варваров на рейнской границе, не передоверив войска и оборону региона в целом своим офицерам 25. Одновременно продолжился процесс распределения императорской власти между ближайшими родственниками правящей фамилии, главным образом, с целью приближения императорской харизмы к политически нестабильным регионам. Валериана-младшего Галлиен провозгласил Nobilissimus Caesar, определив ему резиденцию в Сирмии; Салонина в том же ранге он отправил на рейнскую границу. Заметным новым явлением в военно-административной модели широкого использования цезарата стало назначение в качестве наставников к цезарям опытных офицеров и администраторов. Валериану-младшему был придан в качестве tutor наместник Панноний (SHA. Trig. tyr. 9. 1) Ингенуй 26; Салонину, согласно SHA, — Постум (SHA. Trig. tyr. 3. 1), а по Зосиму (I. 38. 3), некий Сильван, в котором видят префекта претория с чисто гражданскими полномочиями, либо наделенного функциями особого командования 27. В назначении tutores цезарям Галлиена состоит одно из отличий императорской коллегии Лициниев от диоклетиановой тетрархии. Другим отличием является, очевидно, сознательный отказ от политической адоптивации, хотя случаев применить этот принцип как одно из средств стабилизации обстановки в провинциях было предостаточно. После смерти Валериана-младшего и Салонина Галлиен уже не пытался восстановить императорскую коллегию, что подтверждается его отношением к Оденату. Согласно греческой традиции, Галлиен приказал выступить на помощь ((((((() правителю Пальмиры (Zos. I. 39. 1), назначив его ((((((((( ((((( (((((((( (Zon. 12. 24 ).Титулатуру Одената в знаменитой пальмирской билингве переводят как corrector (PLRE. I. 638—639) или restitutor totius Orientis 28. Императором, Оденат после того, как он дважды победил персов, провозгласил себя сам 29. {36} После смерти цезарей Галлиен ставку в урегулировании политических проблем сделал, главным образом, на военную силу. Процесс оформления походных сил империи вступил при нем в новую, решающую фазу. Вексилляции легионной пехоты фактически превращаются в независимые структуры, во главе которых были лица по преимуществу несенаторского происхождения, поскольку командование отдельными вексилляциями издавна было частью всаднического cursus honorum. Командирами легионов, после оттягивания из них вексилляций, постепенно становятся префекты из всадников. В этой связи, учитывая, что comitatus Галлиена состоял, главным образом, из вексилляций и auxilia 30, вряд ли можно говорить о решительном отстранении сенаторов от военной службы, что по Аврелию Виктору (De caes. 33. 34), было якобы сутью “эдикта Галлиена” 31. В какой-то мере ускоренному процессу исчезновения сенаторов с командных постов армии содействовало и то обстоятельство, что Галлиен со своими экспедиционными войсками оперировал в основном на дунайском фронте: в силу военной и политической необходимости император был вынужден иметь дело с иллирийскими офицерами, многие из которых были низкого социального происхождения 32. Обладая боевым опытом, они в обстановке нескольких фронтов делали головокружительные карьеры, как, например, Маркиан: протектор-трибун преторианцев-дукс-стратилат (АЕ. 1965. 114), или Волузиан, {37} выслужившийся из центурионов до поста префекта претория и ставший ординарным консулом (ILS, 1332). Появление военных карьер нового типа, в свою очередь, обусловливалось и ускорялось периодическим возникновением дукатов и исчезновением должностей легатов легионов 33. Для предотвращения локальных узурпаций Галлиен пытался усилить персональную связь с иллирийским офицерством и своими походными войсками. С этой целью он гораздо шире, чем его предшественники 34, использовал институт protectores Augusti 35. Протекторат при Галлиене, как справедливо считают, стал своего рода необходимым условием для дальнейшей успешной карьеры, как военной, так и гражданской 36. И, наконец, в результате т.н. кавалерийской реформы Галлиена, сущность которой состояла в стягивании различных конных подразделений и организационном вычленении их в специальное крупное формирование походной армии 37, император не только получил эффективный военный инструмент, но и создал новые командные структуры, и в том числе командующего кавалерией, предшественника позднеантичного magister equitum (Zos. I. 52, 3; I. 40, 1; SHA. Gall. 14. 4; Aurel. 18, 1). К концу правления Галлиена в результате ломки традиционных военных структур в дунайских провинциях сконцентрировались не только лучшие экспедиционные силы, фактически уже нового типа, но и основная масса опытного офицерства империи. Длительное присутствие энергичного Галлиена в Иллирике и его меры по обеспечению лояльности иллирийских военных имели серьезные последствия. Император не просто сплотил вокруг себя талантливых полководцев и открыл любому простому солдату и центуриону перспективу достижения социальных высот путем приобретения личного протектората, он произвел, вольно или невольно, перелом в настроениях иллирийского офицерства. Сознавая свою военную мощь и возможность на этой основе превращения в имперскую верхушку, они унаследовали от Галлиена универсалистскую идею. Примечательно, что, принявшись за дело восстановления Imperium Romanum, первые иллирийские императоры и не пытались {38} изменить что-либо в той административной модели, которую Галлиен использовал в 260—268 гг.. Ни Клавдий Готский, ни Аврелиан, ни Проб не назначили себе цезарей, хотя узурпации имели место при каждом правлении 38. Любопытна и такая деталь: все эти императоры до своего провозглашения были командующими кавалерийской армией 39; престолонаследие по этому критерию выдерживалось до 282 г.. Все эти факты в известной мере позволяют говорить, что в последние годы правления Галлиена и при первых иллирийских императорах сложилась особая властная группа из высших офицеров иллирийского происхождения. Практически эту сравнительно небольшую группу служивших параллельно друг с другом и хорошо знакомых между собой офицеров можно считать исторически первым типом военной знати поздней античности. Их социальный “аристократизм” основывался как на безраздельном расположении ими императорской властью (Aur. Vict. De caes. 37. 5: “с этого времени утвердилось военное господство, а у сената был вырван империй и право провозглашения принцепса”), так и на том, что кадры высшей и военной, и гражданской администрации (их аналоги I—II вв. соответствовали лишь высшим ступеням сенаторских карьер) поставлялись из их среды, или, во всяком случае, с их одобрения. Особенно отчетливо это видно на примере восточных провинций. В 272 г. Аврелиан сделал praefectus Mesopotamiae rectorque Orientis некоего Марцеллиана (PLRE. I. 544), очевидно, одного из своих офицеров, учаcтвовавших в походе против Пальмиры. Сирмиец Проб (родственник Клавдия Готского? — SHA. Prob. 3. 3—4), участвовавший в восточной кампании Аврелиана, полномочия dux totius Orientis получил, вероятно, от Аврелиана в 275 г., когда Марцеллин стал консулом; Тацит же только подтвердил это назначение (SHA. Prob. 7. 4). Проб, став императором, передал этот пост Сатурнину (PLRE. I. 370; 808), своему ближайшему соратнику (Zos. I. 66. 1: ((((((((((). Исчезновение (или, точнее, истребление) этой группы военной знати было столь же стремительным, как и ее подъем. Удержать власть над воссоединенной империей, опираясь только на личную популярность в армии при отсутствии каких-либо защитных механизмов от узурпации, оказалось невозможно. В 282 г. опытный в делах гражданского управления Кар (SHA. Car. 5. 4) вновь возвращается к применению цезарата. Его сыновья провозглашаются цезарями; Карин был отправлен в Галлию, Ну-{39}мериан вместе с отцом принял участие в персидском походе (Aur. Vict. De caes. 38. 1—2). Кар, иными словами, вернулся к модели цезарей Галлиена, видя бесплодность иллирийцев удержать власть только военной силой. Со всем этим сложным политическим и военно-административным наследием кризиса III в. пришлось иметь дело Диоклетиану. Сложная конструкция первой тетрархии породила противоречивые оценки ее в литературе, чаще сдержанного и негативного характера. Недавно Ф. Кольб скрупулезно проанализировав строй власти тетрархии, пришел к выводу, что она была детально продуманным экспериментом в организации монархии. Тетрархия, по его мнению, явилась первым в римской истории случаем подлинной адоптивации, поскольку привлечение в императорскую коллегию наиболее способных людей осуществлялось путем сознательного исключения из престолонаследия ближайших родственников (например, Максенция, сына Максимиана, и Константина, сына Констанция Хлора). Диоклетиан, избравший с первых же месяцев правления модель Augusti fratres, сделал цезарей не просто apparitores, как полагал Аммиан (14, 11, 10), но подлинными младшими соправителями. Устойчивость системе придавала точно определенный (10 лет) срок правления Галерия и Констанция в качестве цезарей, после чего они получали августат. Будущие преемники должны были быть адоптивированы из числа наиболее талантливых офицеров: по одному в каждую из правящих фамилий — Иовиев и Геркулиев. Тетрархия, резюмирует Кольб, “была, с одной стороны, смесью из политического опыта и дальновидности, с другой — тенденции к систематизации” 40. На нашем материале, добавили бы мы, конституционный эксперимент Диоклетиана был также и попыткой учесть все сложившиеся в течение III в. реалии, соединить их воедино. Видимо, сведение успеха первой тетрархии как устойчивой системы власти к тому, хотя и чрезвычайно важному, обстоятельству, что “в качестве политической концепции предписывалось длительное присутствие представителей императорского дома в особенно угрожаемых регионах“ 41, не совсем точно. В период формирования тетрархии иллирийская военщина была достаточно серьезным политическим фактором для того, чтобы ее можно было игнорировать. Конструкция политической адоптивации гарантией императорской власти через службу абсорбировала честолюбие наиболее опытных и популярных в армии {40} иллирийских офицеров; не случайно и первая, и вторая тетрархия включала в себя только иллирийских военных (Aur. Vict. De caes. 39. 26). Каждый август и цезарь имел собственный comitatus (Lact. De mort. 7. 4), обладал на него влиянием в силу персональной связи и обеспечивал его лояльность по отношению ко всей императорской коллегии. Впервые после долгого периода гражданских войн экспедиционные силы империи удалось объединить общей идеей и тем самым снизить уровень зависимости власти от армии. Не случайно в этой связи, что все немногочисленные узурпации эпохи первой тетрархии не поддерживались походными войсками. Не говоря уже о багаудских вождях Элиане и Аманде, о мятежах Ахилла в Александрии и Юлиана в Африке 42, даже Караузий узурпировал власть, опираясь на флот (Aur. Vict. De caes. 39. 20; Eutrop. IX. 21). Своеобразие государственности первой тетрархии породило специфический тип военной знати. К ней, безусловно, относились цезари, назначение которых обусловливалось как прямой военной необходимостью, так и расчетом на долгосрочную стратегическую программу 43. Впервые на долгую перспективу политической концепцией Диоклетиана намечалось регулярное использование цезарей как младших соправителей в императорской коллегии 44, т. е. они фактически вводились в конституционный механизм в качестве постоянного института государства, а не только наследников престола с камуфлирующим их реальный статус старой республиканской (в том числе princeps iuventutis) титулатурой. Институтизированный цезарат получил более или менее четко определенный объем полномочий. В свое время Ж.-Р. Паланк показал, что цезари тетрархии не обладали гражданской властью, т. к. не имели права на назначение высшей администрации и на самостоятельное законотворчество 45, а В. Сестон, проанализировав взаимоотношения августов и цезарей, метко назвал их “сотрудничеством командующих армиями и их легатов” 46. Недаром Аммиан, {41} стремившийся подобрать наиболее точный аналог цезарям первой тетрархии, в отличие от современных ему носителей этого ранга, употребил ut apparitores... obtemperebant (Amm. 14. 11. 10). Диоклетианова концепция цезарата предусматривала и точный срок длительности его для одного лица — 10 лет, т. е. в известной мере рассматривала цезарат как своего рода высшую имперскую магистратуру. Антично-магистратская традиция в плане социально-гражданственных характеристик отразилась и в титулатуре цезарей — Proconsul, Pater Patriae. Имела место и такая, разумеется, модифицированная, черта магистратур, как коллегиальность и привлечение к публичной ответственности за проступки. Аммиан (14. 11. 10) описывает любопытный случай, когда Диоклетиан в наказание за поражение заставил Галерия, облаченного в пурпур (= знаки высшего магистратского достоинства), пройти милю пешком на глазах у всего войска (= собрания имеющихся в наличии римских граждан; comitium imperii, пользуясь выражением Тацита — Тас. Hist. I. 14). Этот модифицированный временем и обстоятельствами магистратский статус цезарей соединялся посредством присвоения им титула nobilissimus с официальной знатностью. Помимо адоптивации цезари были породнены в рамках своих правящих фамилий (расчет только на сакрально-политическую родственную общность казался все же Диоклетиану не достаточным) с августами: Галерий был женат на дочери Диоклетиана (Lact. De mort. 7.9.); Констанций — на дочери Максимиана (PLRE. I.895). Таким образом, при первой тетрархии возник узкий верхушечный слой новой военно-императорской знати, фамильно и сакрально породненной, к которой, уже в качестве второго эшелона, примыкала столь же узкая группа префектов претория. Безусловно, префекты претория и при первой тетрархии не относились к чистому типу viri militares, хотя в балансе их полномочий как наследие чрезвычайных обстоятельств III в. военные функции занимали довольно значительное место. Примечательно, что все немногие (CJ. V. 30. 2; 31. 9; 70. 4; VIII. 17. 9; VI. 24. 10) . императорские рескрипты по гражданским казусам на имя префектов претория первой тетрархии были изданы после назначения цезарей: префектов претория вновь возвращали к гражданскому администрированию. Иными словами, функционально цезарат первой тетрархии, очевидно, вырос непосредственно из тех черт префектуры претория, которые особенно отчетливо выступили на первый план во второй половине III в., а именно, наряду с постоянным сопровождением, все учащающееся замещение императора в походе с правом самостоятельного принятия решений 47. В {42} этой связи представляется оправданным предположение при реконструции карьер Констанция и Галерия, что перед их назначениями цезарями они были префектами претория обоих августов 48. Однако цезарат лишь частично “разгрузил” префектов претория от военных функций; и после 1 марта 293 г. им поручалось проведение крупных операций. Например, префект претория Асклепиодот в 296 г. отвоевывал у Аллекта Британию (Eutrop. IX. 22; Aur. Vict. De caes. 39. 42). Префекты претория и при первой тетрархии относились к высшему всадническому разряду eminentissimi 49. Любопытно, что консулат (соответственно и статус знатности), а вслед за ним и сенаторский клариссимат они за свои заслуги получали до назначения цезарей (Аристобул в 285 г.; Ганнибалиан и Асклепиодот в 292 г. — CLRE. 105; 118); в 293—305 гг. префектов претория не делали даже суффектными консулами. Думается, это было сознательным актом: Диоклетиан возвышением цезарей стремился снизить значение префектов претория в государстве, ослабить их влияние, чрезмерно возросшее в течение III в. вплоть до того, что нередко судьба императоров была в их руках; Диоклетиан сам был свидетелем заговора префектов претория Апра и убийства им Нумериана 50. В результате наметилась тенденция к превращению после 293 г. префектов претория в гражданских чиновников, и, соответственно, к постепенному выбыванию их из категории военной знати империи. Относились ли к военной знати первой тетрархии duces? Какой-то строгой организационной системы ни в региональной пограничной обороне, ни в ее командовании к моменту прихода Диоклетиана к власти не существовало. Поскольку именно командующие дукатами чаще всего становились узурпаторами в середине и второй половине III в., правительство по возможности стремилось как избегать создания дукатов, на что указывает практика назначения цезарей (Валериан-младший, Карин) и личное присутствие августов в угрожаемых регионах (Валериан, Галлиен, Аврелиан, Проб), так и менять их территориально-административную структуру, варьируя количество входящих в них провинций. В полномочиях региональных дуксов III в. прослеживается одна тенденция: будучи на-{43}местниками лишь одной провинции (соответственно, обладая в ней военной и гражданской властью), они официально были командующими войсками и других сопредельных провинций 51. Являясь всадниками — perfectissimi, дуксы второй половины III в. фактически замещали довольно высокие сенаторские должности, подчиняясь только императору. Такое положение сохранялось и при Диоклетиане до начала реформирования провинциального управления, в результате которого функции гражданской власти у дуксов изымались, а сами они превращались из командующих войсками регионов в duces limitum. Во многом этому способствовало уже реально сложившиееся членение армии на походную и пограничную. .Однако часть дукатов первой тетрархии, отныне приграничных, а не региональных, все еще включали в себя значительные территории. Так, Валерий Конкордий при Диоклетиане был дуксом обеих Германий и Первой Белгики, т.е. практически всего рейнского фронта, будучи при этом vir perfectissimus (PLRE. I. 219). При Константине же зафиксирован dux limitis Aegypti et Thebaidos utrarumque Lybiarum (ILS. 701) в том же ранге. Параллельно с ним существовали dux limitis provinciae Scythiae (ILS. 4103), dux Pannoniae Secundae Saviae (PLRE. I. 454), т.е. процесс трансформации региональной обороны и ее командования был более затяжным, чем реформирование провинциальной гражданской администрации, и в каждом секторе границы решался в зависимости от локальных обстоятельств. Политический вес дуксов по мере уменьшения их полномочий в провинциях, особенно вследствие разделения властей, неуклонно уменьшался. Серьезный удар по их престижу был нанесен после назначения цезарей в 293 г. Если крупные приграничные дукаты в восточных и рейнских провинциях существовали при первой и второй тетрархии, то во многом они ставились под контроль цезарей, которые со своими экспедиционными войсками оперировали именно в этих “болевых точках” империи (Галерий на Евфрате, Констанций на Рейне) 52. Отсюда ясно, почему в тех регионах, которые еще недавно пережили узурпации Постума, Одената, Сатурнина, не было попыток антиправительственных мятежей. Диоклетиану тем самым удалось переломить опасную тенденцию локальных узурпаций со стороны профессиональных военных, и, как следствие, некогда могущественные дуксы откатывались на “задворки” политической жизни, оставшись до конца 60-х гг. IV в. в разряде perfectissimi 53. Поэтому, {44} думается, что к военной элите империи они, начиная с эпохи первой тетрархии, не принадлежали. Военная знать первой тетрархии в результате конституционного эксперимента Диоклетиана складывалась как группа командующих крупными подразделениями походных войск, которым уже в силу того, что они были членами императорской коллегии, подчинялись дуксы пограничной армии. Поскольку концепция политической адоптивации Диоклетиана предусматривала периодическое обновление цезарей вне кровного родства, то и военная знать империи теоретически должна была изначально стать не фамильным кланом (речь в данном случае не идет о сакрально-политическом родстве Иовиев-Геркулиев) профессиональных офицеров, но открытой по своему характеру высшей административной группой военной организации. После 305 г. политические установки Диоклетиана вступили в противоречие с тенденциями легитимизма внутри самой системы тетрархии, “потянув” за кризисом правящей конструкции общеимперский социально-политический кризис и, с неизбежностью, новый виток административной трансформации. По плану Диоклетиана, августы второй тетрархии назначили себе цезарей из опытных военных — Севера и Максимина Дайя. Осуществлял ли подбор сам Диоклетиан, неизвестно, хотя вероятность его рекомендации довольно высока. Это отразилось уже в том, что оба цезаря были иллирийцами (Aur. Vict. De caes. 40. 1). Однако, если Север, как полагают, до своего назначения цезарем был префектом претория 54 (т. е. его карьера полностью соответствовала схеме тетрархии), то Максимин Дайя был произведен в цезари прямо из трибунов (Lact. De mort. 19. 6). Дайя был племянником Галерия и, видимо, это сыграло решающую роль. Думается, Галерий, не обладавший авторитетом Диоклетиана, прибег для упрочения своего положения к элементам династийной политики. О Дайе он вспомнил, поскольку его сыну Кандидиану было в 305 г. лишь девять лет (PLRE. I. 178). Кандидиан, в свою очередь, был помолвлен с семилетней дочерью Дайи; свою дочь Максимиллу Галерий в 305 г. выдал замуж за Максенция (PLRE. I. 576). Не исключено, что этот довольно прозрачный династизм Иовиев при жестком выполнении правил престолонаследия тетрархии у Геркулиев подтолкнул Константина и Максенция к узурпациям. Утверждение примата кровнородственного легитимизма над принципом политической адоптивации разрушило {45} диоклетианову систему военной знати, поскольку в ходе кризиса второй тетрархии цезарат как высший имперский магистратский институт постепенно исчезает. Все законные и незаконные императоры претендуют на августат, что означало разрыв связей соподчинения и превращения императоров второй тетрархии в независимых друг от друга и соперничающих между собой командующих экспедиционными армиями. Причудливый титул filius Augustorum (Lact. De mort. 32. 5), определенный Константину решением конференции в Карнунте, отражал факт невозможности возвращения к цезарату первой тетрархии. В борьбе против тетрархии Константин и Максенций c неизбежностью должны были искать поддержки у каких-то категорий населения империи, поскольку этот конфликт в конечном счете направлялся против основной социальной базы диоклетианова режима — иллирийских военных. Если Максенций опирался на различные слои городского населения Рима 55, то для Константина единственным вариантом оставалось сближение с провинциалами Галлии. Но если Максенций пошел на полный разрыв с тетрархией, не приняв в течение года даже ее официальных рангов — цезарь или август, но только традиционный римский титул princeps 56, то Константин некоторое время продолжал ассоциировать себя с Геркулиями, учитывая, видимо, их популярность в западных провинциях. Новым было то, что он последовательно дистанцировал себя от Иовиев. Так, в 307 г. по случаю политического брака Константина с Фаустой галльский панегирист, не обмолвившись об Иовиях, прославлял только imperatores semper Herculii (Pan. Lat. VII. 2. 5). Еще отчетливее это отразилось в изобретенной в 310 г. фальшивой генеалогии, согласно которой предком Константина считался Клавдий Готский; в ней уже нет речи и о Геркулиях. Генеалогия, думается, стала как результатом сближения Константина с Лицинием, так и стремлением не противопоставлять себя политически иллирийским военным в изменившейся ситуации. Компромисс в лице Клавдия Готского устраивал и иллирийцев, и галлов: для одних он был популярным полководцем, для других — единственным из иллирийских императоров, с чьим именем не связывались никакие карательные меры против Галлии 57. Борьба с тетрархией, начавшись с идейно-политического разрыва, завершилась физическим истреблением родни {46} Иовиев и Геркулиев (Lact. De mort. 50—51), чем отсекалась возможность регенерации тетрархии в лице наследников ее создателей и открывался путь кровнородственному династизму Константина и Лициния. Соответственно, новая политическая система отвергала, во всяком случае в принципе, и диоклетианову модель имперской военной верхушки. Таким образом, преемственность позднеримской военной знати уже в стадии ее возникновения не состоялась ни по физическим, ни по политическим признакам. Но путь к утверждению нового типа армейской верхушки был противоречив и прямо зависел от политической стабилизации и от завершенности многостороннего процесса перестройки всей административной конструкции империи. Следствием конференции 308 г. в Карнунте, прямого выдвижения на ней Лициния в августы 58, фактической узурпации Максимина Дайя (PLRE. I. 579) стало исчезновение института цезарата. В результате возникшего “вакуума” в военной верхушке автоматически возродились характерные для второй половины (но до тетрархии) III в. экстраординарные командования. В первую очередь это касается военных функций префектов претория. Уже Максенций, не имевший цезарей, в 310 г. поручил своему префекту претория Волузиану отвоевывать Африку (Aur. Vict. De caes. 40, 18; Zos. II. 14. 2); в 312 г. его префекту претория Помпейану было доверено ведение самостоятельной кампании под Вероной (Pan. Lat. IX. 8. 1). Роспуск преторианских когорт Рима Константином не означал, что префекты претория сразу и окончательно, были лишены военных функций. Самостоятельное командование между 313 и 317 гг. осуществлялось префектами претория Аннианом и Юлианом, что следует из их надписи: edomitis ubique barbararum gentium populis ad confirmandam limitis tutelam... (ILS. 8938). Лициний во время войны с Константином прибег фактически к методам Диоклетиана: в 316 г. он провозгласил цезарем дукса лимеса (Дакии) Валента (Ехс. Val. 17; Aur. Vict. Epit. 40. 2; Zos. II. 14. 2; согласно данным нумизматики, он был августом — PLRE. I. 931). Очевидно, это было сделано с целью не допустить отпадения его войск на сторону Константина после поражения у Кибалы. И позже, в 324 г., Лициний назначил цезарем своего магистра оффиций Мартиниана (Zos. II. 25. 2; Aur. Vict. Epit. 41. 6). Таким образом, Лициний вернулся к политической адоптивации, в то время как Константин был более последователен в династизме. Совершенно очевидно, что Лициния к этому вынудила только {47} военная необходимость, поскольку его сыну Лициниану было в 324 г. лишь девять лет. Но в 317 г. провозглашение двенадцатилетнего Криспа, и особенно Лициниана (рожден летом 315 г.) и Константина-младшего (рожден в феврале 317 г.), цезарями (PLRE. I. 233; 510; 223) резко отличалось от политической адоптивации тетрархии и не предусматривало для них роли военных apparitores. Примечательно, что и в Италии в 316 г. Константин стремился сделать цезарем своего зятя Бассиана, в то время как Лициний — своего друга, но не родственника, Сенеция (Ехс. Val. 15); т. е. династизм Константина очевиден и в этом случае. В отношении своих цезарей Константин применил модель, практиковавшуюся еще Галлиеном: он определил им наставников из числа префектов претория 59. Думается, что именно им, а не цезарям, Константин доверил реальное командование войсками. В самом деле, трудно приписать авторство победы над франками, например, пятнадцатилетнему Криспу в 320 г. 60. Но многолетнее сотрудничество и совместные походы цезарей и префектов претория таили в себе опасность оформления этих удачливых в войнах тандемов в самостоятельную политическую силу. Вынужденное политическое убийство Криспа 61, не исключено, мотивировалось его ориентацией на возрождение определенных элементов тетрархии. Еще И. Фогель предположил, что причиной гибели Криспа стало его напоминание отцу о необходимости добровольного, по образцу Диоклетиана и Максимиана, отречения ввиду приближающегося срока двадцатилетнего правления Константина 62. Думается, Крисп подпал под влияние своих наставников из офицерства, которых на борьбу за восстановление тетрархии подтолкнули недавние назначения цезарей из числа военных (Валент, Мартиниан) Лицинием. Казнь Криспа, открыто выразившего их взгляды, не ликвидировала самой базы оппозиции {48} династизму в армии. Во всяком случае, так можно понять фразу Аврелия Виктора, что Константин назначил своего племянника Далмация цезарем вопреки серьезному противодействию военных (Aur.Vict. De caes.41. 15: obsistentibus valide militaribus) 63, стремившихся, видимо, к восстановлению политической адоптивации и, тем самым, к обеспечению себе в перспективе императорской власти. Офицерство, на наш взгляд, воспротивилось провозглашению Далмация по причине отсутствия у последнего каких-то серьезных военных заслуг перед государством. Как минимум сочувствующим элементом в этой оппозиции были, конечно же, префекты претория, являвшиеся, по диоклетиановой схеме, прямой ступенью к цезарату. Перед Константином, как и ранее перед Диоклетианом, встала задача сломить влияние префектов претория на армию. Но, в отличие от основателя тетрархии, Константин разрешил эту проблему в духе своей концепции кровнородственной преемственности власти. Он изъял у префектов претория функции армейского командования более решительно, чем Диоклетиан, и передал их не цезарям, которые отныне считались наследниками престола и членами правящего дома без перспективы на будущую власть, но специально учрежденному высшему командному институту — magistri militum. Такая реконструкция причин этой едва ли не самой важной из реформ Константина вполне согласуется с данными источников. Зосим (II. 33. 3), не объясняя в целом мотивов реформирования префектуры претория Константином, отметил, что “он ревностно старался принизить ее и другими способами”. Иоанн Лид (De mag. II. 10 = III. 40), описывая акт изъятия у префектов претория командования над дворцовыми схолами и армией, подчеркнул, что для этого возникла необходимость ((((((( ((((((). Оба (единственные!) источника единодушно отмечают сознательность и решимость этого шага Константина, его резкий разрыв с существующей административной практикой. Значение реформы трудно переоценить: в результате ее была, наконец, найдена оптимальная, принципиально новая, модель административного устройства высших эшелонов власти империи, резко снизившая зависимость императоров от армии. Разделение властей на самом высоком уровне государственного управления “замыкало” все разнородные политические интересы на центральной власти, которая в {49} значительной мере от них эмансипировалась. Тем самым была пресечена опасная тенденция рассеивания государственного суверенитета римского народа, перенесенного на императора, и сложилась реальная основа для проведения политики, в большей мере руководствовавшейся государственными интересами. Отсюда более предпочтительной формой престолонаследия становится кровнородственный династизм, напрочь отрицающий адоптивацию диоклетианова типа. Разделение, уравновешивание взаимозависимыми административными функциями, конкуренция гражданских и военных властей делали любую династию устойчивой, Эти факторы при пресечении одной династии “включали” выборный конституционный механизм, состоявший из высших чинов армии и гражданской бюрократии (который необходимо отличать от церемоний публичного провозглашения уже избранного императора), для того, чтобы дать жизнь другой. “Административная революция” завершилась: Константином был найден верный принцип балансировки государственного механизма, его преемники лишь отлаживали и совершенствовали систему. И, наконец, в результате реформы префектуры претория 64 возник новый тип гражданской и военной элиты, отличавшийся от прежних, выросших из экстраординарных властных структур кризисного периода, тем, что он более соответствовал традициям античной государственности. По сути дела, при Константине возникла тенденция к превращению региональных префектур и армейских магистериев в высшие имперские магистратуры, конечно, модифицированные временем и обстоятельствами, сочетавшие в себе коллегиальность, точно определенный объем административных функций, ограниченный срок полномочий. Назначение на эти посты было прерогативой императора, и уже это делало их открытыми по характеру. Императорская власть, “выстрадав” в качестве modus vivendi династизм в течение столетия экспериментов, стремилась во имя собственной устойчивости не предоставлять ни префектуры, ни магистерии членам правящей фамилии. Произошло как бы резкое разграничение законодательного суверенитета и исполнительной власти магистратур, очередное в римской истории: ближайшие родственники императора в силу династийно-легитимного принципа потенциально обладали частью перенесенного на императора суверенитета римского народа, соединение которого с одной из высших магистратур было чревато опасностью узурпации под легитимным знаменем. {50} Поэтому после возникновения региональных префектур и магистериев наметилась тенденция к резкому ослаблению власти цезарей 65, а также к постепенному исчезновению цезарата в качестве института соправительства. Более того, отсутствие цезарата именно в этом статусе является одним из основных признаков политической стабильности империи, даже в периоды пресечения династий 66. И префектура, и магистерии были доступны через службу лицам любых социальных слоев свободного населения империи, что делало их высшими ступенями в гражданском и военном cursus honorum, существовавших после реформы Константина отдельно друг от друга, Приведем лишь несколько разновременных примеров гражданских и военных карьер. Флавий Аблабий, выходец из социальных низов Крита: мелкий чиновник канцелярии наместника Крита — викарий Азианы — префект претория при Константине и Констанции II (PLRE. I. 3—4). Максимиан, потомок карпов-дедитициев, сын табулярия провинциального оффикия: адвокат — презид Корсики — викарий Рима — префект Галлий при Валентиниане I и Грациане (PLRE, I, 577—578). Из простых солдат, соответственно, до магистра кавалерии и презентального магистра выслужились Арбицион (Amm. XVI. 6. 1) и Гайна (Soz. VIII. 4. 1). Начиная с правления Константина I (на наш взгляд, это было прямым следствием сложившегося в 307—312 гг. политического альянса Константина и галльской аристократии 67, в котором одна сторона была заинтересована в захвате власти, другая — в восстановлении своего социального престижа и влияния) с новой властью активно сотрудничала сенаторская аристократия, достигавшая высших должностей и консулата путем долгого cursus honorum. В этом плане достаточно сослаться на карьеру Симмаха, ставшего префектом Рима и ординарным консулом после длительной службы на разных уровнях гражданского управления (ILS. 2946). Константин не оттолкнул от участия в государственной власти и иллирийских {51} военных: исследователи отмечают, что ему удалось после 324 г. сломить универсалистски настроенную иллирийскую военную клику средствами дипломатии 68, и, добавим, тем самым открыть перспективу службы в рамках новой имперской конституции. Таким образом, позднеримская служилая имперская знать после завершения административных реформ Константина, на длительную перспективу определивших ее структурные особенности, сформировалась не как феодализирующаяся, но все еще как античная, точнее позднеантичная, с учетом всех модификаций “административной революции”, по своему характеру. Разумеется, новая имперская элита высших должностных лиц оказывала определенное воздействие на формирование политики государства; конечно же, в поздней античности, как и при любом монархическом устройстве существовал фаворитизм. Отсюда выявление степени такого влияния требует учета многих факторов: конституционного объема компетенций и их возможности воздействовать на решение проблем, сопредельных либо выходящих за круг полномочий определенной должности, реального баланса между высшими военными и гражданскими чинами в каждой конкретно складывающейся политической ситуации как в столице, так и в провинциях, системы правительственного контроля над отдельными магистратурами, армией и ее командным составом, а также способности ее реагировать и быстро находить ответ в критические периоды, и, конечно, целого спектра субъективных обстоятельств (малолетство и слабохарактерность императоров, влияние на них через жен и т.д.). Изъятие военных функций у префектов претория, согласно Иоанну Лиду (De mag, II. 10 = III. 40), проходило в два этапа: передача командования над гвардейскими подразделениями магистру оффиций, а над армией — (((((((((. Полагают, что возникновение magisterium officiorum падает на период между 312 и 314 гг. 69. Учреждение же армейских магистериев относят к последним годам жизни Константина 70. На наш взгляд, это произошло вскоре после назначения Далмация цезарем в 335 г., когда Константину потребовалось резко ослабить ориентированное на восстановление тетрархии офицерство (Aur. Vict. De caes. 41. 15). А. Демандт предположил, что Константин создал посты магистров армии с целью придать опытных военных, ко-{52}торые могли бы руководить крупными операциями, своим сыновьям-цезарям. Однако это плохо согласуется с данными Зосима об учреждении императором только двух магистров — конницы и пехоты (Zos. II. 33. 3). Не засвидетельствованы магистры войск у сыновей Константина ни на момент его смерти, ни во время свидания Константина II, Константа и Констанция II в сентябре 337 г. 71 в Паннонии, где, по счету А. Демандта, их должно было бы быть от трех до шести человек. Думается, что оба недавно созданных магистра находились при самом Константине, тем более что в последние месяцы своей жизни он готовился к крупному походу против персов (Fest. Brev. 26). Думается, что эти два магистра, которым, по Зосиму (II. 33. 3), были подчинены все войска империи, сыграли не последнюю роль в передаче власти сыновьям Константина. А. Демандт с достаточным основанием предположил, что первым Константиновым военным магистром был Флавий Урсус, германец, ординарный консул 338 г. 72. На наш взгляд, не было случайным именно то, что для новой должности был избран германец, который в силу происхождения не только не мог претендовать на цезарат сам, но и видал основу своего благополучия в лояльности легитимной династии, чем становился естественным соперником, стремящимся к восстановлению диоклетиановой конституции, а также соперником префектов претория. Очевидно, Урсус был в числе factio militaris (Eutrop. X. 9. 1), устроившей резню потомства Констанция Хлора от Феодоры, за что и получил ординарный консулат. Для этого наследникам Константина пришлось отставить уже назначенного ординарным консулом на 338 г. Лоллиана (CLRE. 19). Эта factio поддерживала настрой солдат (Евсевий особо подчеркивает роль (((((((((( — Euseb. Vita Const. IV. 63; из контекста видно, что это были высшие командиры армии 73) за родных сыновей Константина против “партии двора”, возглавляемой Юлием Констанцием, сводным братом покойного императора, и префектом претория Аблабием 74. Иными словами, в ходе острого политического кризиса, последовавшего за неожиданной смертью Константина, в котором даже Констанций II выступил не ведущей, а ведомой силой 75, недавно созданный путем изъятия у префектов претория военных функций (чем была рассеяна оппозиция династизму в офицерских кругах) magisterium {53} militum решительно высказался за легитимно-династийный принцип имперской конституции, обеспечивавший ему право на жизнь. Но в ходе этого кризиса армейский магистерий проявил себя и достаточно серьезной силой, которую необходимо контролировать системой специальных мер. По Зосиму (II. 33. 3), у префектов претория было изъято право командования армией и право военной юрисдикции, но были оставлены обязанности сбора военной анноны и снабжение ею солдат. В их компетенции была конскрипция и адэрация воинской повинности (CTh. VII. 13), а также право суда над ветеранами, коль скоро те становились после отставки частными людьми (CTh. VII. 20. 5). Согласно Иоанну Лиду (De mag. II. 10), в их ведении были оставлены также и оружейные фабрики. Армейские магистры были обязаны координировать с префектами претория любое передвижение войск, поскольку это было связано со снабжением и вооружением (CTh. I. 7. 1); что, в свою очередь, не позволяло бесконтрольно сконцентрировать в одном месте войска для попытки узурпации. Собственно, только конституционное право суда над военными и делало magisterium potestas магистратурой, а не чисто офицерской должностью. Однако до 365 г. воины, против которых были возбуждены иски по гражданским делам, подлежали суду провинциальных наместников (CTh. II. 1. 2), и только с 365 г. магистры имели право юрисдикции над военными по всем видам преступлений (CTh. IX. 2. 2). Видимо, до 365 г. указанный порядок юрисдикции распространялся и на дуксов, чья зависимость от гражданской администрации проявлялась по тем же параметрам, что и у магистра войск. В какой-то мере эта серьезная разница в административных функциях между префектами претория и магистрами войск и обусловила то первенство первых над вторыми в официальной иерархии, которое отразилось в Notitia Dignitatum. Другая причина состояла в том, что управленческие права армейских магистров довольно продолжительное время не “привязывались” к определенным регионам: магистры либо находились при императорах, либо направлялись с поручениями, напоминая до известной степени комитов эпохи принципата. Их “регионализации” препятствовало и то обстоятельство, что императоры IV в. довольно часто лично возглавляли походы. Тем не менее в официальной ранговой иерархии при константиновой династии армейские магистры были viri clarissimi и comitiva primi ordinis, как и префекты претория 76. При Константиновой династии магистры войск, видимо, чаще входили в консисторий, чем префекты претория, ко-{54}торые из-за службы в регионах часто отсутствовали в императорских резиденциях 77. Однако влияние магистров in praesenti, судя по источникам, было незначительным по сравнению с comites consistoriani: у них запрашивали мнение, главным образом, с точки зрения военной оценки сложных ситуаций. Аммиан (XV. 5. 18), повествуя о срочном собрании консистория по поводу узурпации Сильвана, отметил, что магистра Урзицина туда приглашали только в качестве военного эксперта; политические оценки происшедшему давали лишь гражданские чины, что соответствовало разделению функций по управлению государством. Примечательно, что армейские магистры при перечислении в законе 362 г. присутствующих в консистории, видимо, попали в разряд “et cetera” (CTh. XI. 39. 5), в то время как при Диоклетиане военные участвовали на равных с гражданскими дигнитариями в совете принцепса: admissi ergo iudices pauci et pauci militares (Lact. De mort. 11. 6). В литературе нередко переоценивается общность интересов провинциалов и армии в позднеантичную эпоху, которая якобы представляла собой питательную среду для узурпации; с этой точки зрения трактуются взаимоотношения императоров и магистров войск. Например, Р. Блокли считает, что “император должен был найти равновесие между централизаторскими тенденциями центральной власти (которая включала его самого) и местными интересами военных и провинций. Эта попытка найти равновесие, которое является характерной особенностью политической системы Поздней Римской империи, очевидна в отношениях Констанция II с его генералами” 78. Однако представляется, что начиная с Диоклетиана правительству удалось возвести довольно эффективный барьер как раз между интересами армии и провинциалов. Исследователи с большим основанием отмечают, что интересы военных являются ключом для понимания всего комплекса экономических мер тетрархии, которые надолго определили хозяйственную политику Поздней империи 79. Существенный объем натуральных поставок для армии (военной анноны, лошадей, одежды — CTh. VII. 4; 5; 6; 23; 24), часто без возможности их адэрации, разорительная, особенно для мелких хозяйств, конскрипция (CJ. X. 42. 8; 62. 3; Lact. De mort. 7. 3) {55} уже сами по себе создавали основу того, что “экономические интересы правящего класса, государственной казны, которые были тесно связаны с налогоплатящими coloni и производящими рабами, а также интересы армии находились в устойчивом противоречии друг с другом” 80. В провинциях, несмотря на привилегии и усиленные льготы ветеранам со стороны правительства (предоставление земель, сельскохозяйственного инвентаря, налоговых иммунитетов — CTh. VII. 20. 3; 8; 9) с целью обеспечения резерва пополнения армии 81, складывалась противоречивая ситуация: дети ветеранов всячески уклонялись от наследственной обязанности военной службы (CTh. VII. 22. 2; 13. 1—7), а куриалы от тягот муниципальных повинностей бежали в армию, откуда государство безуспешно изгоняло их на протяжении всего позднеантичного периода. В приграничных районах Диоклетианом фактически был восстановлен, хотя и в модифицированной форме, институт territoria militaria: земли без права отчуждения передавались limitanei, которые существовали на получаемую от государства аннону, но не обрабатывали эти земли сами 82. Частное солдатское землевладение, разрешенное некогда Северами, под действием этих факторов в IV в. начало постепенно свертываться 83. Всеми этими мерами армия и провинциалы противопоставлялись друг другу экономически и в плане социального статуса, и неудивительно, что в источниках речь идет, главным образом, об их противоречиях, нежели об общности интересов. Жалобы провинциального крестьянства на солдатские насилия встречаются уже в архиве Абиннея (Р. Abinn. 27—28). Фемистий повествует о грабежах воинов дунайских фрурий в отношении провинциального населения (Them. Orat. X. 136). Законодательство фиксирует постоянные конфликты из-за незаконного использования военными частных пастбищ (CTh. VII. 7. 3—5), произвол солдат на постоях (CTh. VII. 9; 11). Аммиан (XXII. 4. 7), говоря о правлении Констанция II, отметил: “Ведь в те времена даже воин по отношению к своим был наглецом и грабителем”. Наконец, в нашем распоряжении есть целая анонимная программа IV в. реформирования расходов на армию, столь обременительных для провинциального населения 84. {56} Складыванию отношений зависимости между магистрами войск и солдатами препятствовали в свою очередь ряд добавочных административных мер. Принцип подсудности солдат по гражданским искам президам провинций, установленный Констанцием II (Cth. II. 1. 2), “работал” против популярности магистров как защитников корпоративных воинских интересов. По мнению Ш. Воглер, назначение среднего командного состава армии (Cth. I. 8. 1—3) было именно Констанцием II отнесено к компетенции квестора священного дворца 85, что ставило препозитов и трибунов в зависимость от гражданской администрации, а не от магистров войск. Аммиан в “некрологе” Констанцию II следующим образом суммировал принципы его кадровой политики: “И не один дукс при нем не был повышен в клариссимат. Ведь они были, как мы это сами помним, перфектиссимы, и не прибегал к магистру конницы правитель провинции, и не позволял его вмешательства в гражданские дела. Но все военные и гражданские должностные лица всегда усматривали, по обычаю древнего уважения, вершину всех почестей в префектах претория. Будучи чрезвычайно осмотрительным в обхождении с войсками, он подчас был излишне мелочным оценщиком заслуг, распределяя дворцовые должности в какой-то мере как бы после тщательного взвешивания на весах и никто, случайный или неизвестный, не допускался при нем к руководству чем-либо высокопоставленным при дворе, но совершенно ясно было известно, кто после десятилетия намеревался управлять магистерием оффиций или щедротами (= государственными финансами. — Е. Г.) или чем-либо подобным. И чрезвычайно редко случалось, чтобы кто-то из военных переходил в гражданское управление, и, наоборот, лишь закаленные в боевых делах ставились во главе войск” (Amm. XXI. 12. 2—3). Чем же мотивировался постоянный страх и подозрительность Констанция II в отношении своих военных, несмотря на очевидную эффективность системы правительственного контроля над армией? Думается, Констанций опасался узурпаций, когда в период своего единодержавия он был вынужден прибегнуть в обстановке возникновения нескольких фронтов к возрождению некоторых элементов тетрархии. В самом деле, в период раздела империи между сыновьями Константина I нет сведений о напряженных взаимоотношениях между. Констанцием II и его магистрами; скорее наоборот. И дело здесь, очевидно, не в отсутствии столь {57} детального и современного эпохе источника, каким является Аммиан. Ровные отношения Констанция с его магистрами в 337—350 гг. во многом определялись тем, что он был только августом Востока и уже геополитически его шансы контролировать собственную военную верхушку были неизмеримо выше, нежели в масштабах единой империи. Сыновья Константина I в 337—350 гг. каждый имели собственную администрацию, в том числе и по двое магистров армии, специфицированных по родам войск 86, т.е. уже для этого периода можно говорить о независимых друг от друга западно- и восточно-римской (=ранневизантийской) военной знати позднеантичного типа, изучение которых необходимо в силу разницы исторических судеб римского Запада и Востока, проводить раздельно. В этом смысле итоги кризиса 337 г. просто трудно переоценить: в результате его состоялся первый реальный раздел империи. Сведения о магистрах войск Констанция II на период 337—350 гг. скудны, думается, по той причине, что император неоднократно сам возглавлял походы против персов, а магистры, фактические командующие, находились в его свите. Так, уже в 338 г. Констанций лично предводительствовал экспедицией по реставрации Арсака на армянском престоле 87. В 343 г. он принял участие в кампании в Адиабене 88. Осажденному персами Нисибису он в 346 г. лично направился на помощь 89. Фест сообщает, что при Констанции произошло девять крупных сражений с персами, два из которых состоялись в присутствии императора (Fest. Brev. 27). Обе битвы с участием Констанция (343 и 348 гг.) 90 произошли до восстановления единства империи, и, наоборот, остальные семь после этого. Отсюда не случайно, что информация об одном из первых магистров Констанция II Гермогене появилась в связи с исполнением им самостоятельного поручения императора: в 342 г. ему было приказано отправиться с восточной границы в Константинополь для изгнания оттуда епископа Павла; при попытке сделать это Гермоген погиб (Zos. III. 7. 6; Socr, II. 13). Ровные отношения Констанция II со своими магистрами в известной мере подтверждаются и предоставлением им консулатов, что было, видимо, связано с победами над {58} персами (в 344 г. Боноз или Саллюстий 91; в 347 г. Евсевий). Магистру конницы Гермогену Констанций II подарил дом в Тире (Lib. Ер. 828). Трудно сказать, каковы были взаимоотношения императора с магистром конницы и пехоты Евсевием при его жизни и имел ли он большое влияние на Констанция, который уже после смерти своего магистра женился на его дочери Евсевии (PLRE. I. 300—301; 307—308). Влияние Евсевии на Констанция, засвидетельствованное все же в период объединенной империи, основывалось на сильной любви к ней императора (Aur. Vict. Epit. 42. 20). Персональный налоговый иммунитет, предоставленный в 360 г. имуществу покойного Евсевия (CTh. XI. 1. 1), явился частью императорских милостей по отношению к братьям жены Констанция II: Евсевию (наместник Геллеспонта в 355 г., наместник Вифинии в 356 г. — PLRE. I. 308—309) и Ипатию (сделавшему блестящую карьеру на Западе при Грациане PLRE. I. 448—449), которым их царственный зять даровал суффектный консулат в 359 г. (CLRE. 252—253). Примечательно, что патрициями Констанций их не сделал, да и карьера Евсевия, получившего свои должности, видимо, вскоре после свадьбы императора, была довольно скромной в рамках единой империи для того, чтобы, пользуясь родством, оказывать влияние на формирование политики. Дети ни одного из магистров войск Констанция II, служивших в 337—350 гг. не унаследовали должностей своих отцов. Помимо упомянутых Евсевия и Ипатия, сделавших гражданскую карьеру, нам известен Геркулан, сын магистра конницы Гермогена, дослужившийся только до чина протектора (Amm. XV. 10. 2). Если уже при Константине I законодательство отмечает среди ветеранов бывших протекторов (CTh. VII. 20. 3), то следует признать, что протекторат перестал быть гарантией быстрого продвижения по службе; установка при назначении на высшие военные посты была сделана на персональный профессионализм. Кадровые изменения в армейской верхушке, вызванные действием субъективных факторов, чаще случались в периоды политической нестабильности. Десятилетний период политической нестабильности в течение 50-х гг. IV в. начался не столько самим фактом узурпации Магненция на Западе, сколько открывшимися перспективами и сознательным стремлением Констанция II, отказавшегося признать власть Магненция (Zon. XIII. 7), {59} воссоздать единую империю. Механизм политического равновесия между римским Западом и Востоком, выработанный в ходе кризисов 337 и 340 гг., был нарушен и повлек за собой с неизбежностью новые административные эксперименты, в том числе в сфере военной иерархии. Стремясь не допустить распространения господства Магненция на Иллирик и Италию, Констанций санкционировал узурпации Ветраниона и Непотиана 92, будучи сам занят войной с персами. Обстоятельства провозглашения магистра пехоты Ветраниона 1 марта 350 г. убеждают в том, что Констанций уже в первые недели 350 г. решился на возрождение цезарата. Его сестра Констанция, по Филосторгию (III, 22), убедила Ветраниона провозгласить себя цезарем; император признал его соправителем и выслал инсигнии его достоинства. 15 марта 351 г. Констанций в своем лагере в Сирмии назначил цезарем Галла, своего племянника, и предписал ему охранять Восток от персов. Этот акт ранее (осень 350 г.) проделал и Магненций, наделив цезаратом своего брата Деценция с приказом оборонять рейнскую границу (Aur. Vict. De caes. 42. 2; Zon. XIII. 8). Фактически под давлением военно-политической необходимости возродилась тетрархия, причем Магненций в первые месяцы своего правления был готов признать Констанция auctor imperii 93. Констанций избрал династизм, что привело к гражданской войне. Примечательно, что он при назначении Галла цезарем не адоптивировал последнего, но выдал за него замуж свою сестру (Aur. Vict. De caes. 42. 1; Zon. XIII. 9). На наш взгляд, в применении цезарата Магненций и Констанций II придерживались соответственно моделей Диоклетиана и Константина. При Деценции, лично воевавшем против германцев (Amm. XVI. 12. 4), не засвидетельствован ни один магистр, и, наоборот, известно, что магистры Гайзон и Ромул сражались вместе с Магненцием при Мурзе (Zos. II. 52. 2); Деценций не имел при себе и наставников из префектов претория, т.е., был цезарем диоклетианова типа. Констанций определил цезарю Галлу в качестве советника и фактического командующего войсками Востока магистра конница Урзицина 94. Тем самым, по сути дела, был создан первый региональный магистерий — magisterium militum per Orientem 95. А. Демандт под-{60}черкивает, что полномочия Урзицина как регионального магистра при цезаре Галле имели “импровизаторский характер”, а это “отделяет его от регионального генерала в более позднем смысле, чьей задачей является длительный надзор за угрожаемой областью” 96. Однако развитие регионального магистерия как государственного института в плане определения задач и объема компетенций началось практически одновременно с его учреждением. Сведений о территориальном ограничении полномочий магистра Востока нет, но можно предположить, что его власть распространялась на тот же регион, который был подвластен цезарю Галлу и, соответственно, префекту Востока. Видимо, сюда включались все области, подконтрольные Констанцию в период разделенной империи, в том числе Фракия и Малая Скифия, перешедшие к Констанцию после убийства Далмация, что, в свою очередь, объясняет длительное отсутствие упоминаний о фракийском магистерии. В региональном магистерии прекращается спецификация командования по родам войск: и пехота, и конница подчиняются одному магистру армии. Наконец, очевидно, между 351 и 354 гг. региональный магистерий получает свой оффикий. Это следует из того факта, что в 354 (353?) г. Констанцием на имя префектов претория адресуются один за другим три закона, регулирующих статус чиновников из оффикиев магистров войск (CTh. VIII. 7. 4—6). Возможно, следует говорить о преобразовании (расширении?) прежних оффикиев магистров конницы или пехоты. Несомненно то, что усложнение функций региональных магистров все в большей мере (особенно, после исчезновения цезарата) превращало их в магистратуры. Носителей этих рангов уже довольно трудно считать просто высшими офицерами-полководцами, они превращались в крупных региональных администраторов, которым делегировалась определенная доля публичной власти. Думается, что учреждение региональных магистериев (за созданием восточного, в 356 г. последовало введение галльского магистерия 97) было вызвано не только сложным военным положением на Востоке и в Галлии, оно служило важным средством в политической концепции Констанция II: не дать возродиться цезарату диоклетианова типа и обеспечить равновесие в регионах ставшей единой империи между цезарями, префектами претория и магистрами войск. Наиболее отчетливо это проявилось в период пребывания в Галлии цезаря Юлиана. Юлиан должен был, по мысли Констанция, исполнять по преимуществу функции представительства правящего дома в Галлии; {61} реальная же власть была вручена префектам претория и магистрам войск. По Зосиму (III. 2. 2), отправив Юлиана в Галлию, Констанций “послал с ним Маркелла и Саллюстия, доверив там управление им, а не цезарю”. Префект Галлии Флоренций на попытку вмешательства Юлиана в дела гражданского управления ответил, что император ему предоставил верховную власть в регионе (Amm. XVII. 3. 4). За время пребывания Юлиана в Галлии Констанций II ежегодно сменял магистров войск, сопровождавших цезаря (Урзицин — 355— 56 гг.; Маркелл — 356—357 гг.; Север — 357—358 гг.; Лупицин — 359—360 гг.; Гомоарий — 360—361 гг.). Эту систему защиты императора от сговора между цезарем и магистрами армии можно объяснить следующим. 7 сентября 355 г. был убит Сильван, первым из магистров войск поздней античности (Ветранион в этом случае не в счет, поскольку его акция во многом была спланирована самим Констанцием) узурпировавший власть; 6 ноября 355 г. Констанций II провозгласил Юлиана цезарем 98. Император опасался, как бы другие магистры не последовали примеру Сильвана. Этот наиболее свежий образчик узурпации дополнялся, на наш взгляд, своеобразным раздражением императора на Урзицина, три года прослужившего при цезаре Галле. Очевидно, Аммиан в известной мере сгустил краски, намекая на то, что Констанций подозревал Урзицина в стремлении к узурпации. Раздражение императора, думается, обусловливалось тем, что Урзицин, исполняя свои обязанности при Галле, не сделал ничего для предотвращения роста самостоятельности последнего на Востоке и даже не донес на него. Причина же оговоров Урзицина Констанцию была не менее ясна, чем Аммиану: могущественному препозиту священной опочивальни Евсевию Урзицин отказался подарить свой дом в Антиохии (Amm. XVIII. 4. 3). В определенном смысле Констанция более устраивал при цезарях не политически нейтральный профессионал, а надсмотрщик из военных, как Лупицин и Гомоарий (PLRE. I. 520; 397). Благоволение Констанция к Барбациону основывалось на шпионаже и регулярных доносах последнего на цезаря Галла (Amm. XVIII. 3. 6); отсюда и назначение Барбациона, несмотря на слабые профессиональные качества, преемником магистра пехоты Сильвана (Amm. XVI. 11. 2—15). Только преданностью можно объяснить долголетнее (351—361 гг.?) пребывание на посту презентального магистра конницы Арбициона, которого (единственного из своих магистров войск 351—361 гг.) Констанций, видимо, за войну с Магненцием сделал в 355 г. консулом (CLRE. 245). {62} Надежность системы контроля над магистрами войск и их лояльность императору отразилась также в том, что Юлиан, планируя 99 узурпацию, искал поддержки не у офицерства, а у солдат. Уже цезарю Галлу, отправившемуся по вызову Констанция, фиваидские легионы через депутатов обещали верность и поддержку (Amm. XIV. 11. 15), одновременно продемонстрировав императору живучесть среди военных стремлений к возрождению тетрархии. Юлиан завоевывал авторитет у армии не только своими военными успехами, но стремился установить персональную связь между собой, солдатами и провинциалами даже ценой публичного компрометирования высших гражданских властей. Так, в споре с префектом Галлии Флоренцием Юлиан доказывал ему, что сумма трибута превышает государственные потребности (Amm. XVII. 3. 4). Заинтересованность Юлиана в их поддержке почувствовали рассчитывавшие на повышения и награды простые солдаты (Amm. XX. 5. 8), т.е. начала складываться тенденция политизации западноримской (в данном случае галльской) армии с неизбежным противопоставлением ее восточноримским войскам Констанция II. Юлиан резко форсировал эту тенденцию, нагнетая недовольство солдат приказом Констанция двинуться на Восток для войны с персами (Amm. XX. 4. 4—11). Следствием узурпации Юлиана стало не просто назначение им нового командования галльской армии, но выдвижение на магистерские посты офицеров средних рангов; таким образом новый император рассчитывался с войсками, кроме традиционного донатива (Amm. XX. 4. 18), за поддержку. Германец Невитта, бывший препозитом кавалерийской турмы (Amm. XVII. 6. 3), стал магистром конницы Галлии (Amm. XXI. 8. 1—3). Флавий Иовин, ставший преемником смещенного магистра Иллирика Луциллиана (Amm. XXII. 3. 1), видимо, до узурпации Юлиана также относился к офицерам среднего командного звена. Результатом политизации галльской армии и стремления Юлиана не восстанавливать против себя восточные войска умершего Констанция стало неизбежное нарушение политического равновесия в пользу военных 100. Новый император расправился только с наиболее одиозными фигурами гражданского управления прежнего режима, не наказав ни {63} одного военного и не сместив магистров Констанция Агилона и Арбициона. Оба магистра были, наряду с Невиттой и Иовиным, привлечены к участию в судебном расследовании деятельности гражданской верхушки Констанция, демонстрируя тем самым, по замыслу императора, единство армии империи и непричастность офицерства к злоупотреблениям придворных; пропагандистский характер этой акции очевиден. Примечательно, что на заседаниях трибунала присутствовали трибуны легионов (Amm. XXI. 3. 1—2). В 362 г. Юлиан декларировал примат военных в государстве: In rebus prima militia est (CTh. VI. 26. 1). Этой декларацией и предоставлением Невитте консулата на 362 г., видимо, связанных с подготовкой персидской кампании, заигрывания Юлиана с армией ограничились. В текущих делах управления империей Юлиан имел дело со сваей гражданской верхушкой; военным же он не адресовал ни одного закона 101. Консулом на 363 г. он назначил вместе с собой префекта Галлии Саллюстия; Аммиан особо подчеркнул почетность этого акта (Amm. XXIII. 1, 1). При назначении после отставки Агилона и Арбициона командования восточной армии Юлиан, очевидно, стремился избежать ненужных осложнений и ориентировался на не служившее в Галлии в пору его цезарата офицерство Констанция II. Преемниками Агилона и Арбициона на постах магистров пехоты и конницы in praesenti стали Виктор и Гормизда; в ходе персидской кампании в ранг магистра был произведен Аринфей. В том, что они не были римлянами, угадывается желание Юлиана оградить себя от узурпации. Симметрия западно- и восточноримской военной верхушкй сразу выявилась после гибели Юлиана, продемонстрировав противоположность их уже сложившихся политических ориентаций: “... собравшиеся предводители войска, призвав командиров легионов и турм, совещались относительно избрания принцепса. И раздираемые бурными страстями Аринфей и Виктор и оставшиеся из придворных Констанция изыскивали кого-нибудь подходящего из своей партии; со своей стороны Невитта и Дагалаиф и галльская знать искали такого мужа из своих соратников” (Amm. XXV. 4. 1—2). Взаимное неприятие на основе осознания себя сформировавшимися целостными структурами западно- и восточноримские военные обнаружили и в ряде инцидентов уже после избрания августом Иовиана. Антиюлиановская кадровая политика Иовиана позволяет предположить, что новый император был ставленником “восточной партии”, начав свою службу, как и его отец Варрониан, при Констанции II (PLRE. I. 461; 946). Всякие сведения о Невитте, {64} военном лидере “западной партии”, исчезают из источников сразу после избрания Иовиана, очевидно, не подтвердившего его магистерий. Вслед за отставкой Невитты Иовиан решил отстранить и магистра конницы Галлии Иовина, предложив трибуну гентилов Малариху принять полномочия галльского магистерия. Маларих демонстративно отказался от предложенного ему поста (Amm. XXV. 8. 11), а тесть Иовиана Луциллиан, бывший при Констанции магистром Иллирика, смещенный Юлианом, но вновь восстановленный своим зятем в этой должности, был убит в Ремах солдатами, отказавшимися поверить в гибель Юлиана (Amm. XXV. 10. Поэтому в производстве Дагалаифа в магистры конницы (Amm. XXVI. 5. 2), думается, следует видеть стремление Иовиана успокоить западноримские войска. После неожиданной смерти Иовиана вновь к жизни был вызван выборный механизм potestatum civilium militiaeque rectores (Amm. XXVI. 1. 3), вновь проявилось соперничество высших чинов Запада и Востока. “Западная партия” предложила вначале трибуна первой схолы скутариев Эквиция; “восточная партия” — родственника Иовиана Януария (Amm. XXVI. l. 4). Обе кандидатуры были отклонены под тем предлогом, что один был слишком неотесан и необразован для императорского достоинства, другой в этот момент находился далеко. В конце концов это противостояние увенчалось компромиссом: императором стал трибун второй схолы скутариев Валентиниан. Западную сторону Валентиниан устраивал как потомственный западноримский офицер, сын военного комита Британии Грациана, имущество которого конфисковал Констанций II за то, что Грациан принял в своем поместье Магненция (Amm. XXX. 7. 2—3). Восточным римлянам в его биографии импонировало то, что Юлиан изгнал Валентиниана как христианина со службы (Soz. VI. 6. 3—6; Socr. IV. 1), а Иовиан не только восстановил его в ранге (Zon. XIII. 15), но и поручил сопровождать своего тестя Луциллиана на Запад (Amm. XXV. 10. 10). В основе компромисса, видимо, лежало соглашение высших должностных лиц Запада и Востока о том, что новый император изберет себе соправителя. По Зосиму (IV. I. 2), Валентиниана к назначению соправителя склонила армия и ближайшие сподвижники ((( (( ((((((((((( ((( ((( ((((( (((( ((((( ((((((((((). Филосторгий сообщает (VIII. 8), что патрикий Датиан, влиятельнейший советник Констанция II, рекомендовал письмом префекту Саллюстию, Аринфею и Дагалаифу избрать императором Валентиниана. Очевидно, в послании Датиана, хорошо знавшего кадры армии и бюрократии (даже то, что Валент был братом Валентиниана), содержались план и условия компромисса обеим сторонам: раздел империи по парадигме Констант — Констанций II. Аммиан своеоб-{65}разно подтверждает эту версию уже тем, что энергично пытается ее опровергнуть. По его мнению, ошибаются те (nonnulli existimarunt), кто полагает, что свободное волеизъявление войск относительно немедленного избрания второго императора манипулировалось кучкой подкупленных (paucis corruptis) лиц (Amm. XXVI. 2. 4). Думается, что Аммиан, живя и сочиняя свой труд в Риме, будучи вынужденным отражать западную версию (ни один из латиноязычных источников не говорит о письме-рекомендации Датиана) избрания Валентиниана преувеличением политического сознания рядовой армейской массы, полемизирует с восточноримской, более реалистичной, версией. Фемистий например (со всеми скидками на жанр его панегирика) заметил по этому поводу: “Не думайте, о благородные, что воины являются господами такого хиротонирования, но свыше спустился приговор, свыше исполнилось провозглашение“ (Them. Or. VI. 73). Однако в другом месте Аммиан приводит данные о том, что настрой войск на избрание Валентиниана поддерживался Эквицием (любопытная метаморфоза для недавно отставленного кандидата на престол) и Львом, adhuc sub Dagalaifo magistro equitum rationes numerorum militarium tractans (Amm. XXVI. 4. 1—2). В целом сведения Аммиана об избрании всех императоров в период 353—378 гг. показывают, что основная часть армии, т.е. солдатский и младший офицерский состав, лишь одобряла уже сделанный (в том числе и в спланированной Юлианом узурпации) выбор, ни разу не отклонив кандидата, предложенного имперской верхушкой 102. С другой стороны, вряд ли приходится сомневаться в том, что только войско, как собрание римских граждан, в целом обладало правом формальной аккламации, без которой избрание императора было недействительным 103. В историографии давно ведется полемика о трактовке ряда мест панегирика Симмаха по поводу пятилетнего юбилея правления Валентиниана I. Особенно по поводу фразы: emeritum bellis virum castrensis senatus adscivit (Symm. Or. I. 9). И. Штрауб полагал, что это единственное свидетельство об отказе сената от прав на участие в выборе императора, которые перешли к войску 104. Наметилось понимание лексемы castrensis senatus как всего римского войска, избравшего в 364 г. Валентиниана императором. {66} О.Трайтингер счел такое отождествление невозможным, предложив под castrensis senatus понимать совет высших гражданских и военных чинов 105. А. Альфельди также выразил, сомнение в трактовке И. Штрауба, попытавшись понять, что заставило Симмаха произнести предательский по отношению к римскому сенату пассаж: “Такие допущения делались сенаторами только под давлением. Нормальным для них было презирать реальный баланс власти и продолжать распевать старую, сладкую песню. И в определенном отношении они были правы, делая так. Это был век, в котором абстрактная теория одерживала триумф над реальностью” 106. Недавно Ф. дель Кикка и А. Пабст категорично отвергли тезис О. Трайтингера, указав на то, что весь контекст девятой главы панегирика противоречит этому 107. На наш взгляд, Симмах в своей искусно построенной речи позволил себе тонко съязвить в адрес императора, чьи отношения с сенатом были довольно прохладными. Опровергая упорный слух о борьбе факций (murmura factionum) после смерти Иовиана и неприятное для Валентиниана утверждение о том, что его избрание было делом немногих (Symm. Or. I. 8: “следовательно, ты был сохранен решением множества, чтобы никто не бормотал, что ты был выхвачен предварительным решением немногих”), Симмах по сути дела повторил ту же версию избрания Валентиниана, но в облагораживающих ее категориях конституционно-государственной теории. Согласно последней, вся масса римского войска — это народное собрание (digna comitia imperii) свободнорожденных, свободным волеизъявлением (liberi decernebant) избирающих себе принцепса, но одновременно они являются армией (armati), определяющей себе полководца (ducem deligere). Но по конституционным нормам до вынесения вопроса на народное собрание его должен одобрить сенат. Отсюда у Симмаха: до назначенного дня комиций (concilii dies certus) “ты был избран императором теми, которые (все) обдумали” (Symm. Or. I. 8), а “лагерный сенат одобрил 108 заслуженного в войнах мужа” (Or. I. 9). Поэтому считаем, что отожде-{67}ствление castrensis senatus со всей армией неправомерно; это скорее те самые pauci, или, пользуясь выражением Аммиана, potestatum civilium militiaeque rectores. Таким образом, бесплодность борьбы за реальный политический универсализм при отсутствии легитимного лидера подсказала правящим кругам Запада и Востока верный выход из сложной ситуации: 1) фактический раздел империи на два самостоятельных государства, 2) сохранение идеи универсализма римского мира только в качестве категории политической идеологии, 3) верность принципам константиновой конституции в каждой из частей империи. Механизм уравновешивания властей константиновой конституции в ходе кризиса 363—364 гг. обнаружил свою жизнеспособность, явившись гарантом дальнейшего существования позднеантичного типа служилой имперской аристократии и позднеантичной формы монархии. Не случайно цезарат в ходе этого кризиса не возродился, а регенерировалась (но не возникла!) модель Augusti pari iure. Каждый из них имел собственную администрацию, в том числе военную. Началась эпоха ранневизантийской государственности и ее военной знати. В бурный период единой империи 351—364 гг. так же, как и в 337—351 гг. не прослеживается ни одного случая преемственности магистерских постов по фамильному признаку, хотя и зафиксирована устойчивая тенденция к формированию наследственных офицерских кланов. Помимо упомянутых линьяжей Грациан — Валентиниан, Валент; Варрониан — Иовиан, имеются сведения о детях магистра конницы Урзицина, служивших при Констанции II офицерами (Amm. XXXI. 13. 8), но так и не поднявшихся до высот военной иерархии. Вполне вероятно, что Констанций лично препятствовал монополизации армейских магистериев; во всяком случае, такой вывод напрашивается из “некролога” Аммиана, отмечавшего тщательное изучение императором кандидатур на высшие административные должности (Amm. XXI. 12. 2—3). Примечательно, что не формировались семьи офицеров (например, Магненций, Сильван — Amm. XV. 5. 16; 5. 33) варварского происхождения. Не исключено, что причиной этого были сравнительно поздние браки варваров, которые свою молодость посвящали по преимуществу службе и возможностям обогащения на ней. Достаточно показателен в этом плане брак Агилона с дочерью Араксия, префекта Константинополя при Прокопии, Ветианой, который состоялся уже после отставки Агилона с магистерского поста; это следует уже из того, что Ветиана осталась вдовой в юном возрасте (PLRE. I. 954; 94). Судя по источникам, магистры Констанция, Юлиана и Иовиана были людьми не только невысокого (чаще даже {68} низкого; Ветранион, например, был необразованным — Aur. Vict. De caes. 41. 26) социального происхождения, но и не обладали значительными имуществами. Исключение в этом плане составляет только Сабиниан, магистр конницы Востока в 359—360 гг. (Amm. XVIII. 5. 5: bene numatus). Евсевий и Урзицин имели дома в Антиохии (PLRE. I. 308; Amm. XVIII. 4. 3), хотя считать их куриалами нет оснований. Констанций за преданность “подкармливал” своих магистров: дарил дома (Lib. Ер. 828), позволял обогащаться на конфискациях (Агат. XVI. 6. 1). Ветранион после сложения императорских инсигний удалился в Прусу (PLRE. I. 954), где, видимо, император подарил ему поместье. Барбациону была передана часть имущества Сильвана: рабы и, видимо, какая-то утварь (Amm. XVIII. 3. 2). Аммиан рассказывает, что при дворе Констанция царило вечное ожидание поживы среди гражданских и военных должностных лиц; в числе последних особенно выделялся Арбицион (Amm. XVI. 8. 13). На отказ служить Прокопию узурпатор приказал конфисковать богатое убранство дома Арбициона, чем оставил последнего без средств к существованию (Amm. XXVI. 8. 13). Все это позволяет утверждать, что магистры войск при Константиновой династии, если и обладали недвижимостью, то вряд ли были сколь-нибудь заметными землевладельцами, а следовательно, их богатство не позволяло им содержать собственные вооруженные свиты и оказывать тем самым давление на правительство или на гражданские властные структуры в провинциях в личных и корпоративных интересах. Необходимо несколько уточнить термин “собственные вооруженные свиты”, являющийся важным в анкете военной знати, предложенной А. Демандтом. Как мы видели, он, хотя и не привел их вероятную численность, считал их достаточными для проведения независимых акций и противодействия властям. Такие свиты состояли издавна (как, например, у народного трибуна Клодия) из клиентов и, реже, вооруженных рабов. Прислуга из рабов у военной верхушки, конечно, была, и количество ее зависело не только от богатства высших офицеров, но и, от связанных с их служебным положением особенностей. Магистры войск имели резиденции в преториях, там же и проживали. Претории охранялись регулярными солдатами, откомандированными в качестве оффикиев магистрам и, следовательно, необходимости в специальной вооруженной страже из рабов не было. С другой стороны, сомнительно, чтобы у армейских магистров, выслужившихся из солдат или младших офицеров, складывалась своя обширная клиентура и прежде всего потому, что военная знать в первой половине IV в. не конституировалась в качестве узкого социального слоя, но стала в результате реформ {69} Константина открытой по характеру высшей административной группой военной организации. {70}
<< | >>
Источник: Е. П. Глушанин. Военная знать ранней Византии. 1991

Еще по теме ГЕНЕЗИС ПОЗДНЕАНТИЧНОЙ ВОЕННОЙ ЗНАТИ:

  1. ДЖЕНТИЛЕ Дж. - см. НЕОГЕГЕЛЬЯНСТВО ДИЛЬТЕЙ В. - см. ГЕРМЕНЕВТИКА
  2. ЭВОЛЮЦИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ИСКУССТВА И ФИЛОСОФИИ Ю. Н. Давыдов
  3. КОММЕНТАРИИ
  4. ГЛАВА 2 Кам и его ритуальные атрибуты
  5. ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. ГЕНЕЗИС ПОЗДНЕАНТИЧНОЙ ВОЕННОЙ ЗНАТИ
  8. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -